Единственно верный

Два года назад Уилл

Близилась полночь. Пленники понуро молчали, обдумывая своё бедственное положение. Уилл резко выгнул спину и потянулся, выкручивая кисти рук в безрезультатных попытках освободиться. Ганнибал же наоборот сидел спокойно, вслушиваясь в звуки за окном, стараясь почти не шевелиться, лишь иногда сжимая и разжимая опухшие пальцы. На самом деле, все правда было хуже некуда. — Я не боюсь смерти, Уилл. Иногда смерть — единственный выход, — усмехнувшись, сказал Ганнибал. Выглядел он весьма потрепанным, но не подавленным, завидно сохраняя самообладание. — Каждый человек хотя бы раз представлял себе и собственную смерть, и самоубийство, не так ли? — Не лучшее время для философии, — с нескрываемым раздражением фыркнул Уилл. — Неужели ты никогда не задумывался о состоянии за миг до самоубийства? Когда жизнь становится хуже смерти. — Жизнь и есть хуже смерти — хотя бы потому, что смерть проще. Но мы не знаем, когда именно умрем. Это все меняет. Что ты чувствуешь теперь, когда узнал? — Мы не умрем, — Уилл нахмурил брови и покачал головой. — Не в этот раз. Он отвернулся, дёрнул плечом и запрокинул голову назад, всем своим видом давая понять, что его сейчас меньше всего волнует этот пустая болтовня. — Я видел письмо. Вероятно, Фрэнсис хочет задействовать прессу и выставить нас на всеобщее обозрение, — снова заговорил Ганнибал. — Он тянет время до утра. Зачем? Думаю, место, где он собирается устроить расправу, будет безлюдным, таким, где можно это сделать, не привлекая лишнего внимания. И только потом, когда все будет готово, представить публике. Впереди была бесконечно долгая и тревожная ночь — как затянувшаяся пауза, мучительное размышление. Ганнибал, как показалось Уиллу, не чувствовал ни сожаления, ни раскаяния, только смертельную усталость. В полуобморочном, полусонном состоянии его дыхание становилось всё более и более медленным и неровным. Уилл закрыл глаза, и тонкая, яркая вспышка света разрезала темноту под веками. Маятник раскачивался из стороны в сторону, с каждым новым колебанием отмеряя время обратно. Раз. Пустая трасса, скорость за сто, раннее утро за окнами. Руль резко выворачивает вправо, и авто заносит в сторону. Нажав на тормоз под звуки спущенного колеса, Ганнибал понимает, что совершил непоправимую ошибку. Два. Удар, машина переворачивается, жуткий скрежет и грохот режет слух. Кто-то выстреливает дважды, со второго раза попадая транквилизатором в шею. Этот кто-то тянет Ганнибала из машины, ловко связав руки за спиной. Три. Ганнибал на пассажирском сиденье, пасмурный пейзаж за окном сменяют витрины магазинов и вывески отелей. Это Балтимор, недалеко от лечебницы. Слегка притормозив, машина заезжает в гараж, и водитель на полчаса покидает пленника. Уилл вздрогнул и резко открыл глаза, тяжело дыша. — Он выставит нас в Порт-Хейвен на рассвете. До открытия. У него история моего лечения и твои заметки, — выдавил он с трудом, срываясь на хриплый шепот. — Я буду выглядеть как твое творение. Таков его замысел. Ганнибал ничего не ответил. Ночь тянулась долго, мучительно долго, наполненная болью, молчанием, тяжёлыми мыслями и тревожным ожиданием. В какой-то момент Уилл все же провалился в сон — когда он открыл глаза, темнота в комнате стала уже совсем прозрачной, и в сером сумраке можно было разглядеть и старую, обшарпанную поверхность стола, и светлые стены с цветочным узором, и каждую прядь растрёпанных волос задремавшего Ганнибала. За окном светало быстро и неумолимо. Проснувшись окончательно, Уилл услышал, как в коридоре раздались быстрые тяжёлые шаги, и мгновением позже в комнату вошел Дракон. — Уилл, — послышался слабый голос Ганнибала. Уилл обернулся к нему, с трудом отрывая от Дракона взгляд. — Я запомнил каждое мгновение, проведенное вместе, — Ганнибал облизнул растрескавшиеся губы. — Я бы рассказал