Just...Tell me you love

      Юнги ещё минут пять стоит и смотрит на дверь, за которой только что скрылся Чонгук.       Что-то подсказывает ему, что он должен побежать, остановить, вернуть.       Но не может, он продолжает стоять на месте и не знает, что делать.       Ему бы подсказку взять, как в игре, и проще бы было. Но жизнь — это не игра.       У него от слов Чонгука непонятной болью в груди щемит, но гордость его идти за ним не позволяет. Каменной стеной вокруг выстроилась, и Юнги сделать ничего не может. Он даже и не пытается, потому что — зачем?       Он этого и добивался. Сам за порог выставил. А теперь что-то гложет внутри, успокоиться не даёт.       Он себя не понимает, что так его к Чонгуку тянет, почему так побежать сейчас за ним хочет, свои чувства к нему утопить в себе не может и через силу из кабинета выходит, надеясь застать, как он думает, в последний раз.       Облегчения от этого никакого, только непонятное чувство потерянности, Юнги не понимает, с чего бы это, но то, что он потерял что-то, не даёт покоя. Это чувство под кожей, оно внутри него, с ним под сердцем, но он не видит. Не хочет.

***

      Чонгук в гримерную забегает и всю одежду с себя быстрее срывает, из-за слез не видит ничего.       Ему сейчас убежать отсюда хочется и не возвращаться больше.       Он думал, что всю боль жизни прознал, а об этом и не думал.       Она больнее оказалась, она ножом по ране свежей прошлась и дальше по телу новые шрамы оставлять пошла.       Раны уже не залечить ничем, только если кусками ненужное отрывать, чтобы дать жить дальше. Но Чонгук с такими шрамами жить не хочет, они ему не нужны.       Но поделать с собой ничего не может, на ноги вставать заново боится, если встанет, только больнее будет, а рана ещё больше кровью заплывет.       Он с этим желанием внутри себя борется, слабым уже казаться не хочет, таким в этом мире не выжить. Таким, как Чонгук, в этом мире делать нечего. Человек, который любви ищет, вместе с ней и смерть найдёт. И он нашёл.       Она на него взгляд свой пустой кидает, за горло держит, не отпускает. Но кричит: «беги».       Он на себя в зеркало смотрит, всё вокруг не существует больше.       Все эмоции с его лица пропали, сделав тем, кем он должен быть, таким, кто в этом мире выживает, того, отчего так бежал, о камни спотыкаясь, в ямы падая, шрамы на своём теле оставляя.       Он их залечить с помощью Юнги хотел, а теперь не покажет никому, он с таким телом даже себе не нужен. Значит, и никому больше.       Он рукавом кофты слезы смахивает.       — Ненавижу, — сам себе говорит.       Ему надоело лить их просто так.       Его слезы никого в этом мире не достойны.       Зачем их лить просто так из-за того, кто не любит? Не надо. Больнее будет только.       И Чонгук, выдохнув, закидывает рюкзак через плечо и выходит из гримерки.       Он на выход с поднятой головой выходит и назад оборачивается.       Голову на Мина поднимает, который со второго этажа за ним наблюдает, у того во взгляде ни одной эмоции, кроме безразличия. От которого до сих пор в груди болит.       Самое страшное — это когда всё равно.       И Юнги всё равно, потому что сам так захотел, и отказываться от этого не будет.       Но Чонгуку почему-то кажется, что Юнги хотел поговорить.       Они так и стоят минуту, глаза в глаза.       Чон смотрит на того, кого всю жизнь ждал, а сейчас таким желанным это не кажется, больно просто смотреть в эти глаза. Ему бы сценарий заново переписать, все плохое вычеркнуть и жить спокойно. Но единственное, что он сейчас может, выйти из заведения и больше не видеть его. Так и делает.       Мин вперёд шагает, но не успевает. Он ушёл. Просто ушёл. Большего от него Юнги и не ждал, сам бы так сделал. Последний раз в спину его смотрит, и так хочется закричать, вернуть. Но он так и стоит, на себе до сих пор взгляд его чувствует и не может больше.       Он в кабинет свой уходит, ему сейчас тишина и покой нужны, но даже это не помогает, он все в своём кабинете со стола сметает, внутри себя кричит, а на лицо спокоен.       Он сейчас жалеет о том, что купил этот клуб, сам не знает, для чего это сделал.       И сейчас оправдывать себя не станет.       Он взглядом стеклянным на стол смотрит, вдох глубокий делает. Ему бы сейчас в себя забраться и с корнем вырвать то, что жить не даёт.       Хосок в кабинет врывается и на друга с непониманием смотрит.       Все вещи на полу разбросаны, а у того вид, что всё нормально, так и должно быть.       — Что? — как будто ничего и не произошло, спросил Юнги, садясь за стол.       Хосок смотрит на осколки на полу, на документы, что разбросаны по разным углам комнаты, и обратно на Юнги.       — Он словно без родителей живёт, — говорит Чон, решив не спрашивать, из-за чего погром. — С ними, но им на ребёнка всё равно, сам себя обеспечивает, единственное, что они ему дают, это крышу над головой, всё остальное на нём, включая и учебу, и еду, — Хосок кидает папку на стол перед Юнги.       Совесть? Она у Мина есть. Только в самый последний момент срабатывает.       Но даже тогда он ей не думает воспользоваться.       — Долго так не протянет, сам приползет, — сам в то, что сказал, не верит, потому что знает, что такие, как Чонгук, сами всего добиваются. По нему это видно: против всех пойдёт, но своего добьётся.       — Думаешь? — Хосок на кресло напротив садится и на Мина смотрит. — Если он такой же гордый, как и ты, то не жди его. Это будет продолжаться до тех пор, пока кто-то из вас не сломается.       Хосок Мина вдоль и поперёк знает, не зря лучший друг и советчик. Столько лет вместе, бок о бок.       Он с ним через многое прошёл, знает, что тому пережить пришлось. Для Юнги это ад был, когда для других — дело случая. И Хосок его из этой рутины вытаскивал, жить заново заставлял, не бросил и сейчас не отвернётся.       — Легче стало? — Хосок ноги вперёд вытягивает. — Дышится легче?       Мин на друга глаза поднимает, там сейчас полный похуизм с болью смешанный. Там злость не читаемая, аура которой с Юнги постоянно, с тех пор, когда первый раз предательство познал.       Всё, что в нём тогда было хорошего, вместе с тем человеком на дне похоронил, теперь Мин Юнги только Хосок знает, других он близко к себе не подпустит.       Слишком больно это — терять того, кого любил. А стоило имени на ключице прорезаться — говорить, что не любил никогда.       — Стало.       — Себе врать можешь, но не мне, — спокойно говорит Чон. — Всё, что у тебя сейчас внутри творится, налицо.       Юнги знает, что от Хосока скрыть своё внутреннее состояние не получится, тот его как себя знает, если не лучше.       Он ему жизнь свою доверить не боится, знает, что от пуль прикроет, сам умрёт, а ему не даст.       — Поэтому прими это как должное, — к двери направляется, — я тебя в любом случае поддержу, — и из кабинета выходит, оставляя Юнги одного со своими демонами.       Знает, что с ним сейчас разговаривать бесполезно, а со своими наставлениями хуже только.       Он понимает, что Юнги тяжело, но тот должен попробовать подпустить, уверен, что мальчишка этот поможет ему. Тот на него с первой секунды с любовью смотрел, и Хосок не сомневается в том, что не предаст его. Боль ту заново почувствовать не даст, вместе с ним бороться будет.       Но Чон знает, что Юнги гордость не даст самому на встречу пойти. От этого тяжелее только ему самому.

