Единственно верный

Два года назад Ганнибал

Руки онемели и больше не слушались — запястья были прочно связаны тугим узлом. От сильного ушиба кожу на затылке стянула запекшаяся кровь. Попытки освободиться оставили его еще час назад, но сердце билось все ещё учащенно, неистово. Несмотря на плотную черную повязку на глазах, Ганнибал знал, что в комнате есть кто-то еще. Он чувствовал запах, слышал тяжёлые шаги, ощушал хрипловатое, горячее дыхание и мысленно рисовал себе почти фантастический, нечеловеческий облик: мускулы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении, вздыбленные крылья, разрезающие воздух, что-то неуловимое, уползающее в темноту. От резкого порыва ветра Ганнибал отпрянул в сторону, старательно отводя лицо. На миг ему показалось, что его ударят… но это и вправду был всего лишь ветер, ворвавшийся в открытое окно. — Если я тебя пугаю, могу снять повязку. — Мне было бы комфортнее взглянуть собеседнику в глаза, — кивнул Ганнибал. Теплые пальцы коснулись его разбитой головы, и он содрогнулся от резкой вспышки боли. Но пленитель был осторожен, в некотором смысле даже нежен, развязывая замысловатый узел у него на затылке. Плотная ткань мягко соскользнула с лица, и сощурившись, он несколько раз моргнул, привыкая к дневному свету. Глубоко вдохнул, слабо осмотрелся. Неужели всё происходящее должно было привести его сюда? Фрэнсис не собирался его убивать. Не сейчас и не так. — Ваш маленький побег испортил мои планы, — Дракон сдвинул брови, будто собираясь сказать еще пару колких слов, но вдруг перевел взгляд на стол. Слегка склонил голову и внимательно осмотрел лежащие на старой, обшарпанной деревянной столешнице таблетки. — Так он жив? — выдохнул он наконец, заметно расслабляясь. — Придется найти его — единственного, кто достоин стать плечом к плечу рядом с тобой, дополнить тебя... — Уилл умер от ранения, — перебил Ганнибал рассерженно. — Его больше нет, ты слышишь? Теперь можешь покончить и со мной. Кроме таблеток, на столе лежали обрывки старых рукописей, стояла стеклянная бутылочка с чернилами и керамический горшок разномастных полевых сухоцветов. Дракон медленно провел рукой по шершавой поверхности и так же степенно сел. Из стопки бумаг он достал небольшой затертый конверт, из выдвижного ящика — сложенный вчетверо, исписанный крупным почерком лист бумаги, вложил письмо в конверт и, запечатав, спрятал во внутренний карман ветровки. — Единые и неделимые. Такие разные и такие похожие, — засунув пистолет за пояс, Френсис вышел из комнаты и громко хлопнул дверью. Ганнибал зажмурился, глубоко вздохнул, сильнее стиснул руки. Мысли спутались — неправильные, хаотичные. Единственной ясной оставалась только одна: где-то там, далеко, Уилл — жив, ранен и оставлен в полном одиночестве. Не знает, где он, не знает, куда идти, не знает, что произошло. Ганнибал открыл глаза и дёрнулся на стуле, проверяя узлы на прочность. Уилл не пострадает. Не в этот раз. Он должен спасти его, защитить, уберечь…

***

Два года назад Уилл

— Черт… черт… черт… Вылинявшая спинка сиденья в стареньком «шеви» впитывала крики и сдавленные стоны, не глуша их даже наполовину. Уилл, скривившись и закрыв глаза, страдал над собственной раной, пытаясь промыть ее и поменять повязку. — Проклятье… Он зажал в зубах пыльную ткань обивки и щедро плеснул антисептика. Перед глазами потемнело до искр, когда средство попало на незащищённую плоть и зашипело, пенясь. Несколько минут он просто сидел, пытаясь отдышаться. Потом медленно, мучительно медленно выпрямил раненую руку и плотно завязал бинтом, заставляя себя не думать о том, как будет делать это снова в следующий раз. Время утекало неумолимо. Он