СИНДРОМ

***

      Лекса посмотрела на часы.       Пятнадцать тридцать две.       До вечера оставалось меньше четырёх часов, и эта мысль должна была мешать. Давить на затылок, отвлекать, сбивать фокус с доски, камер, фамилий, распечаток и голосов за стеклянными перегородками. Вместо этого она легла внутрь ровно, почти спокойно, как ещё один пункт в её расписании: допрос, отчёт, звонок в лабораторию, Кларк, таблетки, душ и может быть в этот раз сон.       Всё имело своё место и очередность.       Всё должно было случиться вовремя и по расписанию, по-другому у неё просто не бывает.       Картер стоял у доски с бумажным стаканом кофе и уже третий раз пересматривал видео с камер CIELO, будто от этого зернистое изображение могло стать четче и честнее. Мужчина в толстовке выходил через служебный вход, опустив голову, за двадцать минут до исчезновения Кларк Гриффин. Он же на следующем кадре что-то забрал у парня в кожаной куртке. На третьем — чуть больше года назад этот же парень говорит с Кларк и передает ей что-то. Схема повторялась.       В этот момент у Картера зазвонил телефон. Он поставил видео на паузу и принял вызов.       — Нашли толстовку, — сказал Картер, не оборачиваясь. — Точнее, владельца.       Лекса подняла взгляд.       — Где?       — На автостанции. Собирался уехать. Нервничал, как девственник в стрип-клубе, и пытался убедить патрульных, что пакетик в кармане — это конфетки для свежего дыхания.       Лекса закрыла папку.       — Везут сюда?       — Уже ведут.       Дверь в коридоре открылась почти сразу. Двое агентов провели внутрь парня лет двадцати пяти: худого, с острыми скулами, дорогими кроссовками и лицом человека, который привык думать, что наглость заменяет адвоката. Руки в наручниках он держал перед собой демонстративно расслабленно, но взгляд бегал быстро: доска, столы, камеры, Лекса, Картер, снова Лекса.       Узнал. Или решил, что она опаснее остальных.              Хороший инстинкт.       — Что на него есть? — спросила Лекса.       Картер бросил на стол фотографию с камеры.       — Тайлер Рид. Мелкий курьер, иногда сам продаёт, когда хочет почувствовать себя важным. Работает через «кожаную куртку». Настоящее имя нашего парня пока не даёт.       — Скоро даст.       Тайлер усмехнулся.       — Вы все так говорите.       Лекса подняла на него пустой, неподвижный взгляд.       — Обычно мне хватает одного раза.       Его посадили в допросную: белый стол, два стула, камера в углу и бутылка воды у края столешницы. Тайлер к ней не притронулся. В комнате было чисто до стерильности и пусто до унижения; даже тишина казалась частью протокола.       Лекса вошла через минуту.       Без папки с его досье, без кофе, без лишних предметов в руках. Только диктофон.       Она положила его на стол между ними и села напротив. Спокойно. Ровно. Без попытки запугать — и именно поэтому улыбка Тайлера стала тоньше.       — Тайлер Рид. Двадцать пять лет. Два задержания за хранение, одно условное, один закрытый эпизод по распространению, потому что свидетель внезапно передумал говорить. Мать в Квинсе. Младшая сестра учится на медсестру. Ты платишь за её колледж наличными.       — Вы быстро копаете.       — Ты неглубоко закопан.       Он откинулся на спинку стула, делая вид, что всё ещё контролирует ситуацию.       — Мне бы для начала… адвоката, наверное.       Лекса чуть подняла бровь.       — Уже?       Тайлер нахмурился.       — Что значит «уже»?       — Пять минут назад ты объяснял патрульным, что пакетик в кармане — это мятные конфеты. Ещё минуту назад делал вид, что вообще не понимаешь, зачем тебя привезли. А теперь, до того как я назвала обвинение, ты вдруг решил, что тебе нужна защита.       Он дёрнул плечом.       — Я просто знаю свои права.       — Конечно. Просто для человека, которого задержали по ошибке, ты быстро решил, что тебе есть от чего защищаться.       Улыбка Тайлера стала жёстче.       — Я не боюсь.       — Тогда слушай.       Лекса включила диктофон и положила ладонь рядом с ним, не касаясь.       — У тебя в кармане нашли таблетки из партии, которая проходит по федеральному делу. Тебя взяли на автостанции с билетом в другой штат. На камерах ты у CIELO в ночь исчезновения Кларк Гриффин. У нас есть запись, как год назад ты продавал ей ту же дрянь. Первый раз она после этого попала в аварию. Второй — исчезла. Так что сейчас ты не «мелкий курьер», Тайлер. Ты плохая закономерность.       Тайлер фыркнул, но пальцы на краю стола сжались.       — Я никому ничего продавал.       — Тогда зачем бежал?       — Не бежал. Ехал к девушке.       — Имя?       — Что?       — Девушки.       Он отвёл взгляд на секунду. Достаточно.       — Не помню, кажется, Алексис? — сказал он.       Лекса чуть наклонила голову и насмешливо произнесла.       — Как романтично.       Картер наблюдал через стекло, сложив руки на груди. Рядом кто-то из отдела тихо хмыкнул, но Лекса не повернулась. В допросной не должно было быть никого, кроме неё и Тайлера. Он должен был забыть про стекло, камеру и людей за стеной. Должен был почувствовать, что весь воздух и все пространство в комнате принадлежит ей.       — Ты был в CIELO, — сказала Лекса. — Год назад и в день рождения Кларк.       — Может, она меня пригласила.       — А потом пропала.       — Ну, бывает.       Лекса молчала.       Тайлер выдержал паузу плохо. Дёрнул плечом, усмехнулся, попытался вернуть себе наглость.       — Слушайте, агент Блэр, давайте без спектакля. Такие, как она, сами лезут во всё это дерьмо. Богатая девочка, скучная жизнь, папины деньги, красивые фотки, плохие решения. Её никто ни к чему не принуждал. Это было её решение. Она покупала то, что сама хотела купить.       Тайлер ещё улыбался, довольный собой, но воздух в комнате уже изменился. Не резко. Не заметно для человека, который привык считывать только крик, угрозу и удар. Лекса смотрела на него спокойно, почти мягко, и это было хуже.       Потому что на долю секунды он сказал её собственную мысль чужим голосом.              Это было её решение.       Сама села за руль.       Сама всё разрушила.       Только из его рта это прозвучало не как приговор, а как грязная отмазка.       — Повтори, — сказала Лекса.       Тайлер моргнул.       — Что?       — Последнюю часть.       — Она покупала то, что сама хотела купить?       — Нет. До этого.       Он нахмурился.       — Такие, как она, сами лезут?       — Вот это.       Лекса чуть наклонилась вперёд.       — Скажешь так прокурору. Дословно. Особенно часть про «таких, как она». Хорошо ляжет рядом с записью с камер, где ты продаёшь наркотики девушке, которая через несколько часов попадает в аварию, а через год исчезает из того же клуба, когда ты по странному стечению обстоятельств снова находишься поблизости.       Тайлер побледнел не сразу. Сначала попробовал усмехнуться. Потом понял, что не получается.       — Я не убивал её.       — Пока никто не сказал «убил».       Лекса увидела, как он понял свою ошибку. Не полностью, но достаточно, чтобы испугаться.       — Она жива? — спросил он.       Лекса не ответила.       — Вы же федералы, — он сглотнул. — Вы бы не притащили меня сюда из-за богатой девочки, которая просто решила пропасть на пару дней.       — Ты видел, с кем она ушла?       — Нет.       — Кому передал остаток партии после CIELO?       — Не знаю.       — Кто мужчина в кожаной куртке?       — Не знаю.       Лекса достала из внутреннего кармана фотографию и положила перед ним. Не снимок с камеры у клуба. Другую. Девушка у входа в колледж: рюкзак на плече, волосы собраны в небрежный хвост, открытая улыбка человека, который ещё не знает, что её ждет впереди и как оплачивают её будущее.       