***

      Тэхён за спину Чонгука встаёт и на холст смотрит.       Тот уже минут пять дырку в человеке прорисовывает, и ничего другого, кроме неё. Как будто она — это всё, что важно сейчас.       Он человека всеми красками обрисовал, и Тэхёну кажется, что он на Чонгука похож.       — Ты в порядке? — всё же решается заявить о себе. Чонгук едва видно кивает и продолжает вырисовывать. — Если что-то случилось, ты же знаешь, что можешь рассказать мне? — Тэхён обратно на своё место садится, от Чонгука глаз не отрывая. Тот опять кивает.       Ему сейчас говорить не хочется, видеть никого не хочет. Понимает, что Тэхён не виноват, но даже его сейчас видеть не хочет.       У него сейчас пустота внутри, там нет ничего. Он лишь видит себя на холсте с дыркой в груди. Она кажется ему такой глубокой, что глубже неё только Марианская впадина, но Чонгук знает, что его дыра будет расти с каждой секундой.       Погружая его с собой, утягивая на самое дно, которого нет.       Тэхён смотрит на него и не замечает, как кисть падает и брызгами на рубаху летит. Там теперь красные пятна как от крови, и они расползаться начинают, но он на них внимание не обращает, на Чонгука смотрит и синяк на щеке замечает.       — Эй, — Ким стул к другу продвигает снова. — Что это? — пальцем капюшон снимает, но тот дёргается и к себе прикоснуться не даёт.       — Всё нормально, — выговаривает Чон и встаёт со стула, из кабинета выходит.       Тэхён так и продолжает ему в спину смотреть.       У него сейчас как будто отобрали что-то. То, чего он так усердно искал. Он на рисунок смотрит — дыра эта как та, из которой он всю жизнь выбирался, а Чонгук его заново вниз утянул.       Ему на него смотреть больно, но понимает, что ничем помочь не может. Чувство того, что он бесполезен, с головой окунает, выбраться не даёт.       Оно в нем плющом разрастается, руки скручивает.       И Ким на месте сидеть остаётся, потому что бесполезно всё это.

