Охота Невидимки

Завтрак прошёл в полном молчании. Сидя напротив Люса, я с остервенением рвал хлеб и, выхватывая с его помощью сочные мясные куски, мрачно отправлял их в рот. Иногда кусок падал обратно в блюдо, и тогда я, чертыхаясь, лез туда пальцами, с какой-то злостью пихая его в себя и запивая отборным пивом. Люс сидел, понурив голову и, что называется, «клевал» по чуть-чуть. «Сосунок! — Я было собрался в ярости проехаться по нему, но отказался от этой идеи. Шестнадцатилетний сопляк — он и есть сопляк. Пускай сначала дорастёт до нормальных любовных отношений. — Интересно, — думал я, — в какой глухомани воспитывался этот паршивец, до сих пор верящий в фей?»  И тут он попытался подать голос: — Эд…  — И замолчал. Еле сдержавшись, я довольно холодно посмотрел в его сторону, вложив в свой взгляд как можно больше безразличия (хотя, думаю, мне это не удалось) и презрения. Люс поперхнулся и побледнел еще больше. «Так тебе!» — злорадствовало моё поруганное самолюбие. Но вдруг я задумался: — А если он сейчас попросит прощения и припадёт к моей груди?» Впрочем, я почти сразу пожалел о своем смятении. В сердце опять проснулась обида, а с ней и понимание, что всё-таки я  эгоист, и даже любовь во мне отравлена этим ядом. «Конечно, я прощу тебя, малыш, если ты сам придёшь ко мне мириться. От меня тебе подобного не дождаться!» — эта мысль меня несколько успокоила. Наконец, насытившись, я поднялся и, демонстративно не замечая паршивца, отправился по делам, краем глаза уловив, как горестно задрожал его подбородок. «Обиделся он, видите ли. Ничего, ничего! Ты ещё узнаешь, что это такое — быть у меня в опале!» И целый день мы с ним не виделись.

***

Все утро мы с моими орлами таскались по Оружейной в тщетной попытке обнаружить нож убийцы. После, оставив их и дальше заглядывать в вонючие закоулки и тупики, я поехал к ожидавшим меня в ратуше членам городского совета, чтобы переговорить с ними об отчёте королю. Я даже не сомневался, что Величество навряд ли будет читать их высокопарные бредни, но это было не поводом портить отношения со старыми пердунами. Ибо в их карманах имелись тугие кошели, из которых на городские нужды выделялось энное количество звонкого металла, весьма помогающего с толком проводить в этом городе дни моей зрелости. Покончив с бумагами, я велел через одного из стражников передать своим ловчим приказ поднимать кабана, который повадился портить крестьянские наделы, разбросанные за городскими стенами. Следует заметить, у меня скопилось довольно много жалоб на этого матёрого борова, но раньше руки всё никак не доходили до этого. Слишком хорошим было пенное пиво в «Бездонном бочонке», слишком стройными ноги у конюха и слишком азартной — игра в кости, в которой мне, к тому же, довольно часто везло. Но сегодня, пытаясь забыться после событий минувший ночи, я преследовал свинтуса до самой излучины нашей речушки, где и прикончил его, загнав в узкую расселину под одобрительные возгласы ловчих. Потом мой повар славно его поджарил, оставив огромные окорока для соления. После чего, вдоволь наевшись и отведав горячо любимой рубиновой жидкости, я вернулся домой — сытым, довольным и… любящим. — Милорд желает что-нибудь? — спросил встретивший меня старый слуга, который помнил «Мою Светлость» еще ребенком. — Милорд желает знать, где этот… — я замолк, подыскивая слово поглумливей. — Ваш подопечный. Люс, — дипломатично подсказал добрый старик. — С утра он уехал на Мышке в собор; весь день отсутствовал и вернулся лишь вечером. А сейчас, наверное, трапезничает с нашим конюхом на конюшне. — С конюхом? — Сердце опять взорвалось обидой. Какого черта на конюшне, с покинутым грелюшоном, а не здесь, не со мной?.. — Какая дружба у них, однако! — заметил я, едва не лопаясь от скопления яда. — Прямо позавидуешь! Хотя, как видно, быстрое продвижение из грязи в князи не гарантирует, что свинья опять не попытается попасть в место, привычное для себя. — Напрасно, Милорд, — старик взглянул на меня с упреком, — Люс — очень воспитанный и серьёзный молодой человек. — Свободен! — Не желая спорить, я отпустил его взмахом ладони. — И не забудь известить, когда этот воспитанный и серьезный щенок наконец-то соизволит подняться в свою комнату. Лишь под утро мне доложили, что Люс только что вернулся к себе и теперь почивает. В тот день я никуда не собирался и поэтому приказал накрыть стол к трапезе, как только этот проснётся. В результате меня позвали к столу в ту пору, когда в иное время я бывал уже весьма сильно пьян. Спустившись, я обнаружил в трапезной Люса и конюха, которые о чем-то жарко перешептывались и, кажется, даже немного спорили. Увидев меня, они испуганно отпрянули друг от друга, словно нашкодившие мальчишки, родив в моей измученной душе нехорошие подозрения. Теперь делом чести стало проследить за ними. Вскоре я с удивлением обнаружил, что эти двое проводят вместе немало времени, когда Люс не занят работами в соборе. К тому же мой недалекий грелюшон зачем-то раздобыл ему кучу женских тряпок. После этого открытия я опустился до банального ревнивого подглядывания, весьма быстро (к собственному облегчению) выяснив, что они — не любовники. Но их длительные переговоры наводили на невеселую мысль, что отныне мои кости сияют кристальным блеском и первозданной чистотой, хотя женские наряды в подобное объяснение никак не укладывались. Всё это привело к тому, что я забыл и про стройные ноги конюха, и про своих городских милашек, которые мужественно попытались утешить меня в страданиях, но, поняв, что мне нет никакого дела до их жарких прелестей, перестали вспоминать обо мне. Да и самому мне уже не хотелось лживых слов и наигранных отношений. Я всё время вспоминал искренние ласки и поцелуи этого, терпеливо ожидая, когда он наконец-то перестанет дуться и возьмется за ум.

