Единственно верный

Два года назад Ганнибал

Дракон повернулся к нему, угрожающе наклонив голову — точь-в-точь как ядовитая змея перед броском. Ганнибал вжался в спинку стула, отпрянул, отводя взгляд. На полу, возле его ног, лежал Уилл — лицом вниз, на животе, с неестественно вывернутыми руками. Ганнибалу показалось на миг, что он не дышит. — Проклятый Грэм, — зашипел Дракон, потирая лоб и зло щурясь глаза. — Надо было прикончить его сразу. — Тогда ты бы не смог воплотить задуманное. Голос Ганнибала звучал ровно — ровно и размеренно. Он старался не выдавать страха, сжавшего сердце, сдавившего лёгкие, мешающего дышать, — страха не за себя, а за человека, скорчившегося у его ног. — Ты же хочешь, чтобы о тебе узнали, ведь так? — продолжил Ганнибал, осторожно пробуя вытащить из ослабленных петель свои руки. — Демонстрация истинной сущности ради признания истинности данной сущности. Чтобы это устроить, чтобы это действительно получилось, тебе понадобится нечто нетривиальное для представления. Поэтому ты выбрал нас. — Тебя боятся, — выплюнул Дракон со злостью. — Тебя уважают. А меня называют Зубной феей. Подумать только — феей! Тебе не кажется, что это несправедливо? — В мире вообще нет ничего справедливого, Фрэнсис. — Это верно, — кивнул Дракон. — Есть только я. Он наклонился и, схватив Уилла за воротник рубашки, рывком поднял с пола. Ганнибал болезненно зашипел, когда увидел, как его одежда пропитывается кровью в том месте, где была рана на плече. Если разошлись швы… сколько крови потеряет Уилл, прежде чем они отсюда выберутся? — Хочешь его спасти, — понимающе произнес Фрэнсис. — Он тебе дорог. Не надо отрицать, я увидел уже достаточно. Ты считаешь его единственным достойным тебя. Потому что он и есть единственный, кто способен увидеть мир так, как видишь его ты. Ты так хотел, чтобы он тоже это понял. Но ты просчитался. — В чём же? — как можно спокойнее переспросил Ганнибал. Он действительно думал, знал, что Уилл видит мир его глазами — все яркие краски, ни одной тусклой детали. Будто в волшебном мире Алисы в Стране чудес — гротеск и сюрреализм, причудливые образы, все то, чего нельзя представить, не обладая даром воображения. Ганнибал жил в этом мире десятки лет — один, не надеясь даже разделить его с кем-то. А потом появился Уилл. И его безупречная эмпатия. Руки были почти свободны, одно движение — и Дракону можно свернуть шею. По крайней мере, попробовать, поправил себя Ганнибал. Если он не сумеет договориться, этот вариант останется единственным выходом. Фрэнсис тем временем усадил Уилла на стул и развернул лицом к Ганнибалу. — Как думаешь, что я собираюсь с вами сделать? — прошипел он. — Показать волю Дракона. Ганнибал вспомнил слова Уилла о том, что Фрэнсис выставит их на рассвете в Порт-Хейвен. Если так, то времени уже нет — ни у него, ни у Фрэнсиса. И это значит, что все случится быстро. Словно прочитав его мысли, Дракон улыбнулся, неприятно осклабившись. — Справедливости нет, — сказал он. — Правосудие глухо и слепо, люди глухи и слепы друг к другу. Даже к себе. А если они глухи и слепы, зачем им глаза и уши? Понимание того, что он задумал, опоздало всего на пару секунд: Ганнибал не успел вырвать из петли руки, зато Фрэнсис успел выхватить пистолет и направить ему в лицо. — Я хочу, чтобы ты вырезал ему глаза, — улыбаясь, произнес Дракон. — Если откажешься, это сделаю я. И, будь уверен, сделаю