выехал ещё до рассвета, но сейчас солнце уже высоко стояло над землёй, и ему не встретилось ни одного города на пути. А это значило — никакой медицинской помощи, только маленькая аптечка, весьма ограниченный запас лекарств и собственные силы. Не то чтобы его это пугало — скорее, немного нервировало. Ему никогда не нравился вид его собственной крови. Он остановился перевязать рану, только когда понял, что тянуть уже нельзя. И сейчас, закончив с этим, без сил лежал на откинутой спинке водительского кресла, закрыв глаза и тяжело дыша, постепенно впадая в тревожный, мучительный сон. Нужны были обезболивающие и антибиотики, в аптечке Ганнибала их оказалось не так много, как можно было предположить, а Уилл думал, где он, черт подери, находится и когда уже на горизонте появится какой-нибудь город. Его размышления прервало клацанье открываемой двери, грубо и резко прозвучавшее в тишине пустынной автотрассы. Чьи-то пальцы схватили его за воротник рубашки, тело скрутили, вывернув руки, отчего он взвыл так, как никогда бы от себя не ожидал. Раненое плечо разорвало острой, невыносимой болью, парализовавшей его целиком, лишив даже возможности думать, и Уилл провалился в эту боль на полувскрике, почти благодарно принимая спасительное забвение. Он пришел в себя, когда за окнами машины уже начало темнеть. Все тело болело, руки были связаны за спиной. Солнце почти уже опустилось, и на зеленовато-синем небе появились первые звёзды, неверно мерцающие в свете догорающего дня. Полная луна, похожая на старую, выщербленную серебряную монету, тускло блестела высоко над дорогой. Он смотрел на все это из-под полуопущенных ресниц, не решаясь перевести взгляд на водителя. — Не притворяйся, что все ещё не в себе, — послышался хриплый голос, будто тот, кто произнес эту фразу, давно ни с кем не разговаривал и забыл, как это делается. — Я знаю, что ты проснулся. Уилл дёрнулся, будто бы отгоняя от себя сон, и наконец открыл глаза. — Ну вот, — осклабился Фрэнсис. — Так-то лучше. Уилл промолчал, осматриваясь. За окнами все так же мелькал унылый пустынный пейзаж, укрытый легким вечерним покрывалом: редкие деревья и трава, трава и деревья. В салоне тоже не было ничего примечательного, кроме телефона, лежащего на передней панели. Уилл сразу узнал телефон Ганнибала. Фрэнсис, проследив за его взглядом, странно усмехнулся. — У него в кармане завибрировал мобильник, я достал посмотреть, а там такой подарок. Смс с координатами машины. Не нужно было обладать эмпатией, чтобы понять: это для него что-то значит, раз он даже повесил на ту машину маячок. Видел бы ты его лицо… Он неприятно осклабился, затем хмыкнул и добавил: — Все, молчать. Осталось недолго. Впрочем, Уилл и без его запрета не собирался ничего говорить. Они остановились, когда уже совсем стемнело, и единственное, что Уилл смог разглядеть, — приземистый домик с маленькими окнами, кое-где закрытыми ставнями. Фрэнсис вышел из машины и вытащил его, грубо схватив за плечи. Уилл взвыл, попытавшись вырваться и не рассчитывая, впрочем, на успех. — Подожди немного, — прошипел Дракон, толкая его в низкий дверной проем. — У меня тоже есть для тебя подарок. Не хотелось даже думать, что за подарок это может быть. Думать и не пришлось: за очередной дверью, в комнате с низким потолком и одной-единственной горящей лампочкой Уилл увидел привязанного к стулу Ганнибала. Сердце, казалось, пропустило один удар, и кровь бросилась в голову. Уилл судорожно вздохнул, закрыл глаза, крепко зажмурившись, и открыл снова — но увиденное никуда не исчезло. — Чудесно, — прошипел Фрэнсис, усаживая его рядом с Ганнибалом и орудуя толстой канатной веревкой. — Наконец-то вы оба