Возвращение к жизни

Генри подошел к пацанам, которые ждали его у школы. Говорить не хотелось ни о чем, он лишь кивнул им и, молча, пошел в класс, тем более, прозвенел звонок. Белч, Патрик и Виктор потянулись за ним. По пути Генри даже не задевал малышню. Отсидел первый урок, на котором боялся лишний раз пошевелить головой. - Так, пошли, покурим, - сказал он на перемене, - иначе я блевану прямо тут. - Что это с тобой? – спросил Белч, но вопрос его остался без ответа. Они вышли на школьный двор, кто-то протянул Генри сигарету, кто-то, видимо Патрик – зажигалку. А потом вдруг все исчезло, день сменился темной ночью без луны и звезд. И стало очень тихо… Он очнулся ненадолго в медпункте, куда его отнесли после того, как он потерял сознание, свалившись на руки друзьям. Ненадолго придя в себя, он слышал вопросы: - Что ты ел сегодня? - Ты накурился или нанюхался, Бауэрс? Его безостановочно рвало, медсестра подумала про отравление. И лишь заглянувший молодой учитель физкультуры внимательно осмотрел зрачки Генри и рявкнул на всю школу: - Скорую вызывайте, живо! Хотите, чтобы он умер прямо тут? Начался урок, но детей было не оторвать от школьных окон – все глазели на машину с мигалками, увозившую Генри Бауэрса. На перемене Грета Кин картинно рыдала на плече Белча, порой из-под челки поглядывая на Виктора Крисса. Она считала себя девушкой Генри лишь потому, что они переспали аж два раза – на дискотеке в туалете и поздней весной на поляне в лесу, на расстеленной на земле куртке Генри.       Парни были мрачными и смотрели друг на друга в недоумении. Никто не знал, что случилось с Генри. Понятно было лишь одно – что-то очень плохое. От отца ему доставалось и раньше, пару раз на речке летом он загорал, и тогда можно было видеть свежие и старые шрамы на спине. Но чтобы вот так, упасть без сознания… Такого не бывало. - Папаша его так отделал, что ли? – спросил Патрик у Вика и Белча. Те пожали плечами. Так и разошлись по домам.

***

- Мистер Бауэрс? – кто-то тронул Оскара за плечо. - А? Что? Прошу прощения… - Операция прошла успешно, доктор поговорит с вами позже. Сейчас ваш сын в реанимации, вас туда не пустят. - Почему? Я его отец и я имею право… Молодая медсестра пожала плечами: - Пока его жизни ничего не угрожает, он под присмотром, но ваше присутствие в палате интенсивной терапии нежелательно. Он все равно под глубоким наркозом, и вас не увидит и не узнает. Она добавила извиняющимся тоном: - Вам стоит поехать домой, поесть, выспаться. Если будут какие-либо изменения, вам тотчас сообщат. - А.. он не один там? - Ни в коем случае. С ним рядом будет кто-то из медперсонала Прошу прощения, мне пора… И она ушла.       Бутчу ничего не оставалось делать, как ехать домой, где все напоминало о сыне. И эта проклятая ступенька, на которой он вчера упал. А ведь полицейский сам почти поверил в то, что Генри свалился с лестницы, ведущей на чердак. Да только вот незадача – эта лестница уже год, как валяется сломанная в зарослях травы на заднем дворе. Оскар достал из холодильника початую бутылку виски, налил себе стакан. Взялся за пульт телевизора – и вдруг швырнул его в стену так, что осколки пластмассы брызнули по углам. - Проклятье! Да будь ты проклят! – кричал в одиночестве Бутч, зная, что никто его не услышит. Он готов был разорвать самого себя от бессилия. Его сын, его Генри умирал в больнице, а он даже не мог провести с ним последние минуты жизни, предпочитая в очередной раз напиваться, как последний трус. «Генри… малыш мой… Ты там держись, - мысленно повторял Оскар, - держись, ты выживешь, ты сильный. Я.. я никогда не прощу себе. Если ты … если тебя не станет». «Это будет лишь твоя вина. Ты его толкнул на ступеньку. Ты – из-за дурацкой записи в дневнике. Ты можешь обманывать врачей, коллег на работе, да хоть кого. Но меня не обманешь». - Кто ты? - встревожено задал вопрос Оскар, вглядываясь в темный экран. «Твоя совесть, кто же еще. Твой внутренний голос». Бутч сжал руками виски, словно от нестерпимой боли. «Ты всю жизнь корил сына из-за якобы того, что он сломал тебе жизнь. Тебе хотелось свободы – а надо было заниматься ребенком. И ты во всем обвинял его. Но рано или поздно это должно было кончиться. Генри умрет – а ты обретешь долгожданную свободу. Только почему ты не радуешься, а? Налей себе виски и выпей за нее поскорее. Вряд ли Генри выкарабкается. А тебе все будут сочувствовать, отводя взгляды. Потому что всем известно, как ты обращался с отпрыском. Только все лгут – друг другу и себе. И кому, как не тебе это знать. О Генри Бауэрсе в Дерри забудут, так же, как и обо всех пропавших без вести детях. А ты придешь раз в году на кладбище, к дорогому памятнику черного мрамора. Это куда приятнее, чем интересоваться успехами сына, помогать переживать неудачи, наблюдать, как он растет и взрослеет. И намного проще. Ну, почему не веселишься?» Оскар взял бутылку с виски и пошел в ванную. На тумбочке лежал тюбик обезболивающей мази. Наполовину пустой. Отшвырнув его в стену, Бутч вылил в раковину содержимое бутылки, Тут же резко запахло виски. А он вспомнил, как слышал сдавленные всхлипывания из ванной. «Генри… Генри, если ты выживешь… Я обещаю… Я клянусь, что все будет по-другому». Оскар проснулся от вибрирующего звука телефона, казавшегося очень громким. - Да? Спросонок его голос звучал хрипло. - Мистер Бауэрс, ваш сын пришел в сознание. - Я еду. Я сейчас же еду. «Генри… Может быть, мне будет сложно вот так, сразу измениться. Но пока ты в больнице, и видеться мы будем мало, я постараюсь.. Я привыкну к мысли, что не возьму в руки ремень. Если не хочу потерять тебя». Он встал у машины, будто забыв, что делать. Слезы застилали глаза. «Соберись, слабак», - ехидно посоветовал внутренний голос, - и отправляйся к сыну. Полюбуйся, что сделал своими же руками. Да помни о том обещании, что дал себе. Обещания, данные самому себе, знаешь ли, выполнить сложнее всего».