тебе тысячу мельчайших подробностей, потому что ни у одной из них не было повтора. С глухим стуком положив на стол пистолет, Фрэнсис наклонился над ними, и довольно прищурился, рассматривая рану Уилла. — Прощаетесь? Ты тоже заметил, что твой истерзанный друг может и не дожить до самого интересного? — грубо ощупывая его плечо и слегка ослабляя веревку, произнес Дракон. Уилла накрыло волной внезапной ярости, когда Фрэнсис оттянул пальцами его веки, рассматривая глаза. «Если Дракон думает, что победил, не встретив сопротивления, то он ошибся», — пронеслась в голове шальная мысль, прежде чем он, резко подавшись вперёд, ударил Фрэнсиса в лоб своим лбом. Послышался противный глухой звук, отвратительный треск кости, и Уилл вскрикнул. Яркая вспышка боли сверкнула под полузакрытыми веками, в голове помутнело, но он все же сумел разглядеть, как Фрэнсис тяжело осел на пол. — Уилл! — услышал он отчаянный крик Ганнибала. От удара Уилл почти потерял сознание. Перед глазами плыло, мерцали яркие пятна на размытом, смазанном фоне маленькой комнаты. На миг и они исчезли, утонув в кромешной темноте. Услышав голос Ганнибала, Уилл усилием воли заставил себя вернуться, заставил себя увидеть Фрэнсиса, упавшего перед ним на колени, почувствовать ослабленную веревку, неплотно обвивающую его руки, и понять, что у него есть не больше десяти секунд, прежде чем Дракон придет в себя — такой удар не был способен вырубить его надолго. Сказать по правде, вообще не был способен вырубить. Уилл дёрнул руками, вырывая кисти из петли, и зашипел, почувствовав, как грубая веревка обожгла его запястья, сдирая тонкую кожу. Болело всё — не только голова, растерзанное плечо и кисти рук, но и всё тело целиком. Ему казалось, что он сам состоит из боли. Оттолкнув стул, Уилл повернулся к Ганнибалу. В далёком, далёком детстве отец учил его вязать узлы — «восьмёрку», охотничий, рифовый и много других — от простых до самых сложных. Он знал, как распутать любой. Только бы хватило времени… только бы хватило… Он взглянул Ганнибалу в глаза, и ему вдруг представилось, что он в лесу — стоит в середине реки. В руках удочка, а мимо проплывают диковинные рыбы — багряно-красного цвета, размером с человеческую ногу, с высокими, острыми спинными плавниками, как хребет дракона. Уилл смотрел на них, и ему казалось, что стоит лишь пошевелиться и выдать себя, как они набросятся и обглодают его до костей. Сквозь прозрачную речную воду он видел зубы, торчащие из их ртов, — острые, как драконьи клыки. — Уилл! Голос звал его откуда-то издалека. Знакомый голос. Знакомое имя. Уилл медленно моргнул, и через лесной пейзаж проступили очертания маленькой темной комнаты. Мысли — тяжелые, неповоротливые и медленные, как проплывающие мимо диковинные рыбы в реке — путались и ускользали, теряясь в боли. Боль уносила его сознание во тьму, беспощадно съедая спасительные доли секунд. — Уилл, — голос прозвучал отчётливее — уверенный и властный. — Не уходи в себя, Уилл. Ты слышишь? Вернись ко мне. Уилл обернулся на этот голос, моргая, пытаясь восстановить зрение. Силуэт Ганнибала, сидящего на стуле, Дракон, скорчившийся у ног. Он смотрел на них и видел прозрачные воды реки, уносящие его куда-то вдаль. — Сейчас около шести утра, — донеслось до него снова. — Ты в Балтиморе, в хижине Фрэнсиса Долархайда. Тебя зовут Уилл Грэм, и ты все ещё здесь. Он моргнул ещё раз, и река вместе с рыбами, похожими на драконов, исчезла окончательно. Уилл тряхнул головой, щуря глаза, быстро склонился над Ганнибалом, дёргая за веревки и распутывая замысловатый узел, и вдруг услышал тихий, едва различимый шёпот в ухо: — Не развязывай, просто ослабь. С ним надо договориться. — Что?.. — Ты доверяешь мне? Дыхание обожгло кожу, и он невольно вздрогнул. А в следующее мгновение его накрыло сокрушительным ударом по затылку, и мир снова утонул в темноте.

