СИНДРОМ

***

      Следующие два дня были тише. Спокойнее. Мучительнее.       Лампочка в подвале горела постоянно, и время перестало им быть. Оно больше не текло за окном, не менялось цветом неба, не ложилось лучами солнца на бетонный пол. Его приносила Лекса. Вероятно, что утром, она появлялась в идеально выглаженном строгом костюме, макияжем, с холодным выражением лица и запахом свежесваренного кофе на коже. Вечером, если это был вечер, приходила уставшая, с расстёгнутым воротом рубашки и лицом человека, который держится только на одной дисциплине и привычке не развалиться.       Она почти не разговаривала.       Вода. Еда. Таблетки. Повязка. Проверка замка.       Кларк сначала думала, что молчание её устраивает. Потом поймала себя на том, что снова считает шаги. Сначала по лестнице. Потом от двери до матраса. Потом короткую паузу, пока Лекса ждёт, чтобы она под её пристальным тёмно-хвойным взглядом проглотила таблетки и открыла рот. Потом скрежет замка.       Так в подвале снова появилось время.       Не солнечное. Не человеческое.       Время еды. Время воды. Время лекарств. Время обработки раны. Время тишины, которая длилась ровно до следующего поворота ключа.       На следующее утро, или на то, что Лекса решила считать утром, она принесла не привычный для Кларк фастфуд, а пластиковую миску с тёплой овсянкой, нарезанное яблоко и бутылку воды. Кларк посмотрела на поднос так, будто перед ней поставили корм.       — Это что?       — Завтрак.       — Ты издеваешься?       — Нет. Это еда.       — Еда обычно имеет вкус.       Лекса поставила рядом контейнер с таблетками.       — Ешь. Потом пьёшь лекарства.       Кларк медленно подняла на неё взгляд.       — А если не буду?       — Заставлю.       — Ты не можешь делать это вечно.       — Могу. Ты должна соблюдать расписание.       Вот это бесило сильнее всего. Не угроза. Не ярость. Не демонстрация власти. Расписание. Лекса говорила так, будто Кларк была не пленницей, а плохо организованным телом, которое нужно привести в порядок: накормить, напоить, обработать, заставить проглотить лекарства и не дать умереть раньше времени. Кларк ненавидела её за это. За то, что Лекса больше не давала ей красивой сцены для сопротивления.       В первый день после её «преображения в прошлую себя» Кларк попыталась не есть. Просто сидела на матрасе, скрестив руки на груди, и смотрела в стену. Лекса стояла у двери молча. Через десять минут Кларк перевела взгляд на неё. Через двадцать — на пакет с фастфудом. Через тридцать желудок предал её громким, жалким урчанием.       Лекса даже не усмехнулась.       Это было почти оскорбительно.       — Ненавижу фастфуд, — сказала Кларк.       — Как-нибудь переживёшь.       Кларк сдалась, развернула бургер и откусила. Никакой роскоши. Просто еда. Просто то, что телу нужно, чтобы не сдаться.       Потом была очередь таблеток.       Лекса каждый раз открывала контейнер сама. Кларк каждый раз брала их с таким видом, будто ей протягивали яд. И каждый раз Лекса заставляла её открыть рот после того, как она глотала. Унижение стало ритуалом: ладонь Лексы, таблетки, вода, горечь под языком, приказной взгляд и короткое:       — Открой.       На второй раз Кларк показала ей язык демонстративно, почти по-детски.       — Довольна?       — Нет.       — Ты вообще когда-нибудь бываешь довольна?       Лекса закрыла контейнер.       — Когда-то была.       Кларк замолчала. Ответ прозвучал не как реплика. Как осколок чего-то, что Лекса не собиралась поднимать с пола и заново склеивать.       Затем всё стало строго методичным. Вечером Лекса приносила бульон, рис и кусок курицы, нарезанный аккуратными, почти медицинскими ломтиками. Кларк смотрела на тарелку и думала, что похищение, кажется, идёт на пользу её фигуре.       — Ты серьёзно? — спросила она, ковыряя вилкой рис. — Где хотя бы соль?       — В еде достаточно соли.       — Ты не человек.       — Ешь, что дают, или опять получишь фастфуд.       — Только не это… Когда я доем твою стряпню, получу значок «хорошая девочка»?       Лекса посмотрела на неё так спокойно, что Кларк захотелось откусить себе язык.       — Получишь следующую дозу таблеток.       Удар снова пришёл туда, где было больнее всего. Не по гордости. По сердцу. По тому месту, где её жизнь теперь держалась не на желаниях, не на деньгах отца, не на фамилии Гриффин, а на маленьких таблетках в контейнере, который Лекса носила в кармане.       Ей пришлось поесть. Не всё. Но достаточно.       Лекса молча забрала тарелку. Потом обработала ей лодыжку. Кларк сидела на матрасе, впившись пальцами в край, пока Блэр снимала старую повязку, промывала рану и накладывала новую. Прикосновения были точными, сухими, осторожными. Не нежными. Ни в коем случае не нежными. И всё равно Кларк от этого становилось не по себе.       — В ФБР этому научилась? — спросила она, глядя куда угодно, только не на руки Лексы.       — В жизни.       — Снова трагичная биография?       Лекса затянула бинт крепче. Кларк зашипела.       — Блять, это было больно!       — Зато теперь ты знаешь, где заканчивается граница.       Кларк вскинула на неё взгляд, но Лекса уже собрала аптечку и встала. Снова дверь. Снова замок. Снова одиночество, которое успело стать знакомым.       Потом Лекса принесла книгу.       Кларк сначала решила, что ей показалось. Но нет: Блэр действительно держала в руке потрёпанный том в мягкой обложке. Она положила его на матрас рядом с бутылкой воды.       — Чтобы ты перестала разговаривать со стеной, — сказала она.       Кларк смущённо покраснела и покосилась на нарисованный смайлик на бетонном столбе. Потом опустила взгляд на обложку.       «Франкенштейн».       Несколько секунд она молчала. Потом медленно подняла глаза на Лексу.       — Серьёзно?       — Что-то не так?       — Ты похитила меня, перекрасила, посадила на цепь, заставляешь пить таблетки под надзором и теперь принесла «Франкенштейна»? У тебя проблемы с тонкостью, Блэр.       — Тогда считай это образовательной программой.       Кларк брезгливо подняла книгу двумя пальцами.       — Я теперь твоё чудовище?       Лекса ответила не сразу. И эта пауза оказалась хуже любого согласия.       — Нет.       Кларк уже почти усмехнулась, но Лекса добавила:       — Я просто убираю за тобой последствия.       Кларк захотела бросить книгу ей в лицо. Не символически. По-настоящему. Чтобы угол обложки ударил Лексу по щеке, чтобы эта спокойная маска наконец треснула, чтобы хоть что-то в ней стало живым, злым, настоящим. Но вместо этого она только опустила взгляд на название и вдруг почувствовала мерзкий, холодный укол где-то под рёбрами.       Франкенштейн.       Собранная жизнь. Чужое тело. Тот, кто сделал. И тот, кто не просил быть созданным.       — Знаешь, да пошла ты, — сквозь зубы прошипела Кларк.       — Тебе понравится.       — Я не буду читать это дерьмо.       — Будешь.       — Заставишь читать тебе её в вслух?       Лекса уже подошла к двери, но остановилась. Она повернулась к Кларк и спокойно ответила:       — Потому что у тебя нет альтернативы получше.       Замок провернулся через несколько секунд после её ухода.       Кларк осталась одна: с бутылкой воды, привкусом лекарств во рту и книгой, которую ненавидела ещё до первой страницы. Она долго смотрела на обложку. Потом отвернулась. Потом снова посмотрела.       В подвале было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как под рёбрами ровно, упрямо, почти спокойно бьётся сердце Костии.       Кларк выдохнула и лениво раскрыла книгу.       Только чтобы доказать, что эта чёртова Лекса ни в чём не права.       И уже на первой странице поняла, что снова врёт себе.