это намного хуже. — Ты все равно убьешь нас, — Ганнибал дёрнулся было на стуле, но дуло пистолета уперлось ему в лоб, и он замер. — Ты знаешь, зачем мне это нужно. — Чтобы о тебе узнали так, как ты того заслуживаешь, — прошептал Ганнибал. — Думаешь, что заслуживаешь. — Всего лишь думаю? Дракон оскалился, и на его лице появилось такое же жуткое выражение, как в тот момент, когда он откусил губы доктора Чилтона. Ганнибал видел запись — тогда его это не впечатлило, но сейчас он был близок к тому, чтобы изменить свое мнение. — Делай свой выбор, — Фрэнсис склонился над ним, следя, чтобы Ганнибал не дотянулся до него зубами. — Ты или я. Во втором случае крики не прекратятся очень долго, я обещаю. Ганнибал посмотрел Фрэнсису в лицо, скривился и перевел взгляд на Уилла — израненного, измученного, сидящего на жестком, неудобном стуле, безвольно свесившего руки, уронившего голову на грудь... Кровь пропитала его рубашку — сплошное багровое пятно вместо белой ткани. Глаза были закрыты — его прекрасные синие глаза, такие синие, что их синева могла бы поспорить с морем… Ганнибал представил — всего лишь на миг — что больше никогда не увидит этой пронзительной, яркой синевы, и его пробрало отвратительной мелкой дрожью. — Хорошо, — выдавил наконец он. — Я… это сделаю я. Фрэнсис, явно довольный ответом, кивнул и потянулся развязывать узел на его запястьях. Дёрнул за рубашку, заставляя встать на ноги, и, не сводя с него пистолета, вручил тонкий серебряный скальпель. Пальцы тряслись, и Ганнибал никак не мог унять дрожь. Тело словно одеревенело, застыло, отказывалось повиноваться — на негнущихся ногах он повернулся к Уиллу, судорожно глотая и не дыша, поднес скальпель к его лицу, осторожно оттянул верхнее веко… Душераздирающий, дикий, отчаянный вопль разрезал предрассветную тишину маленькой хижины. Кровь брызнула Ганнибалу в лицо, и он закрыл глаза, глотая горечь, давясь ею, сдерживая собственный крик, рвущийся из груди. Он чувствовал его боль — чувствовал так, будто каждая клетка тела горела в огне. — Теперь второй! — услышал он глухо, нечётко, словно сквозь неистовый рев пламени — и яркая вспышка злости ослепила его. Ганнибал резко подался назад, развернулся и одновременно с выстрелом всадил скальпель в шею Дракона. Боль затопила его, заполнила его сознание, разрывая на части, и Ганнибал тяжело упал на простреленную ногу. Где-то над ним Фрэнсис хватался за шею, тщетно пытаясь остановить хлещущую кровь, зажать разорванную артерию, не дать жизни покинуть тело. Ему конец, ему конец, думал Ганнибал, пытаясь подползти к Уиллу, потерявшему сознание снова, проверить пульс, услышать его дыхание… О Драконе он уже не думал, потому что все его мысли занимала окровавленная фигура на грубом деревянном стуле прямо перед ним, так близко… Дракон успел раньше. Каким-то чудом успел раньше. Оттолкнул Ганнибал, и, уже падая, полоснул Уилла скальпелем по лицу, целясь в глаз, скользящим, неверным движением; ударил снова, рассекая щеку… Ганнибал рванул его на себя, навалившись всем телом, вцепился в горло зубами и руками, погружая пальцы в податливую, теплую плоть, слыша отвратительное бульканье, с которым Дракон в последний раз пытался вдохнуть; глядя прямо ему в глаза и наблюдая, как гаснет в них свет. Ничего не осталось, кроме боли и крови, но, уже теряя сознание, Ганнибал знал — они победили. И они выживут. Они обязательно выживут.