***

Настоящее время Где-то на Кубе

Любому известно, что все случившееся, если дать ему настояться одну ночь, тускнеет и покрывается налетом прошедшего времени. Перестает ощущаться так остро, теряет резкость, размывается. Сон — целебное средство, заживляющее раны не хуже любых лекарств. Уиллу тоже известно это. Уилл знает, что ему нужно хотя бы немного поспать, чтобы успокоить нервы, и утром проснуться рано. Спрятать тело, собрать вещи. Проверить, все ли в порядке с яхтой. Взглянуть на море. Подготовиться. Уилл знает, что нужно спешить, а день будет тяжёлым и долгим, но, когда Ганнибал тянет его за собой в душ, ничего не может — не хочет — с этим поделать. И когда губы Ганнибала смыкаются вокруг его члена, и когда длинные пальцы скользят по его бедрами и ягодицам, и когда Ганнибал берет его глубоко в рот, так, что головка члена упирается в горло, Уилл тоже ничего не может сделать с этим. Уилл запрокидывает голову, подаваясь бедрами вперед, собирает в кулак мокрые от воды и крови волосы Ганнибала, притягивает его ближе к себе, так близко, что Ганнибал касается лбом его живота, и протяжно стонет в голос. Под сомкнутыми веками клубится темнота, он чувствует, как она впитывается в тело, сжимает сердце, забирается в легкие. Пар от горячей воды заполняет маленькую ванную, дышать становится тяжело — то ли из-за духоты, то ли из-за острого наслаждения, волнами расходящегося по телу. Ганнибал ласкает его член рукой и губами, скользит языком по стволу, посасывает головку, довольно чувствительно, почти на грани удовольствия и болезненности. Уилл не знает, сколько времени уже прошло, и ему кажется, что целая вечность из отпущенных им часов. Уилл чувствует, что им обоим нужно поспать, а потом собраться и уехать, уплыть, убраться подальше отсюда, чувствует, как над ними сгущаются тучи, и шторм все ближе, и в этот раз им не отделаться ранами и увечьями. Уилл чувствует это — чувствовал с тех самых пор, как увидел силуэт с камерой за окном, чувствовал все это время. Но тьма слишком привлекательна, слишком приятна, и он поддаётся ей. Он поддаётся Ганнибалу. Уилл входит в него, стоя под горячими струями воды, наблюдая, как красиво изгибается его тело, как мелкие капли стекают по его спине, по бокам, по плечам и шее. Уилл гладит его по ягодицам, прижимая к себе, двигаясь быстро и резко, слушая его громкие стоны в такт каждому движению. В нем так тесно и хорошо, что почти нет сил сдерживаться, но Уилл заставляет себя сдержаться, замедляя темп: ему хочется, чтобы Ганнибал кончил первым, кончил, не прикасаясь к себе, только от одного ощущения члена внутри. Уилл заводит его руки за спину, крепко сжимая запястья, держит одной рукой, и медленно проталкивает в него пальцы второй — указательный и средний — вместе со своим членом. Ганнибал вздрагивает, пытаясь отстраниться, но Уилл прижимается к нему сильнее, по-прежнему держа его руки. Уилл знает, что Ганнибал чувствует то же самое, что и он: острую, жизненную необходимость уехать, но его постоянное и навязчивое желание сыграть с судьбой, в которую он не верит, со временем, с фортуной, не дает ему пойти на поводу у инстинкта самосохранения. Это — и еще то, что Ганнибал действительно его хочет: Уилл ощущает его желание, его жажду, его восхищение тьмой, которую он сам заставил выползти наружу. Ганнибал играет с его тьмой, играет, пошло раздвигая ноги шире и подаваясь назад, насаживаясь на член и пальцы Уилла. Играет, запрокидывая голову и позволяя длинным, протяжным стонам срываться с губ. Играет, глядя ему в лицо, когда Уилл разворачивает его к себе, укладывает на кафельный пол, под горячие струи воды, и трахает на полу — быстро и грубо. Если Ганнибал так хочет этого, он это получит, думает Уилл, впиваясь зубами в его плечо — и чувствует, как вязкая жидкость заливает его живот. Он сжимает челюсти сильнее, слышит судорожный вздох Ганнибала, ощущает накрывшую его эйфорию и солоновато-металлический вкус у себя во рту — и кончает внутрь, коротко и сдавленно застонав сквозь стиснутые