удостоили меня визитом. Уилл чувствовал на себе взгляд Ганнибала — горящий, тяжёлый, пронизывающий насквозь, призывающий посмотреть в ответ. Чувствовал — и не мог себя заставить откликнуться на этот призыв. Фрэнсис тем временем устроился за столом, вытащил конверт из внутреннего кармана ветровки, распечатал его и принялся что-то писать, время от времени поглядывая на пленников. — И что дальше? — не выдержав, громко спросил Уилл, но вместо четкой и резкой фразы получилось отчаянное, сдавленное хрипение. Дракон недобро улыбнулся и повернулся к ним. — Мне бы хотелось научить вас хорошим манерам, — как-то по-змеиному, сквозь стиснутые зубы зашипел он. — Я и предположить не мог, что всё-таки заполучу вас обоих, и пока не знаю, какие воспитательные меры окажут необходимое воздействие. Но я точно знаю, что окажет его на Джека, любезно подстроившего мое «якобы», — он изобразил пальцами кавычки, — убийство. Я отправлю ему посылку с диковинными дарами. Например, отрезанные гениталии двух самых надоедливых маньяков в Штатах… Он встал, приблизился к ним, положил руку на голову Ганнибала и сжал пальцами растрёпанные светлые волосы, сильно оттянув назад. Ганнибал едва слышно выдохнул, и Уилл дёрнулся на своём стуле. — Тихо, тихо, — довольно осклабился Фрэнсис. — Это будет не сегодня, это будет завтра. Целая ночь спокойствия и тишины — я вам ее дарю. Потому что больше таких ночей у вас не будет. Он плотоядно улыбнулся снова, проверил узлы и, уже стоя в дверном проёме, издевательским тоном произнес: — Маринованное в собственном страхе мясо слегка горчит, но это придает неповторимую изюминку его вкусу, не так ли, доктор Лектер? Добрых вам снов. Уилл зло сплюнул на пол, и дверь захлопнулась, глухо и безнадежно щёлкнув замком.

***

Настоящее время Где-то на Кубе

Гладкий, тёплый металл послушно покидает его ладонь, мягко и нежно скользнув по кончикам пальцев. Уилл бросает нож на выдохе, замирая и больше не дыша, наблюдая за тем, как тонкая полоска стали, направленная его рукой, блестит в свете тусклых фонарей, летя к своей цели. Точно в цель. Идущий впереди человек оборачивается, будто почувствовав неладное, будто заподозрив летящую за ним смерть — а потом вдруг останавливается резко, словно натолкнувшись на препятствие, и, склонившись вперед, падает, падает, падает. Уилл ускоряет шаг, спешит к нему, отчаянно надеясь, что никто из соседей не увидел сверкнувшего лезвия, что он не задел артерию, что кровь не успеет вытечь на асфальт… Уиллу кажется, что от броска до падения проходит целая вечность — хотя на самом деле всего секунда. «Это не привлечет внимания, — думает он. — Да здесь все только и делают, что пьют и падают, начиная с отдыхающих и заканчивая местными. С чего бы и этому не споткнуться?» Сказка звучит настолько правдоподобно, что он и сам почти в неё верит. Когда Уилл подходит ближе, ему кажется, что упавший ещё жив. Рукоять застрявшего в виске ножа тускло бликует, притягивая взгляд, — мгновение Уилл не может от нее оторваться, но все же берет себя в руки, наклоняется над телом и быстро подхватывает его под мышки. Нечаянно встречается со своей жертвой глазами — и вздрагивает. Он узнаёт бармена, с которым разговаривал сегодня вечером. А еще он узнает своего студента. — Рик, — имя слетает с губ, будто всегда вертелось на кончике языка. Уилл прижимает его боком к себе, закинув одну его руку на свои плечи. Уиллу очень хочется думать, что со стороны это выглядит так, будто он тащит домой изрядно подвыпившего приятеля. — Рик… что же ты наделал… — шепчет он тихо. До дома не больше двадцати шагов, но они кажутся ему бесконечными милями. Когда остаётся лишь четверть пути, он вдруг