***

Настоящее время Где-то на Кубе

Новый рассвет случается в начале седьмого. Ранние лучи скользят сквозь оконное стекло, гладят холодными серыми пальцами дубовый паркет на полу и пушистый ворс ковра, пробираются выше, окрашивая ножки кровати в оттенок на два тона светлее, ползут по тёплому одеялу и наконец касаются лица Ганнибала — робко и осторожно. Уилл наблюдает, как светятся в ледяных лучах его волосы, как сияние играет на коже, обрисовывая контуры, очерчивая изящную линию губ и тонкого носа. Он ещё спит — расслабленный, безмятежный, тёплый. На рассвете все кажется иным: вот и Ганнибал не кажется тем, кто есть на самом деле, совершенно не похож на человека, для которого чужая жизнь — всего один-единственный ужин. Уилл наблюдает, как рассвет красит его в нежную пастель, а потом идет на кухню — варить кофе в турке. Уилл заставил себя научиться это делать, хотя никогда прежде не варил кофе — довольствовался растворимым. Полагал, что ему это не пригодится — десятки кофеен ждут не дождутся, если ему вдруг захочется настоящего. Но сейчас Уилл засыпает зерна в кофемолку и какой-то частью своего сознания все ещё не может до конца решить, зачем ему это нужно. На самом деле он долго думал об этом. О том, зачем. Чтобы доказать Ганнибалу, что может? Нет. Чтобы доказать себе? Нет. Чтобы убедиться, что способен заниматься непривычными вещами? Нет. В итоге Уилл пришел к выводу — он делает это потому, что ему просто нравится, как Ганнибал принимает его. Его и всё то, что он, Уилл, делает — вообще всё в целом и для Ганнибала в частности. Наверное, можно считать это его личной идеей фикс. Или даже фетишем, пусть так. Аромат свежесваренного кофе разливается по дому, наполняя утро новыми красками. Уилл возвращается в спальню и ставит чашку на тумбочку у кровати. Смотрит на Ганнибала, и ему вдруг хочется сказать, как он любит ощущать его, слышать его, дышать им. Любит, несмотря на боль и оставленные шрамы, несмотря на тяжёлое принятие, несмотря ни на что. Но Уилл знает, что некоторые слова обесцениваются, если говорить их вслух. Поэтому он, склонившись, всего лишь касается губ Ганнибала своими, ощущая на щеке его тёплое дыхание. — Тебе удивительно идёт рассвет, — шепчет Уилл тихо. Осторожно гладит пальцами растрепанные светлые волосы и видит, как Ганнибал улыбается сквозь сон его словам. А потом Уилл просыпается. За окнами и правда только-только занялся рассвет. Солнце пробирается сквозь тонкую вуаль занавесок, касается лица, ласково трогая многочисленные шрамы. Это солнце — ещё бережное, осторожное, робкое, совсем не такое, каким оно станет в полдень. Уилл не спит. Лежит на кровати совершенно один, уставившись в потолок и почти не моргая. Рассветные тени танцуют на белой штукатурке, змеятся, свиваясь в маленькие вихри, тянутся к нему своими пальцами… Он прогоняет их, вздыхая и опуская ресницы. Он пролежал так всю ночь в ожидании Ганнибала. Уилл не нашел его дома, вернувшись накануне с городской свалки, где прятал тело. Не нашел и на набережной, обойдя ее всю, прочесав в обоих направлениях дважды. Не дозвонился по телефону. Не увидел никакой записки, перерыв дома все, что только можно было. Ганнибал исчез, оставив после себя пустоту — в доме, в мире, в сердце. Уилл предположил, что он ушел на свою обычную прогулку — пройтись по набережной, сентиментально попрощаться со здешним морем. Уилла всегда удивляла его сентиментальность, и она же его восхищала: то, что было для Ганнибала действительно важно, то, что на самом