Тайлер перестал дышать на пару секунд.       — Это что за херня?       Лекса посмотрела на фотографию, потом снова на него.       — Не херня. Твоя сестра.       Улыбка сползла с его лица.       — Не трогай её.       — Я пока и не трогаю. Но ты платишь за её обучение грязными деньгами. Если дело пойдёт как надо, финансовый след подтянут быстро. Счета, переводы, наличные взносы. Её вызовут. Будут спрашивать, знала ли она, откуда деньги. Она скажет нет. Ей, возможно, поверят. — Лекса сделала паузу. — Возможно, нет.       — Она не при делах.       — Формально — нет, — сказала Лекса. — Но она ведь не знает, что её будущее, где она собирается спасать людей, оплачено чужими жизнями, которые ты помог разрушить.       Он резко наклонился к столу.       — Не трогай мою сестру.       — Я не трогаю. Пока.       — Сука.       — У тебя очень бедный запас аргументов.       Тайлер ударил ладонями по столу, наручники звякнули. За стеклом кто-то шевельнулся, но Лекса даже не моргнула.       — Ты не имеешь права.       — Имею. Больше, чем тебе кажется. И если ты продолжишь делать вид, что не знаешь мужчину в куртке, я начну с того, что покажу твоей сестре фотографии людей, которым ты продавал. Не материалы дела. Не сухие отчёты. Фотографии. Передозировки. Аварии. Судмедэкспертизу. Пусть посмотрит, чем именно занимается её любимый старший брат.       Его лицо дёрнулось.       Вот оно.              Не раскаяние. До раскаяния такие люди доходили редко. Но стыд иногда срабатывал почти так же хорошо, если правильно найти того, перед кем человек не хотел быть чудовищем.       — Ты больная, — тихо сказал он.       Лекса чуть склонила голову и посмотрела на него с насмешкой.       — Возможно. Но сейчас ты упускаешь свой единственный шанс договориться.       Он отвернулся к стене. Молчал долго. Плечи оставались напряжёнными, но бравада осыпалась, как дешёвая краска. Лекса ждала. Не торопила. Люди часто начинали говорить именно тогда, когда переставали слышать чужие вопросы и оставались наедине со своими ответами.       — Этот парень, я кажется вспомнил…— наконец сказал Тайлер.       Лекса не пошевелилась.       — Продолжай.       — Мы зовём его Грей. Не знаю, имя это или кличка. Он не хранит товар в городе. Здесь только точки, передачи, клубы, водители.       — Где база?       Тайлер коротко рассмеялся, но смех вышел сухим.       — Вы думаете, он мне так просто свой адрес скинул?       — Адрес — нет, — сказала Лекса. — Но ты знаешь, как туда попасть.       Он посмотрел на неё.       — Я был там всего лишь один раз.       — Где?       — Ньюарк. Промзона за старым мясокомбинатом. Там склад. Без вывески. Серые ворота, рядом шиномонтаж и заброшенная автомойка. Внутри фасуют, меняют упаковку, часть партии уходит дальше на юг.       Лекса запомнила всё ещё до того, как он договорил.       — Кто управляет складом?       — Женщина. Лет сорок. Рыжая. Все зовут её Мэй. Она нигде не светится. Если Грей голова, то она руки.       — Когда следующая отгрузка?       Тайлер сжал губы.       Лекса молча взяла фотографию сестры двумя пальцами и потянула к себе.       — Послезавтра ночью, — быстро сказал он. — После двух. Я не знаю точное время, клянусь. Мне просто сказали не возвращаться в город пару дней.       — Почему?       — После исчезновения Гриффин стало шумно. Грей сказал лечь на дно.       Лекса убрала фотографию в карман.       — Видишь, Тайлер. Один хороший ответ — и твоя сестра всё ещё просто студентка.       Он смотрел на неё с ненавистью. Почти чистой и честной.       — Ты чудовище.       Лекса выключила диктофон и подняла на него спокойный взгляд.       — Да.       