СИНДРОМ

***

      Кларк не знала, сколько прошло времени с тех пор, как Лекса оставила её перед зеркалом. Минуты тянулись вязко, расползались по стенам, путались в запахе краски и жгли глаза. Она то проваливалась в тяжёлое забытьё, то выныривала обратно, и каждый раз первым видела собственное отражение: мокрые светлые волосы, желтоватые разводы у висков, осунувшееся лицо и взгляд, который ей не хотелось признавать своим.       Химический запах въелся в горло. Казалось, он осел на языке, в носу, под кожей, где теперь всё равно билось чужое сердце. Кларк несколько раз пыталась отвернуться от зеркала, но ремни не давали даже этого. Оставалось смотреть. На себя. На ту, кем она была. На ту, от которой так старательно сбежала в рыжий цвет, скандалы, выпивку и чужие руки.       Когда дверь открылась снова, она почти не вздрогнула. Тело уже училось узнавать этот звук и не тратить на него лишние силы. Мозг ещё сопротивлялся, но всё хуже. Лекса вошла без еды, без воды и без привычного выражения ледяного превосходства. В руках у неё был садовый шланг — чёрный, мокрый, тяжёлый, змеёй тянущийся из коридора. Кларк проследила за ним взглядом, и внутри всё неприятно сжалось.       — Серьёзно? — голос вышел сиплым, поцарапанным изнутри. — Решила полить меня, как свои розы?       — Розы пахнут лучше, — сухо ответила Лекса.       Кларк дёрнула уголком губ, но улыбка не вышла.       — Какая жалость. А я ведь так старалась тебе понравиться.       Лекса остановилась в паре шагов от неё. Вода ещё не текла, но обещание холода уже стояло между ними. Кларк заметила, как побелели костяшки пальцев на насадке, и почему-то именно это испугало сильнее всего. Не шланг. Не ремни. А то, что Лекса тоже держалась не так крепко, как хотела показать.       — Последний шанс, — сказала Блэр. — Моешься сама.       Кларк медленно подняла зафиксированные руки, насколько позволяли ремни.       — Ты забыла одну крошечную деталь — наполнить ванную с пенкой.       — Нет.       Лекса повернула вентиль. Ледяная вода ударила в грудь так резко, что Кларк захлебнулась воздухом. Тело рванулось само, инстинктивно, глупо, но ремни держали, стул скрипнул, цепь у шеи коротко лязгнула. Холод пробрался под мокрую ткань, скользнул по животу, по спине, по внутренней стороне бёдер, и на несколько секунд лёгкие будто забыли, как работать. Вода потекла по лицу, затекла в нос, в рот, в уши, и Кларк закашлялась, выплёвывая её на пол.       — Сука! — выдавила она, когда струя сместилась к плечам.              Лекса не ответила. Она водила шлангом методично, без злорадства, будто выполняла неприятную, но необходимую работу. Смывала краску, грязь, пот, засохшую кровь на коже, остатки макияжа, запах подвала и всё, что Кларк ещё пыталась удержать на себе как броню. Вода собиралась у ножек стула мутной серой лужей с желтоватыми разводами. Светлые волосы темнели, прилипали к щекам и шее, а Кларк трясло так сильно, что зубы начали стучать.       Она ненавидела этот холод. Ненавидела Лексу. Ненавидела своё тело за то, что оно сдалось первым: за дрожь, за кашель, за сжатые плечи, за желание, чтобы всё это уже закончилось.       — Голову назад, — сказала Лекса.       — Пошла ты.       Лекса подошла ближе, намотала мокрые волосы на кулак и запрокинула ей голову. Не резко, не с бессмысленной жестокостью, но достаточно твёрдо, чтобы Кларк не смогла сопротивляться. Вода ударила по корням, по лбу, по закрытым векам. На миг весь мир сузился до гула в ушах, ледяной струи и руки Лексы в волосах.       Кларк задержала дыхание. Перед глазами вспыхнули цветные пятна. Когда вода ушла в сторону, она согнулась, насколько позволяли ремни, и закашлялась так, что в груди больно отозвался рубец.       