деле заслуживало его внимания, он переживал невероятно тонко, пропуская через себя, растворяясь в эмоциях и чувствах. Он художник. Всегда был художником. Кровь вместо красок, тела и кости — вместо холста и кистей. Ганнибал переживал и чувствовал каждый из своих шедевров — с любовью и обожанием, сентиментально и трепетно. Интересно, что он переживает сейчас. Уилл вздыхает, заставляет себя подняться с постели. Идёт на кухню и делает себе отвратительный растворимый кофе. Все машинально, автоматически, не обращая внимания на движения рук. Мысли его заняты лишь Ганнибалом. Уилл строит предположения, догадки, отметая версии одну за другой. В конце концов у него остаются только две: кто-то выследил Ганнибала на набережной или Ганнибал его бросил. Впрочем, вторую он отметает тоже, но она возвращается, преследует, маячит перед его взглядом, как надоедливое насекомое. От этого Уилл злится ещё сильнее. Кофе остывает на столе, а он даже не притронулся к чашке. Его тошнит, хотя он ничего не ел уже сутки, и руки дрожат, как у алкоголика. Уилл с трудом вытаскивает сигарету из помятой пачки, щелкает зажигалкой. С третьего раза у него получается, он затягивается глубоко, пропуская в лёгкие едкий дым, и курит прямо на кухне, будто надеясь, что Ганнибал сейчас окликнет его недовольным и строгим голосом. Но никто его не окликает. Уилл оставляет нетронутый кофе и недокуренную сигарету на столе и возвращается в спальню. Ему хочется закутаться в одеяло с головой, как в далеком детстве, уснуть и никогда не просыпаться больше. Детское желание почти побеждает, но он прогоняет его прочь, прижав к лицу ладони и судорожно дыша, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Когда он снова открывает единственный уцелевший глаз, мысли его уже ясные. Новости. Он должен просмотреть новости. Если Ганнибала поймали, это будет звучать во всех заголовках — хотя бы ради того, чтобы устроить ловушку ему, Уиллу. Он включает ноутбук и принимается за новостные ленты. В заголовках не находит ничего значимого, зато, пролистывая сайт Фредди Лаундс, натыкается на странную статью — даже не статью, заметку в самом конце страницы. «Званый ужин в Балтиморе». Фото изысканного десерта на деревянном столе. Мягкое освещение, красивая сервировка, свечи… Приглядевшись, Уилл узнает кухню Ганнибала. Сердце пропускает удар. Уилл не вчитывается в слова заметки, в какой-то бред о шеф-поваре нового ресторана. Он видит только фото, дату — сегодняшнее число — и название города. Балтимор. Уилл сразу думает о Джеке, о том, насколько это в его стиле — оставить маленький тонкий намек, приманку, на которую клюнет только тот, кому она предназначена. Так в стиле Джека забросить удочку в правильном месте и ждать, когда рыба сама попадется на крючок. Уилл почти видит, как Джек стоит над Ганнибалом — возможно, связанным, возможно, избитым — и на его насмешливое молчание отвечает, что они оба — и Ганнибал, и Уилл — в его, Джека, руках. Потому что Уилл Грэм обязательно придет. Сам, по доброй воле. Вслед за Ганнибалом. Уилл улыбается, кивая собственным мыслям. Браво, Джек, думает он. Напряжение схлынуло, оставив после себя слабость и пустоту, звенящую в каждом нерве, в каждой клеточке тела. Уилл откидывается на кровать, захлопывая ноутбук, и, раскинув руки, смотрит в потолок. Пусть так. Пускай. Джек победил, эта партия — за ним. Но это ещё не значит, что все остальные — тоже. Уилл усмехается и вздыхает. По крайней мере, теперь у него есть цель. Он собирается ехать в Балтимор.