Когда она вышла из допросной, Картер посмотрел на неё с тем выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда он не мог решить: восхищаться или написать служебную записку.       — Ньюарк? — спросил он.       — Поднимай местных. Нужна наружка, ордер и группа, которая не спугнёт склад раньше времени.       — Ты выбила из него базу за двадцать минут.       — За семнадцать.       Картер хмыкнул и посмотрел на неё внимательнее.       — Ты же говорила, что Гриффин просто где-то тусуется.       Лекса остановилась у стола.       — Что?       — “Богатые дети часто пропадают на пару дней. Тем более такие богатые”, — передразнил её Картер. — А в допросной ты почти повесила на бедолагу её убийство.       Лекса раскрыла папку и сделала вид, что проверяет записи.       — Это допрос, Картер. Я говорю то, что работает. Лучше признай, что пожалел, что со мной не поспорил.       — Да, эти три сотни пригодились бы мне сегодня в баре.       Лекса иронично вскинула бровь и снова опустила взгляд в материалы дела.       — А если серьёзно, Блэр.       Она не подняла головы.       — Что?       Картер помолчал.       — Ты в порядке?       Лекса закрыла папку, открыла шкаф и убрала записи внутрь.       — С чего вопрос?       — Обычно, когда ты морально разделываешь человека, ты хотя бы после этого пьёшь кофе.       Она подняла на него взгляд.       — Тогда принеси мне кофе.       Картер усмехнулся, но не ушёл сразу. Смотрел на неё ещё пару секунд — слишком внимательно. Потом всё-таки отвернулся к кофемашине, а Лекса посмотрела на часы.       Семнадцать двадцать четыре.       Вечер приближался без спешки. Это было хуже всего.       Она закончила отчёт, передала данные по Ньюарку, отметила на доске новую связь: CIELO — Грей — Ньюарк — Мэй — партия. Потом долго смотрела на фамилию Гриффин в верхнем углу распечатки. В управлении это была просто фамилия пропавшей девушки. В деле — громкое имя. В городе — повод для новостей. В подвале — человек, который спал с «Франкенштейном» у груди и наверняка ждал её возвращения.       Лекса закрыла маркер. В восемнадцать сорок она вышла через служебный вход, не дожидаясь конца рабочего дня. Никто не спросил, куда она едет.       Никто и не должен был.       Когда замок в подвале провернулся, Кларк сидела на матрасе, прислонившись спиной к бетонной стене. «Франкенштейн» лежал раскрытым у неё на коленях, но взгляд был направлен не в книгу, а куда-то мимо страниц. На бетонный столб с кривым смайликом. На пустоту за ним. На всё, что ещё можно было ненавидеть.       Лекса вошла с пустыми руками. Это Кларк заметила сразу.       — О, — хрипло сказала она. — Сегодня без твоей стрепни?       Лекса закрыла за собой дверь и остановилась рядом с матрасом.       — Вставай.       Кларк не двинулась.       — Обычно ты начинаешь с «ешь» или «открой рот». Я теряюсь, когда ты нарушаешь собственный ритуал.       Лекса наклонилась. Пальцы легли на металлический карабин у ошейника. Почти случайно, почти не касаясь, задели кожу у шеи — там, где натёртость уже подживала, но всё ещё отзывалась острым, неприятным щипком. Кларк вздрогнула раньше, чем успела запретить себе это.       Лекса заметила.       Конечно, заметила.       Ничего не сказала.       Карабин щёлкнул.       Цепь упала на бетон с коротким, невозможным звуком свободы.       Кларк замерла.       Сначала она даже не поняла, что произошло. Тело привыкло к тяжести цепи, к постоянному натяжению, к звону при каждом движении. И теперь, когда металл больше не тянул её к стене, в груди стало пусто и страшно, будто у неё забрали не оковы, а ориентир.       Лекса достала из кармана тонкие пластиковые стяжки.       — Руки.       Кларк медленно подняла взгляд.       — Что ты делаешь?       