Лекса выключила воду.       Тишина после этого оказалась почти оглушительной.       Кларк сидела, дрожа, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу, и тяжело дышала. По подбородку стекали капли. Одна сорвалась вниз, на грудь, туда, где под чужим сердцем пульсировало жжение.       — Я тебя ненавижу, — прошептала она.       — Знаю.       Лекса отложила шланг и расстегнула ремни. Запястья Кларк тут же отозвались болью, кожа под ними была красной, натёртой, почти горячей на фоне ледяного тела. Она прижала руки к себе, но даже это движение вышло слабым.       Лекса кивнула на стопку у стены.       — Одежда. Полотенце. Вода. Еда.       Кларк посмотрела туда. Чистая футболка. Спортивные штаны. Носки. Полотенце, сложенное ровным квадратом. Пластиковая бутылка воды. Бумажный пакет с логотипом «Макдоналдса».       — Заботливая похитительница, — хрипло сказала она. — Трогательно.       — Не обольщайся. Ты просто пока нужна мне живой.       — Для чего?       Лекса посмотрела на неё без выражения.       — Для начала — чтобы помнить.       Кларк усмехнулась, но губы дрожали от холода, и усмешка получилась жалкой.       — Уже помню. Можешь поставить галочку.       — Нет, — сказала Лекса. — Ты только начала.       Она отвернулась и встала спиной к Кларк, давая ей переодеться. Этот жест почему-то ударил сильнее, чем сама вода. Кларк ждала взгляда, контроля, унижения. А получила спину. Границу. Правило. И от этого стало мерзко, потому что Лекса будто снова забрала у неё право ненавидеть просто и чисто.       Кларк стянула мокрое платье через голову. Ткань липла к коже, тяжёлая, холодная, с запахом краски и подвала. Она бросила его на пол, быстро вытерлась и натянула сухую одежду. Футболка показалась почти тёплой. Носки — невозможной роскошью. Кларк возненавидела это чувство сразу же, как только оно возникло.       Она села на матрас и взяла бутылку. Пальцы плохо слушались, крышка поддалась не сразу. Первый глоток был таким простым, чистым и холодным, что у неё на секунду защипало глаза.       Кларк сделала ещё один глоток — жадный, почти болезненный, — и только потом заметила, что Лекса не ушла. Блэр стояла рядом и держала в ладони маленький пластиковый контейнер для таблеток.       Кларк замерла.       Внутри всё резко похолодело.       — Что это?       — То, что ты должна была пить всё это время, — сухо ответила Лекса.       Она открыла контейнер. Внутри лежали таблетки: несколько светлых, одна маленькая овальная, ещё две в блистере, аккуратно выдавленные в ячейку. Кларк узнала их сразу. Тело узнало раньше головы. В горле стало тесно, а рука с бутылкой дрогнула.       Иммунодепрессанты.       Её ежедневная привязь к жизни. К этому сердцу. К Костии. К этому подвалу.       — Откуда они у тебя? — хрипло спросила Кларк.       — Нашла в твоей сумочке.       — Тогда почему не отдала раньше?       — Решала, хочу ли я этого…       Кларк медленно подняла на неё взгляд. Впервые за последние часы злость не пришла сразу. Сначала пришёл страх. Настоящий, холодный, липкий. Она не знала, сколько доз пропустила. Не знала, что уже происходит внутри. Не знала, может ли сердце, которое ей не принадлежало, однажды просто решить, что с неё хватит.       Лекса будто прочитала это на её лице.       — Почему передумала? — хрипло переспросила Кларк.              — Хочу, чтобы ты пока жила.       — Пока?              — Именно.       Лекса протянула таблетки ближе.       — Пей.       