***

      Кларк не знала, сколько страниц успела прочитать, прежде чем поняла, что перечитывает один и тот же абзац уже в пятый раз.       Буквы расползались, складывались обратно, снова теряли смысл. В подвале было тихо, только где-то в трубах время от времени глухо вздыхала вода, а за стеной иногда проходила Лекса — почти неслышно, но Кларк уже научилась отличать её шаги от обычных звуков дома. Это бесило. Ещё сильнее бесило то, что она действительно начала ждать эти шаги: не потому что хотела видеть Блэр, а потому что вместе с ней приходили таблетки, еда, вода, перевязка и возможность хотя бы на несколько минут перестать быть одной в заложенном кирпичом подвале.       «Франкенштейн» лежал у неё на коленях, раскрытый где-то в начале. Кларк несколько раз хотела бросить книгу в стену, но каждый раз останавливала себя. Не из-за Лексы. Не из-за страха. Просто потому, что в подвале было мало предметов, которые не были частью клетки, и книга, как бы мерзко это ни звучало, стала единственной вещью, с которой можно было спорить молча.       На третий день Лекса пришла без еды.       Кларк сразу подняла голову. Это уже было нарушением.       Блэр вошла спокойно, закрыла за собой дверь и остановилась у матраса. В руках у неё были листы бумаги, ручка и тонкая папка без каких-либо отметок. Ни аптечки, ни контейнера с таблетками, ни еды. Только бумага и ручка.       Кларк демонстративно захлопнула книгу.       — Новая образовательная программа?       — Можно сказать и так.              Лекса положила листы на край матраса, но ручку оставила у себя. Этот маленький жест Кларк заметила сразу.              — Что это?       — Бумага.       — Да ты сама очевидность, Блэр! Для чего она мне? Явно не подтираться.       — Если в этом есть необходимость, то оставь себе пару листов, — иронично добавила Лекса. — Ты будешь писать письмо.       — С просьбой о выкупе папочке? Признание в полицию, что по моей вине погиб человек?       — Костии.       Имя ударило, как всегда: не громко, не резко, но точно в грудь. Кларк отвернулась, сделав вид, что поправляет край одеяла, хотя никакого одеяла у неё не было. Только тонкий плед, который Лекса принесла вечером, будто это не она же держала её на цепи.       — Мёртвые не отвечают на письма.       — Зато живые иногда впервые говорят правду, когда понимают, что адресат уже не может простить.       Кларк медленно подняла взгляд.       — Ты репетировала эту фразу перед зеркалом?       — Нет. Но можешь записать её, если не знаешь, с чего начать.       Кларк коротко усмехнулась, но звук вышел сухим. Она посмотрела на листы. Белые, ровные, чистые. Такие чистые, что от них почему-то стало не по себе. После подвала, воды, грязи, краски, крови и таблеток этот лист выглядел почти издевательски невинным.       — И что, если я напишу?       — Я отпущу тебя.       Кларк замерла.       Лекса произнесла это спокойно. Не с нажимом. Не с торжеством. Будто сообщила, что после ужина принесёт ещё воды.       — Ты шутишь? Повтори.       — Напишешь честно — выйдешь отсюда.       Кларк внимательно смотрела на неё, пытаясь поймать подвох в лице, в голосе, в паузе между словами. Лекса не моргала. Слишком ровная. Слишком собранная. И именно поэтому верить ей было нельзя.       — Отпустишь, — медленно произнесла Кларк.       — Да.       — Домой?       — Нет.       Кларк горько улыбнулась.       — Начинаю привыкать к твоим юридическим формулировкам.       — Привычка иногда бывает полезной и помогает выжить.       Лекса протянула ей ручку, но Кларк не взяла.       — А если я откажусь?       — Тогда ты останешься здесь.       — Я и так здесь.       — Тогда останешься дольше.       Тишина затянулась между ними. Кларк слышала собственное дыхание, сердце, как где-то наверху скрипнула доска. Слышала всё, кроме ответа, который хотела найти внутри себя.       Она могла отказаться.       Могла плюнуть Лексе в лицо, вывернуть ситуацию в очередную сцену, добиться злости, крика, чего угодно, что было бы проще, чем письмо Костии. Но Лекса принесла не угрозу. Она принесла пустое место, которое Кларк должна была заполнить сама. И от этого становилось страшно.       — Я не буду писать то, что ты хочешь, — сказала она наконец.       — Я тебе не диктую.       — Но ты уже задала тему.       — Я хочу прочитать правду, Кларк.       Кларк забрала ручку. Пальцы сомкнулись на ней слишком крепко. Первое движение вышло резким, почти злым. На бумаге появилась кривая линия вместо буквы. Лекса отошла к стене и демонстративно сложила руки на груди.       — Не стой над душой.       — Я стою у стены.       — Ты стоишь слишком близко.       — Не обращай внимания, просто пиши.       Кларк опустила взгляд на лист. Несколько секунд она просто сидела, сжимая ручку, пока костяшки не побелели. Потом вывела первое слово.       «Костия.»       И остановилась.       Имя на бумаге выглядело иначе. Не как причина, почему она застряла здесь. Не как очередной удар и чужое сердце под рёбрами. Просто имя. Чёрные буквы на белом листе. У человека, которого Кларк не знала, было имя. Почерк получился неровным, почти детским, и это почему-то задело сильнее, чем она ожидала.       Она начала писать быстро, зло, будто могла обогнать собственную вину.       «Я не знаю, имею ли право писать тебе. Скорее всего, нет. У меня нет оправдания, хотя я всю жизнь умела их находить. Я села за руль, когда не должна была. Я была пьяна, под наркотиками, зла и уверена, что мир снова расступится передо мной, как всегда».       Кларк остановилась и тяжело выдохнула.       Лекса всё ещё молчала.       Это было хуже комментариев.       Кларк снова наклонилась над листом.       «В тот вечер он не расступился. Я не помню твоего лица. Это самое страшное. Я помню свет, удар, боль, запах дыма, голос, который велел мне держаться, но не помню тебя. А должна была бы. Если во мне теперь бьётся твоё сердце, я должна хотя бы помнить, у кого его отняла.       Мне сказали, что я единственная пострадавшая. Я поверила. Потому что хотела поверить. Потому что так было легче. Потому что я всегда выбирала, то, что воспринималось легче.             Теперь я знаю правду.       Мне солгали. Но это не отменяет того, что за руль села я.       Прости, что я живу вместо тебя.       Прости, что целый год обращалась с этой жизнью так, будто она ничего не стоит.       Я не знаю, что мне делать с этим сердцем. Не знаю, как просыпаться и не думать, что каждый удар внутри меня должен был принадлежать тебе. Не знаю, имею ли право хотеть жить после того, как узнала, какой ценой мне это досталось».       Ручка остановилась. Кларк моргнула. Один раз. Второй. Буквы начали расплываться.       — Нет, — тихо сказала она сама себе и резко вытерла лицо рукавом. — Нет.       Лекса не двинулась.       Кларк ненавидела её за это сильнее всего. За то, что та не вмешивалась. Не забирала лист. Не говорила, что достаточно. Не позволяла превратить письмо в очередную схватку между ними. Эта правда оставалась на бумаге, и Кларк больше не могла обвинить в ней никого, кроме себя.       Она попыталась продолжить, но рука дрогнула. На лист упала капля. Чернила чуть поплыли.       — Теперь ты довольна? — спросила Кларк глухо.       — Нет.       — Конечно, нет. Я же дышу.       Лекса подошла ближе и протянула руку. Кларк резко прижала лист к груди.       — Я ещё не закончила.       — Тогда заканчивай.       — Ты сказала, что отпустишь меня.       — Отпущу, но не домой       Кларк медленно подняла глаза.       — Ненавижу тебя.       — Я знаю.       Кларк снова посмотрела на лист. Дописала последнюю строку уже почти спокойно:       «Если бы можно было вернуть ту ночь, я бы хотела умереть вместо тебя».       Она поставила точку.       И только после этого поняла, что действительно написала это. Написала правду, от которой все время скрывалась в лживых улыбках друзей, выпивке, постоянных тусовках. Ей не нужна эта жизнь. Ни тогда, ни сейчас. Сердце Костии лишь оттягивало неизбежное.       Лекса забрала письмо. Читала долго. Лицо её оставалось неподвижным, но пальцы на краю листа сжались чуть сильнее, когда она дошла до последней строки. Кларк заметила. Конечно, заметила. И впервые за всё время ей не захотелось использовать это как нож.       — Честно? — спросила она хрипло.       Лекса сложила лист пополам.       — Достаточно.       — Значит, теперь ты меня отпустишь?       — Да.       — Когда?       Лекса убрала письмо в папку.              — Скоро.       Кларк коротко рассмеялась. Смех вышел пустым и вымученным.       — Знаешь, для федерала ты подозрительно часто звучишь как мошенница.       — А ты для человека, который не держится за жизнь, всё равно выживаешь.       Лекса ушла, забрав папку и ручку.       Кларк осталась с пустыми листами, книгой и ощущением, что её вскрыли аккуратнее, чем хирург в операционной. Без крови. Без скальпеля. Просто заставили достать наружу то, что она так упорно пыталась от всех скрывать.       Правду.