Лекса взяла её запястья. Быстро, аккуратно, без грубости. Пальцы снова едва задели кожу, и от этого Кларк захотелось отдёрнуться сильнее, чем от боли. Стяжка щёлкнула. Потом вторая. Не настолько туго, чтобы резать, но достаточно, чтобы напомнить: свобода была только звуком упавшей цепи.       — Я же обещала тебя отпустить, — сказала Лекса.       Кларк недоверчиво посмотрела на неё несколько секунд. Потом тихо рассмеялась и подняла связанные руки.       — Ты серьёзно? Это у тебя называется “отпустить”?       — Вставай.       — Нет, подожди. Хочу насладиться моментом. Меня отпускает человек, который считает стяжки прогулочным аксессуаром.       Лекса подняла её с матраса одним резким движением. Нога сразу отозвалась болью, и Кларк поморщилась, но удержалась. Лекса придержала её за локоть. На секунду. Потом отпустила так же быстро, будто это движение было ошибкой.       — Идёшь тихо.       — А если закричу или позову твою соседку с её псом?       — Не закричишь.       — Люблю твою веру в меня.       — Это не вера. Это расчёт на то, что ты не настолько глупа.       Кларк усмехнулась, но голос уже не держал прежней лёгкости. Подвал был ужасен, но понятен. Лестница наверх — нет. Коридор за дверью — нет. Дом, который она видела только кусками, теперь раскрывался перед ней слишком тёплым, слишком живым, слишком чужим.       Лекса вывела её наверх.       После подвала свет резал глаза. Кларк сощурилась, сделала неловкий шаг, едва не споткнулась о край ковра и только чудом не вцепилась в руку Лексы. В доме пахло деревом, кофе и чем-то цветочным — розами, наверное, теми самыми, которые Костия когда-то посадила во дворе. От этого захотелось вдохнуть глубже. Кларк возненавидела себя за это желание сразу же.       — Миленько, — сказала она, оглядывая гостиную. — Уютный дом, подвал для пленниц, розы во дворе. Американская мечта с поправкой на психоз.       Лекса не ответила.       Она провела Кларк через кухню к задней двери. Снаружи уже сгущались сумерки. Небо было серым, влажным, воздух пах осенью и дождём. Кларк впервые за несколько дней почувствовала ветер на лице — настоящий, не подземный, не застоявшийся, не пахнущий бетоном и краской. На секунду ей стало больно от того, как сильно она этого хотела.       Лекса открыла заднюю дверцу чёрного Ford Focus.       — Садись.       Кларк посмотрела на машину. На улицу. На забор. На кусок соседского дома за живой изгородью. На мир, который существовал всё это время без неё и был одновременно близко.       — Тебе не кажется, что ты совершаешь опрометчивый поступок, Блэр, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал лениво. — Меня же ищут по всему городу.       — Да.       Лекса подтолкнула её к машине.       — Но не так, как ты рассчитываешь.       Кларк успела обернуться, но Лекса уже усадила её на заднее сиденье. Не грубо. Точно. Как вещь, которую нельзя повредить до назначенного времени. Дверь громко хлопнула. Щёлкнул замок. Через несколько секунд Лекса села за руль. Кларк подалась вперёд, насколько позволяли стяжки.       — Что значит «не так»?       Лекса завела двигатель, выехала с подъездной дорожки и только потом взяла с пассажирского сиденья телефон. Нажала пару раз по экрану и протянула его назад, не оборачиваясь.       — Смотри.       Кларк хотела взять его, но не смогла. Лекса отдернула руку, когда она за ним потянулась.       На экране появился новостной выпуск. Заставка. Лицо ведущей — собранное, сочувственное, отточенное до миллиметра.       «Сегодня вечером у пирса недалеко от Бруклинского моста были обнаружены личные вещи пропавшей Кларк Гриффин, дочери известного предпринимателя Джейка Гриффина. По данным источников, близких к следствию, среди найденного было платье, в котором девушку видели в ночь исчезновения, сумочка, а также записка, содержание которой официально не раскрывается. Полиция рассматривает несколько версий, включая добровольный уход и возможную попытку суицида».       