Кларк посмотрела на её ладонь, потом на бутылку в своей руке. Захотелось отказаться. Выплюнуть. Швырнуть контейнер в стену, сказать что-нибудь мерзкое, заставить Лексу сорваться. Но сердце под рёбрами билось ровно, упрямо, чужим спокойствием, и это было хуже любого приказа.       Она не могла.       Не теперь, когда знала, чьё оно и какой ценой ей досталось.       — Так ты заботишься? — попыталась усмехнуться Кларк, но губы дрогнули.       — Нет, — ответила Лекса. — Не позволяю тебе убить то, что от неё осталось.       Эти слова ударили точнее, чем пощёчина.       Кларк молча взяла таблетки. Пальцы случайно коснулись ладони Лексы — на долю секунды, едва заметно, — и обе будто одновременно застыли. Потом Кларк резко отдёрнула руку, закинула таблетки в рот и запила водой. Глотать было трудно. Не из-за размера. Из-за смысла.       Она сделала ещё несколько глотков, пока горечь не ушла с языка.       Лекса смотрела внимательно, почти беспощадно.       — Открой рот.              — Что?       — Открой рот, Кларк.       — Пошла ты.       Лекса даже не моргнула.       — Я должна убедиться, что ты их проглотила.       Кларк сжала зубы. Несколько секунд они смотрели друг на друга в тишине. Потом Гриффин медленно, с демонстративной ненавистью открыла рот. Лекса проверила взглядом и только после этого отступила.       Кларк закрыла рот, чувствуя себя униженной сильнее, чем после ледяной воды. Потому что там она хотя бы могла злиться на холод. Здесь же злиться приходилось на то, что она хотела жить.       И на то, что её жизнь теперь требовала разрешения у Лексы.       Лекса подтолкнула к ней пакет.       — Ешь.       — Я не хочу.       Желудок громко, предательски заурчал. Лекса медленно подняла бровь.       — Не заставляй меня кормить тебя насильно.       Кларк стиснула зубы, вытащила бургер и развернула бумагу. Запах ударил в нос сразу: тёплая булка, соль, мясо, кетчуп, дешёвое масло. Раньше от такого её бы передёрнуло. Сейчас рот наполнился слюной так быстро, что стало стыдно.       Она откусила.       И почти зажмурилась.       Еда была горячей. Жирной. Настоящей. Тело приняло её с такой благодарностью, что Кларк стало тошно от себя. Она жевала быстрее, чем хотела, глотала, снова кусала, слизывала кетчуп с пальцев и ненавидела каждый миг этого удовольствия. Ненавидела Лексу за то, что та видит. Ненавидела себя за то, что больше не может притворяться и быть выше голода.       — Довольна? — спросила она глухо, не поднимая глаз.       — Нет.       Лекса надела перчатки, подняла мокрое платье с пола двумя пальцами, будто грязную тряпку, и бросила в пластиковый мешок у двери.       — Но теперь от тебя меньше пахнет смертью.       Кларк замерла с недоеденным бургером в руках.       Лекса уже направлялась к выходу.       — Это должно было меня задеть? — спросила Кларк ей вслед.       — Нет, — Блэр остановилась у двери, не оборачиваясь. — Это должно было задеть меня.       Она вышла.       Замок провернулся, и Кларк осталась одна — в сухой одежде, с мокрыми волосами, с водой в бутылке, с горечью таблеток под языком и привкусом фастфуда во рту, который всё ещё казался ей почти хорошим. Желудок, наконец получивший еду, довольно урчал. Ей хотелось доесть. Хотелось ещё воды. Хотелось завернуться в полотенце, согреться, закрыть глаза и хотя бы на минуту перестать быть собой.       Это бесило сильнее, чем холод. Сильнее, чем цепь. Сильнее, чем Лекса.       Кларк отложила бургер, но через несколько секунд всё равно взяла его снова.       Этот раунд она проиграла.       Не потому что поела.       Не потому что выпила таблетки.       А потому что впервые за всё время не смогла убедить себя, что выживание — это победа.