***

      Молиться Богу, просить о помощи — всё равно что в пустоту кричать. Таким, как Юнги, Бог не помогает, даже если сильно постараться. А он и не делает этого, знает, что ему место в аду забронировано, он и не парится.       В рай только хорошенькие попадают, кто всю жизнь добреньким был, помогал, жизнь зря не проёбывал. Не трахал шлюх и руки в крови не пачкал.       С чистой совестью кто. И тот, кто за дела свои на коленях прощения просил.       А ему за содеянное похуй, что было — уже не вернуть. Стоит забыть только и жить дальше. Вот он и живёт — с чужой кровью на руках и шлюхой между ног.       К крови он уже привык, она и в нём по венам течёт, и с рук стекает. Он ей не брезгует — как только видит, ещё хочет.       Ему кровь предателей как вино на губах. Он к ней привык.       И за неё он у Бога просить прощения не будет, заслужили потому что. Все, кто идут против него, знают, что судьба предрешена. Но те, кто думают, что могут избежать, умирают куда мучительнее, чем просто пулей в лоб.       Он тысячи людей одним взглядом на колени поставил, от одного только движения в их сторону у них волосы дыбом, головы вниз перед ним опускают, но мальчишка в глаза смотрит, шаг вперёд делает и на носочки встаёт. Он его не боится, наоборот, руки протягивает, в губы дышит, и Мина от такой наглости кроет всего, ибо сделать ничего не может, руки не связаны, но и не двигаются.       Попытаться пойти на встречу кажется слишком простым, поэтому никаких попыток вернуть Чонгука он не делает. С их последний встречи так три месяца и проходят. У него график забит на годы вперёд, он и не забивает голову. Работа, трах на ночь, клуб и снова работа, и по кругу.       О мальчишке и не думает, мысли о нём глубоко внутри держит — на тысячу замков закрыл то, что наружу лезет.       Жить не даёт, от этого всё перед собой крушить хочется, а от взгляда детского ещё совсем — сердце вырвать и перед Чонгуком положить. Чтобы тот видел, как оно у него по швам расходится. Понял, что такое сердце Мин только одному человеку отдать готов.       И что хуже, уже не знает, что его сейчас порвёт: воспоминания о том, кого любил и любит до сих пор или уже зарождающиеся чувства к мальчишке.       — Господин Мин, — секретарь вырывает его из своих мыслей, стуча по паркету своими каблуками. — Ли Хочон отказался платить Вам долг, расстреляв людей, которых Вы послали, — чеканит молодая девушка, держа документы в руках. — Какие прикажете предпринять меры?       — Не надо мер, — Мин встает с кресла, сбрасывая ноги со стола на пол, — сам навещу, — захватив пиджак с дивана, обходит секретаря, попутно набирая номер Хосока.

***

      Ким и не замечает, как смотрит на Чонгука вот так уже больше двух недель, тот не меняется. За всё это время тот сказал не больше десяти слов. Тэхёну кажется, что он один вовсе, Чонгук рядом где-то, а ему кажется — нет. Он словно тень за ним, но не с ним.       Изменения только внешние: одежда да и взгляд. От улыбающегося и робкого Чонгука только оболочка осталась.       — Может, всё-таки скажешь, в чем проблема?       Чонгук молчит: свои проблемы он сам решит, жалость ему ничем не поможет. Тем более от друга только хуже будет.       Киму знать необязательно, что в его жизни происходит. Просто он сломался, кажется, окончательно и бесповоротно. А причина эта на ключице выцарапана, она каждый день кровью истекает и заново выцарапывается. Она теперь для Чонгука как клеймо на всю жизнь. Ему с ней жить и боль терпеть.       — Нет.       — Нет? То есть как?       — Мои проблемы тебя волновать не должны, — грубо отрезает Чонгук, продолжая пялиться в экран телефона.       Киму от его слов будто пуля в голову, он ненависти к себе не понимает, смотрит на Чона и ничего в нем не видит. Там лишь бездна непонятных ему чувств и море боли в глазах, в которых он разобраться не может.       Руки протягивает, а тот и не пытается ухватиться, голову отворачивает, за капюшон прячет, лишь бы в глазах чужих жалости не видеть.       — Вот, значит, как, — Тэхён щеку закусывает и на стуле от стола отъезжает. — Вот так и теряют друзей, Чонгук.       Ким выходит из столовой, громко дверью хлопнув, заставляя всех вздрогнуть, кроме Чонгука, который, услышав его слова, в ступоре застыл.       У него чувство упрямства зародилось, ему от него избавиться гордость не позволяет, ибо он её на первое место в своей жизни поставил. Теперь только если мёртвым окажется, может и поймёт, что ошибся.