слышит свое имя — то, под которым живёт здесь уже два года — и, замерев, оборачивается на голос. В соседнем доме горит свет. Высокий грузный мужчина, подслеповато щурясь, стоит на пороге и смотрит на него, не сводя глаз. Спрашивает: — У вас все в порядке? Уилл судорожно сглатывает застрявший в горле ком. — Д-да, да… — натянуто улыбаясь, сбивчиво произносит он. — Мой приятель просто слегка перебрал... Высокий мужчина (Уилл даже не знает его имени — с соседями всегда общается Ганнибал, не он) подозрительно следит за ним взглядом, и Уилл чувствует, как по позвоночнику пробегает липкая, холодная дрожь. Слегка развернувшись, он встаёт так, чтобы ножа, торчащего из виска Рика, не было видно, и вымученно улыбается в ответ. — Я надеюсь, с ним все хорошо, — сосед наконец открывает дверь и уходит обратно в свой дом. — Доброй ночи. — Доброй. Уилл судорожно и хрипло выдыхает, когда щелкает дверной замок, и быстро, не оглядываясь по сторонам, идёт к дому. Поднимается на веранду, с трудом втащив за собой тело, проходит в коридор и включает свет. Ганнибал стоит прямо перед ним — в рубашке и брюках, с прямой спиной и холодным взглядом, строгий, почти равнодушный. Но Уилл видит, как раздуваются ноздри его тонкого носа и как расширены его зрачки. — Убил? — хищно подавшись вперёд, спрашивает Ганнибал. — Можешь проверить, если тебе так хочется, — огрызается Уилл, пиная Рика в бок носком ботинка. Ганнибал наклоняется как-то подозрительно покорно, щупает пульс на шее Рика, подносит руку к его рту. Удовлетворенно хмыкает, скользнув взглядом по рукояти метательного ножа, по струйке крови, стекающей вниз по виску… — Фактически его убил ты, — довольно произносит он и резким движением выдергивает застрявший нож. — Технически — я. Уиллу становится дурно, когда темная кровь, вытекая из раны, разливается на полу у него под ногами, отражает горящую в коридоре лампочку, подбирается к его ботинкам… Борясь с тошнотой, он с трудом поднимает взгляд и смотрит на Ганнибала. — Ты и меня хотел убить, — шипит Уилл сквозь стиснутые зубы. Тонкий порез на шее снова начинает неприятно саднить, и он трогает его пальцами, болезненно морщась. — Все ещё хочешь? Или передумал? Ганнибал делает шаг к нему, обходя лужу крови на полу, и Уилл не успевает отстраниться. — Я не хотел. Теплые пальцы касаются его ладоней, теплые губы целуют поцарапанную шею, тёплое тело прижимает его к стене. Ганнибал проводит языком по его кадыку, по снова начавшему кровоточить порезу, слизывает кровь, прижимается к нему крепче, потираясь о него вставшим членом сквозь тонкую ткань брюк. Уилл пытается оттолкнуть его, но не выходит. — Ты что? — Это было прекрасно, — шепчет Ганнибал, и Уилл вздрагивает от его изменившегося голоса — бархатного, мягкого. — Свет фонарей, и ночь, и ты. И нож в твоей руке. — Ты любуешься тьмой, — выдыхает Уилл. — Ты любуешься тьмой, и тебе не видно за ней ничего — ни боли, ни смерти. Ты просто любуешься своей тьмой, не оставляя мне выбора быть или не быть в ней вместе с тобой. — Разве у тебя не было выбора? — говорит Ганнибал, перехватив его руки, вжимая его в стену и впиваясь в его губы своими. Уилл хочет возразить, но его рот слишком занят языком Ганнибала, чтобы произнести хоть слово. — Ты сказал, что надо убить его, — наконец выдавливает он из себя. — Я сказал — и ты даже не подумал, что можно иначе. — Потому что любое иное решение было бы опасно для нас. — Вот видишь? Ты сам не оставил себе выбора. Ганнибал резко дёргает его на себя, и Уилл, поскользнувшись в луже крови, хватает его за плечи. Их взгляды встречаются, и Уилл видит в глазах Ганнибала такое всепоглощающее желание, что оно захлёстывает и его