***

Настоящее время США

Его встречает ледяной ноябрьский ветер. Пробирает до костей, треплет волосы, безжалостно впивается в кожу. После теплого кубинского солнца чувствовать холод неприятно и непривычно — впрочем, Уилл думает, что дело не в холоде. Он стоит на опушке маленькой рощи в глуши Вулф Трэп. Прячется за деревьями, ежась от ветра и уткнувшись носом в колючий шарф, щурится и пытается убедить себя в том, что, глядя прямо перед собой, не чувствует ничего. Он смотрит на свой дом. Он смотрит на свой дом, и ему хочется его сжечь. Этот дом не может принадлежать другим. Не может принадлежать никому, кроме него. Новые хозяева перекрасили стены, поменяли окна, зажгли в комнатах яркий, холодный свет. Дом изменился — Уиллу кажется, что почти до неузнаваемости. Дом больше не похож на плывущую в темноте лодку, не похож на него самого. И от этого почти физически больно. Когда он уже собирается уходить, из открытой двери вдруг выбегает собака. Осматривается, чуя чужака, идёт на запах. Подходит ближе, осторожно принюхиваясь. Уилл делает шаг навстречу и замирает, почти не дыша. В глазах темнеет — ему кажется, всего на какую-то долю секунды кажется, что это Уинстон. Он протягивает руку, отчаянно желая коснуться холодного, мокрого носа, погладить по голове, почесать за ухом, ощутить жестковатую гладкую шерсть под пальцами… Но из дома слышится крик: «Чаки!», и пёс с коротким лаем бросается прочь. Уилл спешит убраться обратно в рощу, озираясь, словно загнанный дикий зверь. Теперь, провожая пса взглядом, он понимает, что не заметил — не захотел заметить — значительных различий: другая форма ушей, нет пятен на морде, белые отметины на лапах… Уилл усмехается. Конечно. Уинстона нет. Ни его, ни всех остальных. Уилл сам отказался от них, отказался, когда выбрал Ганнибала, когда бросил свой дом, чтобы гоняться за ним по всей Европе и в итоге потерять три года из-за одной-единственной минутной слабости, которую он так некстати себе позволил. Когда позволил себе послать к чертям свою жизнь, а Ганнибалу — сдаться. Ему уже пора. Он хочет перехватить Джека по дороге из ФБР, а значит, нужно спешить, чтобы успеть вовремя. Но Уилл не может оторвать взгляда от горящего в окнах света, от силуэтов, маячащих за шторами, от клубящегося над трубой дыма. Внезапно он понимает, что может вернуться в любой момент — вернуться и все здесь сжечь, как ему и хотелось сразу. Вместе с новыми жильцами и со старыми воспоминаниями. Он улыбается этому неожиданному пониманию, решительно разворачивается и наконец уходит. Где-то глубоко в его сознании Ганнибал странно щурится и неопределенно качает головой в ответ на его мысли, глядя ему в лицо своими солнечными, светло-карими глазами.

***

До дома остаётся всего полквартала, когда Джек паркуется и выходит из авто. Темнеет рано. Света тусклых фонарей недостаточно, чтобы охватить узкую и длинную улицу, залитую чернильно-черной темнотой. Чувство тревоги внезапно сжимает сердце, но Джек не придает этому значения — маршрут ему привычен, и уже скоро он будет дома. Ничего не случится. Что может случиться, в самом деле? Чья-то тень преграждает ему дорогу, и он не успевает дойти до освещенной части квартала. — Здравствуй, Джек. Голос кажется знакомым. Очень знакомым. Бархатный, слегка надтреснутый. Когда он последний раз слышал его, этот голос говорил об убийстве. Теперь ему тоже так кажется. — Уилл? — Ты ждал меня, правда? — Ждал, — не скрывает Джек. — Хочешь взглянуть? Джек кивает. Конечно, он хочет. Как тогда, с Мириам Ласс. Когда он знал, что она потеряла руку, и все же не смог сдержать судорожного вздоха, увидев ее. Джек включает фонарик на телефоне, направляет свет вперёд и судорожно вздыхает. — Нравится? — спрашивает Уилл. Тонкое, даже худое тело, укутанное в легкое осеннее пальто. Отросшие волосы, напряжённая поза. И шрамы. Джек завороженно рассматривает уродливые отметины на его лице, пустую глазницу, тяжёлые блестящие кудри. Замечая, что в темных, почти черных волосах кое-где тонкими и яркими серебряными всполохами белеет седина. — Нравится? — снова спрашивает Уилл. — Или я не дотягиваю до Мириам? Джек морщится, как от удара. Эти слова причиняют почти физическую боль, ранят до крови, впиваются в тело острыми осколками. Джек готов был выслушать что угодно, только не это. Не от Уилла. Но все же, глядя в его изуродованное лицо, Джек