Охота Невидимки

Я никогда не думал, что можно так ненавидеть собственный город с его лабиринтом улиц, с внезапно возникающими тупиками и проходами, где можно бесконечно кружить по одному и тому же месту. С его распутными девками, чьи силуэты возникают то тут, то там, привлекая к себе наше общее проклятье по прозвищу «Фарлингский Зверь». С его окнами, наглухо закрытыми ставнями, под которыми, быть может, сейчас убивают того, кто неожиданно стал для меня слишком дорог. — Люс, — прошептал я, задыхаясь. — Мальчик мой, что же ты наделал? Что натворил? Но гораздо сильнее, чем этот город, я ненавидел и презирал самого себя, в минуту раздражения произнёсшего странное обещание быть верным Люсу за поимку сумасшедшего. — Малыш, — снова бездумно шептали мои губы. — Не то чтобы я сомневался, что могу выполнить обещанное. Да пропади оно всё пропадом, я и так готов быть с тобой сейчас и — навсегда. Но почему я не онемел в ту минуту, когда произнёс то, что выполнять не собирался? Или… все-таки собирался? Как же все сложно. Но… Небо, прошу тебя, если ты поможешь мне спасти любимого, я стану другим… наверное… Нет, точно — забуду всех остальных, только пусть Люс живёт! Очень долго живёт! Я же его… — Вы что-то сказали, Ваша Милость? — спросил меня Весло, который уверенно держался рядом. Не знаю, за какие заслуги мои добрые товарищи, Весло и Оглобля со всей своей бандой, не оставили меня в блужданиях по укромным проходам и злачным местам, придя на выручку, когда мне особенно требовалось их знание города. — Нет. — Я уверенно похлопал его по плечу, не замедляя шага. — Ничего. — Хорошо, Ваша Милость. — Весло понимающе кивнул и, указав на какой-то вонючий проулок, бесшабашно заявил: — Мы — туда. За мной, ребята! «Когда-нибудь эта бесшабашность выйдет ему боком», — с горечью думал я, вглядываясь во тьму, опустившуюся на город. Эта жуткая тьма, только кое-где разрежённая фонарями да кострами на площадях, играла на руку Зверю. В ней он был свой. А я блуждал в ее черноте, и внутри меня всё ныло и кричало от ужаса, хотя я и пытался контролировать себя. Негоже, когда твои подчинённые видят тебя раскисшим, словно баба. Я мужик, чёрт бы меня побрал! Только при этом — бабник, распутник и никчемный пропойца, спровоцировавший своего самого любимого человека на самый глупый поступок. Но не его мне следует винить! Он слишком юн и неопытен. А я — придурок, погрязший в грехах придурок, который вопреки всему продолжает надеяться, что найдет Люса раньше, чем это сделает Зверь. С подобными мыслями я свернул на тихую, безлюдную улицу, подсвеченную светом единственного фонаря. Мои люди и стражники отстали. Теперь я шел в полном, гулком и изматывающем одиночестве, пока не увидел… — Мортон?! Зверь, уже приготовившийся поразить свою жертву занесенным над ней ножом, вдруг вскинул на меня голову. Его зрачки расширились, огонь моего факела отражался в них, и оттого глаза Мортона казались жёлтыми, как у гиены. Он приоткрыл рот, обнажая крепкие зубы. Я с отвращением отметил липкую нитку слюны, натянувшуюся между его губами. — Красивый мальчик, правда? — услышал я голос выжившего из ума мерзавца, который снова приставил свое смертельное оружие