Охота Невидимки

Я стоял под дверью, упираясь в неё лбом. Мои пальцы бездумно теребили и без того взъерошенные волосы. И мне было плохо. Очень плохо! — Люс, малыш, открой! Я готов был встать на колени, я готов был унизиться. И ещё — я ненавидел себя. Ведь Топаз сразу сказал, что таким его сделал я и ничто во мне не сопротивлялось этому утверждению. Что ж, его мелкая, но справедливая месть удалась — Люс теперь точно не захочет меня больше видеть. — Лю-ю-юс! — почти простонал я. — Эд, прошу тебя, уйди. Не мучай ни меня, ни себя. Ответил. Он мне ответил! И назвал на «ты»! Уже хорошо. Я прижался к деревянной поверхности, ощущая руками её теплоту. Но мне было нужно живое тепло Люса, а он был разочарован моим поведением. И теперь — я здесь, а он — там. И мы оба страдаем. — Люс, не дури, — шепнул я очень тихо, зная, что он все равно меня слышит. — Ты же видел — Топаз сразу вел себя так. И я уже вышвырнул его. Ты не так всё понял, мальчик мой. Люс! — почти в отчаянии прокричал я, что есть сил ударив кулаком по разделявшей нас преграде. — Эд, ты взрослый человек, — донеслось с другой стороны двери. — К тому же — Милорд, «Ваша Милость». И потому волен жить так, как считаешь нужным. А я, — его голос дрогнул, — всего лишь обуза, которая перестанет докучать тебе, как только вернется господин Мортон. — Прекрати! — От его слов я взорвался. — Ничего я не волен! Я вышибу к чертям собачьим эту треклятую дверь, если ты немедленно мне не откроешь! Люс! Малыш! Но он не ответил. И тогда я в бессилии снова замолотил кулаками по твердому как камень дереву. — Что, талантливый гость капризничает, Ваша Милость? — Да чтоб тебя! — выругался я на конюха, который неожиданно подобрался ко мне слишком близко. — Вот что бывает, — мой грелюшон смачно откусил огромный кусок (как только не подавился?!) от наливного яблока, которое держал в руке, — когда Милорд не там ищет ласку, удовольствие и понимание. — Пшёл вон! — вызверился я, испытывая огромную радость, что, кажется, сделал больно своей пассии, стремительно переходившей в разряд «бывших». — Убирайся! — проорал я ему вслед, а потом уселся, прижимаясь спиной к бездушному дереву. — Люс, малыш, — позвал я тихо, понимая, что юноша до сих пор стоит за дверью, а значит слышит меня. — Ты же понимаешь, мальчик мой, что я не уйду; что буду и дальше сидеть здесь — пока не откроешь. И умру под твоей дверью, — я блаженно закрыл глаза, представляя себе его безудержные рыдания над моим телом. И — о чудо! — в ночной тишине раздался звук отодвигаемого засова. Дверь распахнулась и я ввалился внутрь прямо к ногам ахнувшего от неожиданности Люса. Волна безудержного счастья окатила меня, словно я в одиночку выпил бутылку любимого рейнского, хотя я не пил в этот вечер. Ни капли! Один только вид молчаливого и грустного юноши разбудил в моей душе бурю восторга и… желания. Но я никак не мог произнести эти заветные шесть букв. Мне было тяжело, я не привык… любить. — Мальчик мой! — Вот и свершилось. Я все так же сидел на полу, но мне было хорошо и я улыбался. — О чём ты хотел поговорить, Эд? — Люс с горечью посмотрел на меня. — Говори и… — Я не уйду, — чувствуя себя мерзавцем, я поднялся и подошел к нему. — Прошу тебя — не гони меня! Но он лишь тряхнул головой, упрямо сжал губы и отвернулся к стене, пряча глаза. — Малыш, — я протянул к нему свои ладони, не смея коснуться. Но потом я все же сделал это, прикоснувшись к его плечам осторожно, словно боясь спугнуть. Люс вздрогнул и, хотя и не выплеснул мне свою обиду в лицо, но так и не повернулся ко мне. Тогда я уже смелее обнял его, всем телом прижимаясь к его изящной спине, и тихо, чтобы не нарушить блаженное состояние, разливающееся в моей груди, спросил: — Хочешь, завтра я собственноручно высеку всех слуг? — Зачем? — Люс удивленно вскинул голову. Близко. Снова — опасно близко. И он даже не предпринял ни единой попытки меня оттолкнуть! — Чтобы в следующий раз им не захотелось пускать к нам кого попало, — ответил я, с радостью понимая, что он сдаётся. — Разве можно вот так, не разбираясь, наказывать людей? — возмутился Люс, опять отворачиваясь и пряча глаза. — Хорошо, не хочешь — не буду, — прошептал