Кларк перестала дышать. На экране показали пирс. Серое небо, полицейские ленты, мокрый бетон, вспышки машин, вода за перилами. Камера задержалась на размытом фрагменте ткани под служебной плашкой.       Платье.       Её платье.       Потом сумочка. Тоже размытая, но Кларк узнала форму сразу. Маленькая, дорогая, бессмысленная вещь, которую она когда-то выбирала полчаса, потому что оттенок фурнитуры казался недостаточно холодным.       А потом ведущая произнесла слово «записка», и внутри у Кларк всё окончательно провалилось.       Письмо Костии.       Правда, которую Лекса заставила её вытащить из себя на бумагу.       — Нет, — сказала Кларк.       Голос вышел тихим и пустым.       Лекса молчала.       — Нет.       Кларк посмотрела на экран снова, будто могла силой взгляда заставить картинку измениться. Но там уже показывали её фото: рыжие волосы в красивой укладке, улыбка, вспышки камер, фамилия, которую город привык произносить с почтением или раздражением. Под фото шла бегущая строка:       «Поиски тела продолжаются».       Тела.       Кларк медленно подняла глаза на Лексу в зеркале заднего вида.       — Что ты сделала?       — Дала им версию, которую они захотят понять.       — Ты использовала моё признание как предсмертную записку.       — Нет. Его так использовали люди, которым проще принять простое объяснение.       Кларк сжала челюсти от злости и из-за всех сил стараясь подавить рвущиеся наружу слёзы.       — Ты больная.       — Ты уже это говорила.       — Это была моя правда. Мои мысли. Мои чувства, которые я скрывала от всех. Ты вытащила её из меня…       Голос сорвался. Не на крик. Ниже. Глубже. Туда, где боль уже не умела красиво звучать.       — Ты заставила меня написать это. Ты взяла то, что… — Кларк резко вдохнула, пытаясь удержаться, но злость поднималась горячей волной. — Ты взяла то, что я не могла сказать даже себе, и превратила в чёртову улику для полиции.       — Скорее для твоего отца.       Кларк замолчала. На трассе впереди загорелись фары встречных машин. Асфальт блестел после недавнего дождя, огни размазывались по стеклу длинными неровными полосами. Мир снаружи был живой, быстрый, обычный. Люди ехали домой, говорили по телефонам, слушали музыку, покупали ужин, не зная, что дочь Джейка Гриффина сейчас сидит на заднем сиденье чёрного Ford Focus и смотрит новости о собственной почти-смерти.       — Теперь ты добилась своего. Что дальше?       Лекса смотрела на дорогу.       — Дальше посмотрим, сколько времени ему понадобится, чтобы сломаться.       Кларк горько усмехнулась.       — Это ты называешь правосудием?       — Нет.       — А как тогда?       Лекса посмотрела на неё в зеркало.       — Последствием.       Кларк снова посмотрела на экран. Видео сменилось прямым включением. Отец стоял перед домом, окружённый журналистами. Бледный, усталый, с красными глазами, но всё ещё собранный. Слишком собранный для человека, которому только что сказали, что его дочь могла войти в воду и оставить после себя письмо.       «Моя дочь никогда бы так не поступила», — сказал он в микрофоны. Голос дрогнул, но не сломался. «Кларк жива. Я знаю это. И пока её не найдут, я не остановлюсь. Я буду искать её везде. В каждом городе, в каждом штате, в каждой дыре, куда её могли увезти. Если кто-то причастен к её исчезновению, я обещаю: я вас обязательно найду».       Кларк не сразу поняла, что плачет. Слёзы были злые, горячие, почти бессмысленные. Она ненавидела отца. Ненавидела за ложь, за Костию, за сердце, за то, что он годами строил для неё мир без правды. Но его голос всё равно ударил туда, где она всё ещё оставалась его дочерью. Туда, где ей было двадцать два, страшно и ужасно хотелось, чтобы кто-то нашёл её.       — Он не поверил, — прошептала она.       — Поверит.       — Все знают, что я бы так не поступила… Я сама…       Она не договорила. Слово застряло в горле.       — Конечно, — небрежно бросила Лекса. — Ты же не убивала себя годами. Это всё делали наркотики и алкоголь.       Кларк медленно подняла голову.       — Куда мы едем? Зачем ты меня везёшь?       — У меня работа. Кроме того, я не могу держать тебя в подвале всё время.       — О, значит, намечается смена обстановки? Что на этот раз? Новая цепь? Или ты решила вывезти меня в лес и сэкономить всем время?       — Если бы я хотела тебя убить, ты бы не смотрела новости. Ты была бы в них.       — Какая забота.       Лекса выключила видео и положила телефон на пассажирское сиденье. Кларк откинулась назад. Стяжки впивались в запястья, ремень безопасности давил на грудь, футболка липла к коже после слёз, а сердце Костии билось ровно, спокойно, будто не имело никакого отношения к тому, что её только что похоронили при жизни.       Трасса уходила вперёд чёрной блестящей лентой. Кларк смотрела в окно. Сначала на огни. Потом на отражение собственного лица в стекле: светлые волосы, бледная кожа, глаза человека, который видел по телевизору свою сумочку у пирса и слышал, как чужие люди обсуждают его тело. Тело, которое больше ей не принадлежало.       — Ты ещё не победила, — сказала она тихо.       — Нет.       Ответ был таким спокойным, что Кларк обернулась.       — Что?       Лекса смотрела на дорогу.       — Победителей нет. Здесь уже проиграли все.       Кларк рассмеялась. Коротко, хрипло.       — Ты правда веришь, что контролируешь всё?       — Нет.       — Тогда ты ещё тупее, чем я думала.       — Я контролирую достаточно.       В этот момент сзади вспыхнули синие огни. Кларк застыла. Лекса посмотрела в зеркало заднего вида. Лицо её не изменилось. Ни раздражения, ни паники, ни удивления. Только короткий взгляд на обочину, плавное снижение скорости и ровное движение руля вправо.       — Это полиция? — спросила Кларк.       Голос предательски сорвался на последнем слове.       — Я вижу.       Машина остановилась у обочины. Дождь снова начал крапать по стеклу частыми точками. Сзади хлопнула дверца патрульной машины. В зеркале появился силуэт офицера, подсвеченный фарами. Сердце Костии ударило сильнее.       Вот он.       Шанс.       Настоящий.       Не глухая старуха с глупым псом, а человек в форме, в нескольких метрах от неё. Достаточно открыть рот. Достаточно посмотреть не так. Достаточно дёрнуться, ударить ногой в дверь, закричать.       Лекса будто прочитала её мысли и произнесла, даже не обернувшись:       — Кларк.       От того, как спокойно она сказала её имя, холод прошёл по позвоночнику.       — Одно движение, один взгляд или один звук, который покажется ему странным, — и из-за тебя погибнет ещё один невинный человек.       Кларк перестала дышать.       Лекса открыла бардачок. Не полностью. Ровно настолько, чтобы Кларк увидела тёмный блеск металла внутри. Потом достала пистолет, коротким движением проверила предохранитель и убрала оружие в кобуру под пиджаком.       Методично и до идеала отточено.       От этого стало хуже.       — Ты не сделаешь этого, — прошептала Кларк.       — Не проверяй.       Офицер подходил ближе. Луч фонаря скользнул по мокрому стеклу, по задней дверце, по лицу Кларк — и она инстинктивно опустила голову, будто была виновата уже тем, что просто существует.       — Сядь ровно, — сказала Лекса. — Руки ниже. Дыши.       — Ты сказала, что отпустишь меня.       — И я отпустила. Из подвала.       Кларк зажмурилась. Эта девушка никогда не врала там, где могла сказать правду так, чтобы от неё стало хуже.       