Возвращение к жизни

- Бля, я скоро в решето превращусь. Такое, все в дырочку, из-за уколов. - Что делать, Генри. Пока без них никак. Бекки выдернула иглу шприца и помазала ваткой место укола. Да уж, нелегко пришлось мальчишке, а тут еще процедуры терпеть. И, правда, вся «пятая точка» исколота. Она взяла тюбик с мазью. - Больно? - Нет, щекотно, - вздорно ответил он, осторожно переворачиваясь на спину, - и еще капельницы эти. Руки, как у последнего наркоши. - К тому времени, когда тебя выпишут, следы уколов заживут. - Если выпишут, а не вынесут вперед ногами. Доктор Уорренс говорил, что капризы пациента – это отличный знак. «Значит, у него есть силы хотя бы ворчать и требовать что-то. Хуже, когда человек относится ко всему с безразличием». Капризов у Генри хватило бы на всех пациентов, вместе взятых. Его раздражало всё : необходимость лежать, бесконечные уколы и капельницы, обследования, а больше всего - бритая налысо голова. - Волосы отрастут, - утешала Бекки, гладя его по короткому «ёжику» русых волос. Она видела, какая была у Генри модная стрижка, когда его доставили на «скорой». И даже помогала обрить голову перед операцией. Но сейчас говорить ему об этом не стоило – не оценит. - Я тут от тоски скорее помру, - сказал Генри, - ни телека, ни друзей, да вообще ничего. Хоть бы почитала мне, что ли. - А ты будешь слушать учебники по нейрохирургии, психологии или же физиологии? Ну, хочешь. почитаю наизусть легенду о драконе? Тот презрительно фыркнул: - Я чё, детсадовец? Какие, нафиг, драконы? - Как хочешь, - сухо ответила Бекки и отошла к окну. Ей был неприятен тон Генри. Да, он болен, ему уже надоело лежать день и ночь, но при чем тут она? За что на ней срывать дурное настроение? А легенду о драконах она очень любила и знала наизусть. Стараясь не шелестеть страницами, она стала листать учебник – один из тех, что назвала Генри. Он же продолжал пялиться в потолок. И потом позвал ее негромко: - Бекки. - Что? - повернулась она к нему. - Я порой веду себя, как последняя сволочь. Не обращай внимания. - Да ладно, - отмахнулась она, и вся обида её куда-то улетучилась, захотелось обнять этого неприкаянного мальчишку. - Ты ведешь себя, как больной одинокий ребенок. Которому очень не хватает… Ту дверь отворилась. - Доброго дня. Элизабет, готовьте больного к обследованию на МРТ. - Хорошо, док. Доктор вышел так же стремительно, как и вошел. Бекки тоже вышла, но вскоре вернулась с каталкой. Вдвоем с другой медсестрой они переложили Генри на каталку, укрыли. - Поехали кататься? – он подмигнул ей. Дрога заняла совсем немного времени – железные колеса погромыхивали, из окон тянуло свежим ветром. Генри с тоской подумал, как же ему хочется туда, за пределы больничного унылого мира. Нескоро, еще так нескоро… С каталки его переложили на длинную узкую кушетку, которую вдвинули внутрь аппарата, так, по- крайней мере казалось самому Генри. В руку дали подушечку. - Если вдруг станет плохо, просто нажмешь на эту подушечку, понятно? Генри, кивнул. - Есть боязнь замкнутых пространств? - Нет. Его на спор Патрик запирал в холодильнике на Пустоши. Ненадолго – минуты три. Но страшно не было. Противно было – внутри воняло чем-то мерзким, Генри даже мутило от запаха. - Все. Будет громко, но это безопасно. На уши надели наушники. И через минуту показалось, что внутри аппарата работает отбойный молоток. Генри поморщился – голова побаливала. «Молоток» сменился жужжанием. Затем снова и снова. Время тянулось бесконечно. И вдруг Генри показалось, что это не молоток и не аппарат, а гвозди, которые вколачивают в крышку гроба. Он словно наяву увидел этот гроб, а в нем себя. Рядом друзей в черных траурных костюмах, плачущих девчонок, растерянного отца. «Я жив!»- хотел крикнуть он, но гроб опустили в темную яму, и стало вдруг очень тихо. Генри задыхался – воздуха под землей не хватало. Едва осознавая, что он делает,он сжал в руках подушечку, несколько раз. Сердце колотилось, как бешеное, в ушах звенело, казалось, он сейчас снова потеряет сознание… - Сейчас, уже всё, - донеслись чьи-то далекие голоса. Кушетку выкатили наружу – будто открыли гроб. - Ну вот, а говорил – нет боязни замкнутого пространства. - Генри! Генри, я тут, всё хорошо. Бекки взглянула в глаза мальчишки – в них билась беззвучно паника. - Генри, успокойся, я с тобой. Она обняла его, на миг коснулась губами щеки. - Всё хорошо, сейчас поедем в палату. - Домой. - Ну да, теперь это твой дом. Его снова переложили на каталку, он вцепился в края одеяла судорожно сжавшимися пальцами. Паника снова нарастала. Беки успокаивающе погладила руки Генри, улыбаясь чуть печально. - Тебя больше никто не обидит, малыш. А палата и впрямь оказалась домом. - Бекки – прохрипел он,- почитай мне… Что ты там хотела про драконов. Она убрала шприц и ватку – лекарство должно успокоить, и он скоро уснет. Это хорошо – сейчас сон ему на пользу. - Ну, слушай. Ты - наш. Ты – продолженье рода. Не будет у тебя врагов. Ты станешь стражем небосвода, На целых тысячу веков. И станет грому рык подобен, Небес разрежет тишину. Как ветер, будешь ты свободен, Стремглав метнёшься в вышину. Рванёт из глотки мощный пламень - Испепеляющий пожар. И содрогнётся древний камень, Когда в тебе проснётся Дар.

***

      Оскар Бауэрс обвел взглядом комнату. Да уж, заработанные и отложенные «на черный день» деньги пригодились, когда он решил изменить свой дом. И начал с комнаты сына. Сейчас он смотрел на большой диван, который он поставил на место старой раздолбанной кровати, оставшейся еще от прежних жильцов, и был доволен собой. «Еще надо будет стол поменять. Да и подоконники покрасить бы не мешало». Но нужно было ехать в больницу. Доктор Уорренс по-прежнему рассказывал о состоянии сына, о том, как идет выздоровление, но по поводу личных свиданий с сыном был категоричен. Пока – нельзя. Оскар написал записку, которую вложил в пакет с чистыми вещами для Генри. Тот взял из рук Бекки записку и прочел ее. Лицо мальчика изменилось – взгляд стал жестким и в глазах мелькнул недобрый огонек. Смяв записку, он отшвырнул ее в угол. Но потом попросил: - . Зря я бросил, бумаги-то у меня нет. Подними… пожалуйста. И дай мне карандаш или ручку, напишу ответ. - Тебе пока нельзя напрягаться. - Два слова-то? - Ну, хорошо, два слова можно.

***

      Достав из пакета знакомый листок бумаги, Бутч увидел, что он был измят, будто его сжали в руке. А затем прочел собственную записку. «Генри, я по тебе очень соскучился, и мне бы хотелось тебя увидеть". И на обороте размашисто: «А мне нет». Оскар обхватил руками голову. «Он так и не простил тебя, - подсказала совесть, - значит, еще не время. Ты пока не останавливайся на достигнутом. И про подоконник не забудь».