к шее… Люса, неподвижно лежащего у его ног. — Чистый. Доверчивый. Талантливый. Никогда бы не подумал, что ЕЁ новое воплощение будет таким. Даже жалко… — Чье воплощение? — я медленно двинулся вперед, стараясь не спровоцировать вооруженного ножом безумца. — Ты сошел с ума и теперь бредишь! — Но-но! — он погрозил мне пальцем. — Я знаю, только я и знаю, что на этот раз она прикинулась мальчишкой, которому я поверил и которого ты, Эд, до сих пор так и не смог насадить на свой черенок. Эд, — он жутко расхохотался, посмотрев на меня совершенно больным, безумным взглядом, — Ведь так тебя, кажется, называют друзья? — Оставь его, — тихо попросил я, сокращая расстояние между нами. — Ты же понимаешь, что тебе от меня не уйти. Давай сразимся, как мужчины. Посмотри, я кладу оружие, — я бросил свой меч ему под ноги и затушил об землю факел, еще больше погружая нас во тьму. — Теперь, — я развел пустыми руками, — мы с тобой на равных. — Глупый, глупый Эд, — Зверь меня не слушал, — ведь ты даже не подозреваешь, что это ЕЁ самое отвратительное перевоплощение! Такое, что пробирается прямо в душу и навечно пленяет своим ангельским обликом и нежной чистотой. Но всем будет лучше, — он усмехнулся, оскалив свои крепкие зубы, — если я, имеющий право карать и миловать, освобожу мир от этого жуткого порождения, от этой Агнесс! И тут Зверь замахнулся, его нож блеснул холодным светом, но я оказался проворнее. И он, к моему облегчению тут же забыв про Люса, метнулся мне навстречу. Я попытался увернуться, но не успел. Мой бок пронзила острая боль, окрасившая красным распоротую кожу дуплета. Привыкший к рукопашной, я всё же пошатнулся и инстинктивно ухватился за обильно кровоточащую рану. Сила инерции увлекла Мортона за собой, от силы броска он пролетел немного вперед, не смог удержаться и был вынужден развернуться. А у меня появилось то самое преимущество, которое определяет окончание схватки. Быстро придя в себя, я бросился на Мортона и перехватил его руки. Он рванулся. С виду не атлетичной стати, он вдруг обрёл силу дракона. Я отчаянно сопротивлялся ему… пока мог. Он почти уже одолел меня, но неожиданно задушено захрипел и стал резко заваливаться в сторону. — Успел, Ваша Милость! — За спиной Мортона я увидел щербатую улыбку Оглобли. Подоспевший на помощь Весло и его товарищи скрутили оглушенного Оглоблей и больше не сопротивляющегося Зверя. Еще недавно буйный и сильный, он как-то мгновенно ослаб, и на его лице появилось безучастное, равнодушное выражение. — Этого — в острог! — приказал я подбежавшему начальнику стражи, указывая на Мортона, который блуждающим, лишенным разума взором смотрел на меня и людей вокруг. — У вас кровь, Ваша Милость, — сказал вынырнувший из-за плеча конюх. Его лицо показалось мне растревоженным и неестественно большим. — Ваша Милость!.. — Я заметил Весло, успевшего меня подхватить, на что рана в боку вновь отозвалась острой болью — и это было последним, что я почувствовал, прежде чем тьма, окружившая город, взяла в плен и мой разум. Погружаясь в Ничто, я в последние секунды сознания увидел безжизненное тело Люса, над которым склонились Оглобля и кто-то из стражников. И больше я уже не видел ничего.