***

Люс так и продолжал разрываться между ангелочками на фресках и ночными переговорами с моим бывшим любовником, которые в последнее время стали здорово меня беспокоить, когда в замок неожиданно нагрянул вернувшийся из отъезда главный городской меценат. — Эдмунд, мой друг! — начал он свою подхалимскую песнь. — Какое счастье видеть вас в добром здравии, Ваша Милость! — Здравствуйте, мой добрый друг, — вежливо отозвался я, на самом деле испытывая огромное желание дать господину Мортону пинка под зад, чтобы больше он не угрожал моему всё ещё несостоявшемуся счастью. Но, внимательно оглядев его укутанную в горностаи сутулую фигуру, измождённое лицо и усталый взгляд, я смягчился, решив, что дела его идут, по всей видимости, не совсем хорошо, и он явно замотан. — Надеюсь, вас не слишком стеснил мой юный протеже? — Мортон вымученно улыбнулся. — Я могу его видеть? Или мне поискать его у падре Ринара? Деваться было некуда, и я приказал слугам пригласить к нам мальчишку. Благо, тот оказался на месте. Сам я расположился в кресле, делая вид, будто пытаюсь разобраться в бумагах, ожидавших своего часа у меня столе. — Эд, ты звал меня? Вошедший в комнату Люс впервые за долгое время смело и открыто глянул в мои глаза. Эх! Ещё ни у кого во взгляде я не читал столько затаенной надежды, нежности и любви! «Ну теперь-то, малыш, можешь утверждать все, что угодно. Я только что видел нечто другое. То, отчего до сих пор так сладко сжимается моё сердце». — Добрый день, господин Мортон. — Люс смутился, только сейчас заметив всплеснувшего руками мецената. — Мальчик мой! — Мортон снова всплеснул руками. — Да разве можно вот так запросто обращаться к Его Светлости? — Ничего страшного, Мортон, я сам ему разрешил, — дружелюбно успокоил я мецената. — Ваш подопечный только иногда забывается, но я всё еще тешу себя надеждой, что он осознает свою неправоту и найдёт в себе силы исправить положение, — окончил я с глубоким намеком, который предназначался скорее для Люса, чем для мецената. — Он что-то натворил? — с преувеличенным ужасом воскликнул гость. — Я веду себя достойно и не причиняю никаких неудобств Милорду, — Люс упрямо сжал губы. — Даже не знаю, что и подумать, — Мортон растеряно развел руками. — Но в любом случае прошу за него прощения. И давай-ка, дружочек, собирайся! Пора оставить Милорда в покое. «Чтоб тебя!» — подумал я в сердцах, и моё собственное сердце ухнуло куда-то вниз. Там оно окончательно сжалось и затрепетало в ожидании того, что сейчас произойдёт. И вдруг, как луч света, пробившийся сквозь пелену туч, раздался ответ Люса: — Если Эд не против, я бы хотел остаться. Надо ли говорить, что в этот момент меня просто расплющило от удовольствия, и я простил ему всё! — А почему бы этому пострелу в самом деле не остаться в замке, Мортон? — поспешил я на выручку, тщетно пытаясь скрыть щемящую теплоту в голосе. — Он действительно мне не мешает. Я бы хотел и дальше принимать участие в его судьбе. — Но… — Меценат с размаху уселся в жалобно скрипнувшее кресло. — Не знаю, что и ответить. Ну, если вас, Эдмунд, действительно это не затруднит, то лучшего места мальчику и не найти. Я даже очень не против, — Мортон облегченно выдохнул и слегка улыбнулся, — но в одном вопросе я не уступлю вам, Ваша Милость, и просто требую дать мне возможность возместить ваши хлопоты неким денежным эквивалентом — сейчас и в последующие дни. Так скажем: разрешите и мне поучаствовать в судьбе юного дарования. Положив передо мной весьма увесистый кошель, он откланялся и, сославшись на дела, с достоинством вынес себя за дверь, прихватив с собой и Люса, с которым перед уходом собирался о чём-то поговорить. Я же остался в весьма радужном настроении. Довольно маяться дурью, пора мириться, мы с Люсом и так уже достаточно заигрались в нашу никому не нужную ссору.