самого. — Проклятье, — шипит он, когда Ганнибал расстёгивает пуговицы на его рубашке, опускаясь перед ним на колени. — Ты не просто любуешься тьмой. Она тебя возбуждает. — Меня возбуждаешь ты, Уилл. И так всегда было. В ночной тишине звук взвизгнувшей молнии на брюках кажется слишком громким. Уилл стискивает зубы и опускается на пол к Ганнибалу — адреналин схлынул, и стоять ему не позволяет предательская дрожь во всем теле. Уилл опускается на пол, в лужу темной, почти черной крови. Кровь пропитывает ткань брюк, и его передёргивает от резкого металлического запаха. — Десять минут назад ты хотел меня зарезать, — шипит Уилл Ганнибалу в ухо. Не удержавшись, прикусывает тонкий хрящик и слышит в ответ хриплый, надрывный вздох. — Хотел убить меня. А теперь просто хочешь. Ганнибал молчит, шаря руками по его груди, стягивая с него рубашку и наспех расстёгивая свою. И его молчание выводит Уилла из себя. — Почему ты всегда делаешь вид, что ничего не случилось, — резко и отрывисто бросает он, толкая Ганнибала в грудь и опрокидывая на залитый кровью пол, — когда на самом деле чувствуешь свою вину? — А ты разве не знаешь, зачем я это сделал, Уилл? Разве не знаешь? Уилл замирает над ним. Он знает. Конечно, он знает. Все уже было, причем неоднократно — и напоминанием о том, как это произошло в первый раз, а потом во второй, а потом ещё, и ещё, и ещё, прямо или косвенно — служат многочисленные шрамы по всему его телу: живот, плечи, лицо... Наверное, во взгляде Уилла мелькает понимание, потому что Ганнибал вдруг улыбается, почти смеётся, откинув голову назад: — Тебе этого не хватало, правда? Признайся. Если не мне, то хотя бы самому себе. Два года. Он жил в тишине и спокойствии два года. Глупо было подумать, что с Ганнибалом это могло продлиться дольше. Уилл смотрит в его мерцающие, горящие глаза, видит в них отражение серебряного лезвия, летящего в спину Рика, и понимает, только теперь по-настоящему понимает, какой ошибкой было его желание заставить себя избавиться от прошлого. Заставить себя думать, что выбора не было. Выбор был всегда. И он его сделал. Уилл склоняется над Ганнибалом, уперевшись руками в мокрый от крови пол. Рядом остывает тело Рика Роджерса, паркет под ладонями липкий и скользкий, но Уилл смотрит на перепачканную багрово-красным рубашку Ганнибала, на его лицо, на его блестящие от возбуждения глаза и не замечает даже, как это возбуждение передается и ему. Не хочет заметить. — Ты хотел показать, что я разочаровал тебя, — говорит Уилл. — Разочаровал, потому что не мог принять тебя окончательно. — Не хотел понимать, что принял, — шепчет Ганнибал в ответ, и его руки скользят под тонкую ткань брюк, ложатся на ягодицы, слегка сжимая теплую кожу, гладят по бедрам — одновременно дразняще и ласково. — Не хотел признаваться в этом самому себе. Слишком долго после Дракона. — У меня был повод. — Был, — кивает Ганнибал. — А сейчас? Уилл целует его в ответ. Они не были близки уже давно — в последнее время у обоих появилось слишком много мыслей, которые отдаляли их друг от друга с каждым днём всё сильнее и сильнее. Палящее мирное солнце, теплый воздух без запаха крови, спокойное море перед глазами — все это угнетало, заставляя погружаться в собственные воспоминания, в собственное бессилие, в собственную рефлексию. В какой-то момент все это перевесило, и существовать рядом стало практически невыносимо. Но вдали друг от друга было бы невыносимее вдвойне. — Прости меня, — шепчет Ганнибал, когда Уилл отстраняется, переводя дыхание, и резко, одним рывком стягивает с него брюки. — Не надо. Незачем. Не за что прощать. — Тогда пойми. — Я всегда понимал тебя. Не сомневайся в этом. Уилл