Раздался решительный стук в стекло. Лекса закрыла бардачок одним мягким движением и опустила окно.       — Добрый вечер, офицер.       Голос был безупречным. Ровным, усталым, вежливым. Голосом девушки, которую остановили после долгого рабочего дня.       — Добрый вечер, мэм. Документы, пожалуйста.       Лекса протянула удостоверение и права. Офицер посветил фонариком, взгляд скользнул по её лицу, по бейджу, по кобуре, которую она не прятала, потому что ей не нужно было прятать то, на что у неё было право.       — Агент Блэр?       — Да.       — Далеко едете?       — По рабочему вопросу.       Кларк сидела на заднем сиденье, опустив глаза. Стяжки скрывали длинные рукава толстовки, которую Лекса заставила её надеть перед выходом; связанные руки лежали низко, почти под ремнём. Сердце стучало так громко, что казалось, офицер должен услышать его через стекло, кожу и весь этот невозможный кошмар.       Полицейский наклонился чуть ниже.       — А пассажир?       Лекса ответила без паузы.       — Свидетель. Перевожу в безопасное место.       Кларк почувствовала, как слова обвились вокруг горла.       Свидетель.       Безопасное место.       Как легко у Лексы получалось превращать ложь в форму правды.       Он открыл заднюю дверь и посветил на Кларк.       — Мисс? Всё в порядке?       Вот он.       Вопрос.       Один вопрос.       Кларк подняла глаза. Офицер был молодым. Не намного старше её. Светлые ресницы, капли дождя на фуражке, усталое лицо человека, который просто делает свою работу и не знает, что стоит на краю чужого преступления. Она могла сказать.       Могла.       Она перевела взгляд на край пиджака Лексы и сглотнула, отчётливо понимая: Блэр не из тех, кто блефует.       — Да, — сказала она.       Голос вышел тихим, но ровным.       — Всё в порядке.       — Такое ощущение, что я мог вас где-то видеть…       Кларк перестала дышать.       Лекса ответила раньше, чем пауза стала подозрительной:       — Возможно, из сегодняшних новостей. Она, к несчастью, чем-то похожа на Кларк Гриффин.       Полицейский снова посмотрел на Кларк. Уже внимательнее, но не настороженнее.       — Чёрт. И правда похожа.       — Да, — спокойно сказала Лекса. — Что-нибудь ещё, офицер?       Тот кивнул и захлопнул заднюю дверь.       — У вас задний габарит моргает, агент. Проверьте при случае.       — Спасибо. Обязательно.       Он вернул документы и отступил. Фонарь ушёл в сторону. Дверь патрульной машины хлопнула у них за спиной.       Лекса подняла стекло.       Несколько секунд никто не говорил.       Потом Кларк медленно повернула голову к зеркалу заднего вида. Их взгляды встретились в отражении.       — Ненавижу тебя, — сказала Кларк. Голос дрогнул, но не сломался.       Лекса включила поворотник и вернулась на трассу.       — Знаю.       Дорога снова потянулась вперёд. Синие огни остались позади и скоро исчезли в мокрой темноте. Кларк откинулась на спинку сиденья. Внутри было пусто. Она не позвала на помощь. Не потому что не хотела жить. Не потому что поверила Лексе. А потому что снова оказалась в точке, где любой её выбор мог стоить кому-то жизни.       Это было хуже подвала.       Хуже цепи.       Хуже новостей о её возможном суициде.       Лекса вела машину ровно, не превышая скорость. Законопослушно. Почти издевательски. Кларк смотрела в окно, на чёрную трассу, на редкие огни за мокрым стеклом, и вдруг поняла: для мира она уже исчезла. Для отца — стала надеждой и кошмаром. Для полиции — возможным телом в реке. Для Лексы — сосудом, в котором всё ещё билось сердце её возлюбленной.       А для себя самой?       Она всё ещё не знала.       Сердце Костии билось упрямо, ровно, спокойно. Будто всё ещё требовало, чтобы она держалась. И она старалась изо всех сил, только их почти не осталось.