***

Ночью, тщательно вымывшись и приведя себя в порядок, я вызвал слугу, отдав приказ принести в комнату Люса вино и фрукты. — Но Люс не ночует у себя, — попытался возразить мне добрый старец. — Всё равно тащи туда, куда сказано, — заявил я, отправляясь на конюшню — А я сейчас верну жеребчика в его стойло. На конюшне меня ожидал сюрприз в виде заспанной рожи моего «бывшего» и полного отсутствия моего «упрямца». — И где?.. — прилагая всё своё обаяние и шарм, спросил я грелюшона, который, пытаясь проснуться, усиленно тер все еще сонные глаза. Вопрос был задан не до конца, но тот сразу же уловил его смысл. — Ты и его погубишь! — Мой бывший вдруг резко поднялся со своего импровизированного ложа на соломе. — Не знаю, что ты такое ему сказал, но он, переодевшись в женское платье, снова пошёл для тебя, идиота, искать Фарлингского Зверя. — Снова? — Я застыл, будто поражённый молнией, с трудом приходя в себя и с ещё большим трудом осознавая то, что он только что произнес. Наконец, я проглотил это, но ужас, сковавший моё сердце ледяной рукой, не дал даже окунуться в привычную для меня ярость. Только ужас и пустота на том месте, где у всех сердце. — Это ты, придурок, достал ему женские тряпки! — Я схватил его за грудки. Видимо что-то в моём взгляде сильно его напугало и он инстинктивно закрылся руками. Мстительно усмехнувшись, я отшвырнул его от себя и прошипел с наконец-то прорвавшейся яростью: — Если с Люсом что-либо случится, сверну тебе шею, никчемная ревнивая дрянь! После чего я выбежал, криком созывая слуг. Вскоре мои посыльные отправились к Алену, падре Ринару и начальнику стражи. Я же раненым зверем метался в гостиной, ожидая доклада. Через четверть часа я уже знал, что доктора нет, что он с вечера уехал к какой-то роженице. Падре Ринар отправился к умирающему — исповедать и прочесть отходную молитву. Неожиданно явившийся в замок Весло сообщил мне, что его подопечный Дюк вчера купил у оружейников нож, объяснив, что старый где-то посеял. Масло в огонь подлил начальник стражи, ворвавшийся в гостиную с сообщением, что новенький с вечера ушёл, как он сказал, к «нежной цыпочке, которая обещала ему незабываемые ощущения». И тут этот остолоп достал еще утром найденный Дюком нож убийцы, который тот «случайно забыл» отдать своему непосредственному начальнику. И мне ничего другого не оставалось, как, сходя с ума от тревоги, прихватив самолично вызвавшегося помочь конюха и всех имеющихся в наличие стражников во главе с их начальником, отправиться искать Люса на улицах ночного города.