зубы. Потом отпускает его плечо, опускается ниже и проводит языком между его ягодиц, слизывая собственную сперму и продолжая трахать его пальцами. Ганнибал выгибается и судорожно выдыхает, почувствовав горячее и влажное прикосновение языка. Из ванной они выходят не скоро, и Уилл почти несет Ганнибала на себе: усилившаяся боль в искалеченной ноге мешает ему идти. Они проходят мимо коридора, направляясь в спальню, и Уилл бросает случайный взгляд на пол прихожей — туда, где в луже крови вперемешку со спермой лежит мертвое тело Рика. Кровь наверняка уже впиталась в паркет, а Уилл внезапно думает о том, что в следующий раз выложит весь пол в доме плиткой, которую можно отмыть от крови гораздо быстрее и легче, чем дерево; но Ганнибал разворачивает к себе его лицо, на ходу целует в губы, и Уилл снова забывает обо всем. Он просыпается от ощущения того, что его член находится во рту у Ганнибала — тесном, горячем, влажном. Который час, неизвестно: окна плотно задернуты тяжелыми портьерами, и свет — ни лунный, ни солнечный — не пробивается через них. Уилл щурится, глядя на Ганнибала из-под полуопущенных ресниц, наблюдает за тем, как он облизывает и целует его член, одновременно лаская свой, медленно проводя по стволу ладонью и слегка сжимая головку. Уилл хочет спросить, сколько они спали, сказать, что им нужно спешить — с каждым часом у них становится все меньше шансов на успех и все больше шансов, что их могут — теоретически, но все же — выследить: Рик не просто так пришел к ним с камерой, скорее всего, пытался добыть доказательства. Уилл чувствует это, чувствует, как драгоценное время уходит, а еще он чувствует возбуждение — свое и Ганнибала — и позволяет ему заполнить себя до краев. Ганнибал желает его, и Уилла возбуждает само это желание. И еще его возбуждает наблюдать за тем, как Ганнибал ласкает свой член и смотрит ему в лицо, беря в рот целиком, до самого основания. Уилл кончает ему в горло на выдохе, тянет на себя и жадно целует, собирая языком сперму с его губ, а потом обхватывает его член пальцами, доводя до оргазма в несколько грубовато-резких движений. Ему кажется, что Ганнибал недоволен, но времени выяснять это нет: Уилл наконец встает, слегка пошатываясь, открывает дверь и видит на часах в коридоре пять вечера. — Проклятье, — шипит он, закрывая лицо руками. Голова раскалывается на куски, под веки словно насыпали песка, его начинает тошнить, и он сползает по стене на пол, держась за лоб. Дурное предчувствие, преследовавшее его всю ночь, накрывает с новой силой, и он уже почти готов оставить все, все надежды и планы, вернуться в кровать к Ганнибалу и трахать его до тех пор, пока ФБР не разыщет их дом и не застанет их в момент какого-нибудь из оргазмов. — Уилл. Теплая рука опускается ему на плечо, и он невольно вздрагивает, отпрянув. — Все хорошо, — говорит Ганнибал. Уилл хочет грубо огрызнуться ему в ответ, сказать что-то злое и резкое, но смотрит в его глаза — горящие, золотисто-карие, с отблесками солнца — и, вздохнув, кое-как встает и обнимает его за шею. — Я сделаю все, чтоб так и было, — шепчет он и целует Ганнибала в губы, мягко скользнув языком в его рот, лаская его язык своим. Ганнибал прижимает его к себе, опустив руки ему на поясницу, но Уилл отстраняется и качает головой. Они одеваются в молчании, а потом Уилл предлагает разделить тело Рика на несколько частей и вытащить на городскую свалку, замаскировав под обычный мусор, который всегда бывает у всех переезжающих. Ганнибал хмурится: Уилл знает, что он хотел бы сделать из тела что-то фееричное, очередную свою инсталляцию, подкинуть ФБР новый ребус. Но оба знают, что это выдаст их сразу, и Ганнибал даже не возражает. Уилл наблюдает, как он расправляется с телом, орудуя маленьким топориком, быстро и точно нанося удары. Руки его в крови, кровью забрызганы лицо и рубашка, но Уилл смотрит на него и не может отвести взгляда. Он тоже любуется тьмой, как бы ни противился признавать это. Они договариваются, что Уилл избавится от тела и проверит яхту, на