я, улыбаясь, как счастливый идиот. Затем мягко, но непреклонно развернув его лицом к себе, я попросил: — Люс, мальчик мой, посмотри на меня. — Так? — Он вздохнул. Потом медленно поднял на меня синеющий взгляд, в котором застыла какая-то безнадежность, странная доверчивость и… неожиданная любовь, внезапно согревшая мне душу и сердце. — Да. — Взяв его за подбородок, я осторожно приблизил свой рот к его губам и приник, обдавая их своим разгоряченным дыханием. Люс вздрогнул и отшатнулся. На его раскрасневшемся лице я отчетливо увидел следы борьбы. Но потом, словно что-то решив для себя, он сам прильнул ко мне, и я ощутил солоноватый вкус его нежных, до этой минуты не целованных губ. Это было блаженством. Мои руки и губы, не встречая сопротивления, гладили и целовали спину, плечи, шею и грудь моего желанного засранца. В голове мутилось, я уже мало что соображал, стягивая с себя дуплет и рубашку и отбрасывая их на середину комнаты. Люс же стоял явно растерянный и теребил ворот рубахи, не понимая — снять ее, или оставить всё как есть. Улыбнувшись, я подумал: «Ах ты моя милая невинность!» и очень нежно и спокойно, чтобы не напугать юношу своей прорвавшейся страстью, потянул подол его рубахи вверх. — Смелей, малыш, — шепнул я, снова прижимаясь губами к его губам. — Больше всего на свете я мечтаю увидеть тебя без одежды. Сдавленно простонав, он ответил на мой поцелуй и наконец-то поддался, позволив мне освободить себя от ненужного более препятствия. Все! Сердце ухнуло у меня в груди и сил сдерживаться не осталось совсем. Теперь я целовал Люса требовательно, жарко и страстно, сжимая его полуобнаженное тело в своих объятиях, ощущая, как он все сильнее льнет, выгибаясь навстречу и содрогаясь в моих руках. «Мальчик мой!» — я счастливо рассмеялся, взяв его лицо в свои ладони и глядя в блестящие глаза, полные желания, неги и страсти. И вновь — поцелуи, и вот мы уже не просто целуемся, а, забыв обо всем на свете, откровенно и несдержанно впиваемся друг в друга губами и пальцами… Но тут Люс неожиданно рванулся и что есть сил меня оттолкнул. — Что случилось? — я был так сильно поражен, что долго не мог опомниться, ошалело наблюдая, как возбужденный и полуголый Люс отступает вглубь комнаты и обессиленно опускается на край разобранной кровати, закрывая лицо руками. — Малыш, в чём дело? — прошептал я, еще не веря, что подобное блаженство может закончиться вот так — ничем. Почему он так поступает? Ведь я же его… люблю. — Я чем-то тебя обидел, моя радость? — Моя радость? — Люс вдруг отнял от лица ладони. — Мой мальчик. Малыш… Скольких ты называл так, Эд? — Многих, — честно признался я, начиная сердится. Какого черта он вообще думает об этом в такую минуту? Почему так холодно говорит, почти не глядя на меня? Зачем сейчас наказывает нас обоих? — Я не хочу быть одним из многих! — Люс поднялся и скрестил руки на груди, словно пытался отгородиться от устремленного к нему взора. — Я никогда не стану твоей очередной забавой! — А твой хрен с тобой не согласен. — Ярость кипела во мне, а он даже не пытался её успокоить. — Он, кажется, совсем не против, чтобы я снова его как следует позабавил, — растянул я губы в сальной ухмылке. — Пусть так, — Люс с достоинством выдержал мое неприкрытое хамство. — Но мне не интересен человек, распаляющий себя направо и налево. Я не собираюсь страдать от того, — он дернул подбородком и сверкнул глазами, — что связал свою жизнь с распутником! — С распутником?! — Я с трудом мог дышать, но внезапно чувства во мне точно застыли, и в кристально чистой от каких-либо эмоций голове возникла мысль. — Хорошо, — я кивнул, — будь по-твоему! Поймаешь Фарлингского Зверя — надену пояс целомудрия, посажу себя на цепь и до конца жизни буду сидеть на ней подле тебя! Высказавшись, я рубанул по спинке кровати ладонью и, подхватив дуплет и рубаху, вышел из его комнаты, громко хлопнув дверью. И сразу наткнулся на конюха, по-прежнему проявляющему неумеренный интерес к моим сердечным делам. Сграбастав своего «бывшего» в охапку и хорошенько тряхнув для острастки, я прижал его к стене и прошипел: — Узнаю, что это ты, милый, провёл Топаза в замок — засеку до кровавых соплей!