вдруг осознает, что рад его видеть. — Без тебя здесь было все иначе, Уилл, — он пытается улыбнуться, но мимика отказывается повиноваться. — Все совсем не так. Темнее, чем обычно, будто света совсем не осталось... Уилл хмыкает ему в ответ и подходит ближе. — Ничто во мне уже давно не излучает свет, — шепчет он, и Джеку кажется, будто он что-то цитирует. Что-то такое, что Ганнибал мог бы знать наизусть и рассказывать ему долгими вечерами на набережной, но... Джек знает, что это не цитата, и ему не по себе. Фраза падает в ночную тишину — тяжёлая, зловещая, холодная. Выстраивая ледяную стену между ними. — Ты хочешь спросить, где он, ведь так? — наконец произносит Джек. Уилл едва заметно вздрагивает. Смотрит на него так пристально, что становится жутко от одного только взгляда — синего, как глубокое море, темного, безжалостного. Во взгляде этом, кажется, уже не осталось ничего человеческого. — Ты выиграл, — выдыхает наконец Уилл. — Блестящая партия. Великолепно. Он молчит некоторое время, и Джек молчит тоже. А потом Уилл все же спрашивает — странно изменившимся, тихим голосом: — Где он? — Он в Балтиморе. В клинике для душевнобольных преступников. Через два дня будет суд — его признают полностью здоровым и вменяемым, а затем приговорят к смерти. Джек готов поклясться, что на лице Уилла не дрогнул ни один мускул — только болезненно расширился, словно под действием наркотика, черный зрачок. — Уж ты постараешься, — презрительно бросает Уилл, и Джек слышит за этими словами отчаяние. — Да. Постараюсь. Постараюсь, чтобы и тебя это не обошло стороной. Уилл вздрагивает — едва заметно, но все же вздрагивает. Недобро щурится на свет фонаря, склонив голову. Смотрит. Смотрит. Смотрит. Джек не выдерживает его взгляда. Ему хочется убраться поскорее, плюнув на изначальный план сделать с Уиллом то же, что и с Ганнибалом, — поймать и отдать под суд. Но в Ганнибале, в отличие от Уилла, Джек все же еще сумел разглядеть человека — а судят, как известно, люди и людей. — Ты мне должен, — шипит Уилл, подходя ещё ближе. — За смерть Дракона. За то, что я отдал ради нее. Ты должен. Устрой мне встречу с ним. — Что? На какое-то мгновение ему становится смешно. Уилл, похоже, из ума выжил, чтобы просить о подобном… Но Джек натыкается на его взгляд — и мимолётное веселье испаряется без следа. — Одну. Одну-единственную встречу без свидетелей. Устрой мне ее. Джек смотрит ему в лицо, и к нему вдруг приходит жуткое понимание. — Кто… — шепчет он, отступая назад, — кто из вас убил Рика? Уилл усмехается, оскалив зубы: — Его убил ты, Джек. Для тебя он был очередной лошадкой, и ты её потерял. Как потерял Мириам Ласс. Как потерял меня. Подумаешь — всего лишь рабочая сила. Пушечное мясо. Винтик в целой системе других винтиков и шестерёнок. Винтик, который так легко заменить. Думая о работе, ты никогда не думаешь о жизни. Выбирая между сердцем и долгом, ты никогда не выбираешь сердце. Джек отступает ещё, пока не упирается спиной в стену. — Мне жаль, Уилл… — Если жаль, — Уилл делает шаг вперед, — если я и вправду когда-то значил для тебя хоть что-то, как друг или сотрудник, неважно… Если это так, то выполни мою последнюю просьбу. И ты никогда обо мне больше не услышишь. Тебе не за что арестовывать меня. Доказательств нет. Ты их не достанешь. — Ты был с ним все это время. — Слишком мало, — шепчет Уилл. — Слишком мало времени. Он стоит неподвижно несколько секунд. А потом презрительно кривится, разворачивается и собирается уходить, и Джек ничего не делает, чтобы его задержать. — Все равно я найду способ, — бросает Уилл через плечо. — Стой, — вдруг резко и неожиданно для самого себя произносит Джек. Уилл медленно оборачивается к нему лицом, и Джек отводит взгляд, закрывая глаза ладонью, не веря в то, что хочет сделать. — Завтра, — быстро говорит он. — Приходи завтра в десять вечера. Я проведу тебя к нему. Уилл молча изучает его взглядом. Джек знает, что это не просто так, что в это самое мгновение Уилл пропускает его эмоции через себя, проживает его чувства, ощущает мысли. Пробует на вкус. Так интимно, что это почти смущает. — Я приду, — наконец кивает Уилл. Джек выдыхает, только сейчас осознавая, что последнюю минуту не дышал вовсе. — Надеюсь, что это был правильный выбор, — шепчет он тихо, наблюдая, как тень Уилла, похожая на птицу с подрезанными крыльями, растворяется в темноте.