которой они планируют уплыть, а Ганнибал в это время ототрет кровь и соберет вещи. Уже почти семь часов вечера, еще светло, и Уиллу становится не по себе, когда он подгоняет машину ближе к дому и перетаскивает в неё черные мусорные пакеты. Надеясь, что из какого-нибудь внезапно не закапает кровь. — Эй! — слышит он знакомый голос и замирает на мгновение. Медленно оборачивается и незаметно выдыхает, увидев высокого грузного мужчину — того самого, который говорил с ним вчера ночью. — Все в порядке с твоим приятелем? — спрашивает сосед. — И куда это ты собрался? — добавляет он, подозрительно рассматривая мусорные пакеты в руках Уилла. — Мы уезжаем, — вымученно улыбнувшись, с трудом произносит Уилл. — У нас все в порядке, спасибо. Приятель уже ушел. Приходил попрощаться и слегка перепил — пришлось оставить на ночь. — Странно, — сосед задумчиво почесывает голову. — Я не видел, чтобы кто-то выходил от вас… — Наверное, не заметили, — отвечает Уилл и, быстро закинув пакеты в багажник, возвращается в дом. Ганнибал ждет его в залитой кровью прихожей. На полу уже стоят многочисленные средства для уборки, ведро с водой, щетки и губки. На руках Ганнибала — желтые резиновые перчатки, и Уилл невольно хмыкает, вспоминая, как эти же руки еще недавно были по локоть в крови. — Химические средства для уборки отрицательно воздействуют на кожу, — объясняет Ганнибал, проследив за его взглядом, и Уилл кивает, улыбаясь. Глупо было подумать, что Ганнибала вдруг смутит кровь. — Я скоро вернусь, — шепчет Уилл ему в ухо и с наслаждением щурится, чувствуя его горячее дыхание на своей щеке. Ганнибал касается губами его губ — как-то по-особенному осторожно и бережно, и Уиллу почему-то кажется, что это прикосновение — недобрый знак. Но он усилием воли отгоняет от себя дурные мысли. — Ганнибал, — говорит он, уже стоя на пороге. — Не выходи сегодня гулять на набережную. Я вернусь, и мы сразу уедем отсюда. Смотреть на море с яхты лучше, чем с берега, ведь правда? Прихожая, залитая кровью, без тела Рика в центре кажется какой-то неестественно пустой. Неправильной. Словно кровь появилась там сама собой, как зловещее предостережение, почти предзнаменование. Уилл хочет сказать что-то еще, но Ганнибал кивает ему, слегка улыбнувшись, и закрывает дверь. Уилл знает, что он его не послушает.

***

Время тянется долго, непозволительно долго, и Джеку кажется, что с того момента, как он последний раз позвонил Рику, прошла уже целая вечность. Но все же Джек не выдерживает. Не дожидается звонка в обещанное время. Не приходит на работу, сказавшись больным, и первым же рейсом летит в указанное Риком место. Он не знает, что можно там отыскать и можно ли вообще отыскать хоть что-то. Но он чувствует, что ему нужно, почти жизненно необходимо там быть, словно в этом маленьком кубинском захолустье и именно в этот день произойдет что-то важное, что-то такое, чего никак нельзя пропустить. Джек добирается сюда от ближайшего аэропорта на такси, и его оставляют на набережной, взяв за проезд плату в три раза большую, чем нужно. Впрочем, Джеку настолько все равно, что он не возражает. Набережная на удивление красива. Массивное ограждение — белые каменные перила с балясинами, коричневато-серая брусчатка под ногами, стройные кипарисы. Море неспокойное, гребешки волн разбиваются о песчаный берег, и над ними кружат, крича тревожно и отчаянно, белые чайки. Джек наблюдает, как они опускаются к самой воде, а потом снова поднимаются высоко в небо, и зрелище завораживает его настолько, что он не может отвести взгляда. Уже темнеет. На набережной зажигаются первые фонари, редкие отдыхающие выбираются погулять, пока жара отступила на время, и Джек, спохватившись, оглядывается по сторонам, задумываясь о том, что надо бы найти отель или гостиницу, где можно провести ночь. Джек оглядывается и вдруг замирает, не веря своим глазам. Совсем рядом, среди немногочисленных праздных зевак, стоит, оперевшись локтями на каменное ограждение, Ганнибал Лектер. Стоит и пристально смотрит на море.