улыбается, опускаясь ниже, к его члену, проводит языком сначала между ягодиц, потом по стволу, облизывает, слегка посасывая, головку, ласкает рукой — медленно и неспешно. Ганнибал судорожно вздыхает и подаётся вперёд, навстречу ему и его движениям. На слова больше нет ни желания, ни сил — впрочем, слова им больше не нужны. Пальцы испачканы в крови, и какой-то частью сознания Уилл понимает, что надо бы вымыть руки, но Ганнибал, будто считывая его мысли, нетерпеливо прижимает его к себе, тянет его руку к своим губам, целует пальцы. Уилл вздрагивает, когда горячий язык скользит между ними, когда зубы чувствительно смыкаются на фалангах, и невольно ускоряет ритм, подстраиваясь под тот, что задаёт Ганнибал. Им обоим уже все равно, что на полу багровой лужей растеклась кровь, что они оба перепачканы в ней, что мертвое тело Рика Роджерса лежит в нескольких дюймах от них. Это все — часть настоящего мира, не выдуманного, не той душной солнечной утопии, в которой они потеряли два года. Это все — часть их замысла. Уилл входит в него, когда уже нет сил сдерживаться, еще даже не растянув достаточно, и Ганнибал, вскрикнув, впивается зубами ему в плечо. Боль отрезвляет, не дает сорваться сразу на резкие движения. Уилл гладит его голову, поддерживая за затылок, выжидает, позволяя ему привыкнуть к ощущению члена внутри. Ганнибал дышит отрывисто и жарко, дыхание обжигает кожу, и Уилл целует его в губы, медленно двигаясь в нем, лаская его член рукой, проводя ладонью по стволу и слегка сжимая у основания. Внутри него хорошо и жарко, Уилл отпускает контроль, повинуясь собственному желанию и желанию Ганнибала, движется быстрее и глубже, входя в него на всю длину и выходя почти полностью. Ему кажется, что его тяжёлое, отрывистое дыхание и стоны Ганнибала разносятся по всему дому, отдаваясь гулким эхом, по улице, будят соседей, заставляют стыдливо прятать глаза. Ему все равно. Ему было бы все равно, если бы даже они с Ганнибалом делали это прилюдно, потому что нет мира, кроме них двоих, и нет слов, и нет мыслей, кроме их слов и мыслей, и их выбор — единственно верный, а другого и не существовало вовсе. Уилл впервые понимает это так ясно, глядя на лицо Ганнибала, на его приоткрытый рот и опущенные ресницы, слушая его дыхание, ощущая себя внутри него и чувствуя горячую твердость его плоти в своей руке. Чувствуя его эйфорию, его безудержное, всепоглощающее наслаждение, когда горячая вязкая жидкость стекает по пальцам, и Ганнибал выгибается под ним, до крови впиваясь ногтями в спину. Уилл кончает следом за ним, глубоко в него, с его именем и дыханием на губах, обнимая его за шею и прижимаясь лбом к его лбу. Ганнибал тянется рукой вниз, проводит пальцами по члену Уилла, подносит ко рту и слизывает с них сперму, блаженно закрывая глаза — так, словно пробует изысканный десерт. Уилл наблюдает за ним и, не сдержавшись, целует снова, скользнув языком по его языку и чувствуя свой вкус у него во рту. — Мы уедем, — говорит Уилл, прижимаясь к груди Ганнибала, слушая его дыхание, слушая ритм его сердца. — Уедем завтра же. Здесь больше нельзя оставаться. Этот парень — бывший студент Академии ФБР, где я преподавал. Я видел его сегодня в баре. Он мог рассказать обо мне кому-то. Ганнибал кивает, улыбается. Они оба знают, что не могут остаться вовсе не из-за того, что здесь, в этом душном и солнечном мирке, стало небезопасно. Не только поэтому. Этот мир дал им все, что мог дать, заставил осознать все, что они должны были, и теперь им нечего в нём делать. Уилл вытягивает руку, нащупав метательный нож, осторожно сжимает его в пальцах, словно держит свой личный священный символ, и снова целует Ганнибала в губы.