***

Странной традицией стало приходить в себя в доме Алена, чей острый и цепкий взгляд тестировал меня. — Что же, неплохо. — Он остался доволен, закончив осмотр. — Просто молодец! Хотя он зацепил тебя слегка, но твой обморок я отношу к стечению обстоятельств в виде ранения и сильного нервного перенапряжения. Но теперь, — он помог мне подняться с кровати, — всё хорошо. — Сейчас бы пожрать как следует и выпить, — я тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями и неожиданно припоминая, что нужно сделать что-то важное. — А вот это уже очень хороший признак! — Ален широко улыбнулся. Вот чёрт, а ведь был момент, когда я его подозревал! Я вспомнил свою так до конца и не сформировавшуюся мысль о том, что он мог стать Зверем, чтобы изучать работу органов в умирающем теле. Всё же доктора — довольно безразличные к людским страданиям и ненормальные люди. Нет! — я снова тряхнул головой. Ведь только благодаря знаниям Алена я не раз вылезал с того света. И теперь мне и Люсу… И тут меня окатило холодной водой понимания, что я должен выяснить: как он. А в памяти сразу всплыло безжизненное тело любимого, распростёртое на булыжниках мостовой. — Малыш! — я дернулся, но Ален удержал меня и молча развернул к соседнему ложу. Там лежал… Нет, не Люс. То была его тень… Бледная, слабая, осунувшаяся тень без сознания с резко очерченными кругами под глазами, полуоткрытым ртом и помертвевшими, высохшими губами. — Что с ним? — я похолодел от ужаса, понимая, что не хочу услышать возможный ответ. — К сожалению, ничего хорошего.  — Ален вздохнул. — Он ударился головой и пока не приходит в сознание. Единственный плюс — сутки ещё не прошли. Чувствительность и движение сохранены - это тоже плюс. — Я заберу его с собой, — заявил я категоричным и не терпящим возражений тоном. — Нет, Эд. Только после моего разрешения. — Ален опять удержал меня, столь же категорично добавив: — Тебе я разрешаю уехать, ему — нет. — Значит, я тоже останусь. — Я с вызовом уселся у Люса в ногах, всем своим видом демонстрируя, что не шучу. — Городской Совет настолько тебя достал, что ты решил сменить должность? — Ален насмешливо выпятил губу и сложил руки на груди. — Что ж, возьму тебя помощником, но к мальчику всё равно не подпущу. Когда он придет в себя, ему нужен будет полный покой и длительный отдых, которые ты, беспокойная душа, вряд ли сможешь ему обеспечить. — Значит, я буду ухаживать за ним. Делать самую грязную работу, только бы он быстрее пришёл в себя и опять был со мной, — ответил я, взяв в свои ладони холодную безжизненную руку лежавшего без сознания юноши. — Какая добродетельность! — Ален призадумался. —  Хотя… — Он испытующе блеснул на меня своими черными глазами. — Если бы я не знал тебя, Эд, то подумал бы, что ты влюблён. Я посмотрел на него и, видимо, в моем взгляде он прочёл всё, что ему требовалось, чтобы наконец сложить два и два. — И давно ты без ума от него? — вдруг спросил он без обиняков. Я замер, но скрывать правду далее не имело смысла. — Откуда я знаю? — я устало пожал плечами. — Может быть, с самой первой встречи… … Или с того момента, когда нес его, теплого и сонного, доверчиво прижавшегося ко мне, на своих руках. А потом еще долго стоял около кровати, глядя на спящего юношу и ощущая что-то, удивительно похожее на раскаяние за то, что устроил ему утром. — Не знаю я, Ален, — махнул я рукой. — Но знаю точно, что это, — я горько улыбнулся, — то самое — настоящее. — Ладно. — Ален вздохнул. — Чёрт с тобой. Оставайся, если тебе так сильно этого хочется. Но что мне делать с твоим мордоворотом и конюхом, которые заперлись на кухне, заявив, что не желают покидать своего храброго Милорда? — Оставь их в покое, — посоветовал я, осторожно поглаживая большим пальцем тонкую ладонь Люса. — Пускай себе обжираются. Они это заслужили. — Если бы только обжирались! — Весело фыркнув, Ален покинул комнату, не тратя времени на объяснения, по дороге приказывая кому-то как следует меня накормить и напоить легким вином. Я лег рядом с Люсом, чтобы хоть немного согреть его своим теплом, и прошептал: — Малыш... Я не умею признаваться в любви, практики маловато. Я рос в гарнизоне своего отца и видел слишком много смертей, крови и грязи. Но я научусь. Если человеку долго говорить, что он свинья, в конце концов человек захрюкает. А если человеку постоянно говорить, что его любят, он в это поверит. Поверю и я. Только ты не забывай говорить.