***

Джек сдержал свое обещание. Уилл стоит перед толстым стеклом, разделяющим мир надвое. Разрезающим реальность, подобно маятнику, на две части: в одной из них нет ничего, только пустота и мучительное ожидание, беспочвенное, бесполезное. А в другой есть Ганнибал. Его Ганнибал. Жёсткий, хладнокровный, расчётливый, сентиментальный, чувствующий. Не позволяющий никому вставать у него на пути, так трепетно любящий свою жизнь, так ценящий свою свободу, сдавшийся дважды — покорно, словно агнец. Всегда разный. Всегда безукоризненно верный своим принципам. — Я же просил… — шепчет Уилл, не в силах отвести взгляда от его лица. — Я же просил не выходить из дома. Зачем… почему ты это сделал? — Быть может, я хотел узнать, пойдешь ли ты за мной, — улыбается Ганнибал через стекло. — Я всегда шел за тобой, — Уилл качает головой, пытаясь сдержать рвущийся наружу горестный стон. — Всегда шел за тобой, с самого первого дня. Ещё даже не зная, кто ты, не зная, кто я, я уже шел за тобой. Неужели тебе этого мало? — Мне всегда было тебя мало, Уилл. Уилл качает головой снова, а потом не выдерживает и тихо всхлипывает, уткнувшись лбом в холодное, толстое стекло. — Каждый человек хоть раз задумывался о собственной смерти, — шепчет он, внезапно вспомнив. — Но мы не знаем, когда именно умрем. Это все меняет. Что ты чувствуешь теперь, когда узнал? Ганнибал улыбается своим же словам, прозвучавшим голосом Уилла. — Я чувствую силу. — Силу? — Да. Силу и свободу. Потому что единственный человек в мире, который мог бы дать мне это, пришел за мной. Уилл вздыхает. Скоро закончится время, отпущенное ему Джеком — боги времени сегодня в моде, каждый хочет почувствовать власть над ним, почувствовать свое могущество распоряжаться чужими жизнями, чужими смертями… встречами и расставаниями. Джек заслужил свою власть. Но это кажется слишком несправедливым. — Как тебя нашли? Сколько их было? Пять? Десять? Почему ты не сопротивлялся? — Случайности не случайны, Уилл. Точно так же, как твой студент в баре. Точно так же, как Джек на набережной и полицейский патруль поблизости. Точно так же, как приказ стрелять без предупреждения. Если бы я выбрал оказать сопротивление, меня бы лишили последней возможности увидеться с тобой. Даже не возможности — всего лишь надежды, в которую я верил слишком сильно. — Случайности не случаются намеренно. — И перестают быть случайными, как только в дело вмешивается выбор, — кивает Ганнибал. — У тебя есть выбор, Уилл. Он был и у меня. Всегда есть выбор. Уилл смотрит на него пристально, смотрит в его прозрачные янтарные глаза, стараясь не замечать тюремной робы, которая так не подходит к его лицу. Светлые, выгоревшие на солнце волосы растрёпаны, и в электрическом свете Уилл видит в них отблески ласкового южного солнца. — Я могу уйти, уехать, раствориться, — шепчет он. — Будто меня не было и нет. Никто не будет знать, где я. И я буду жить в тишине, а потом умру с единственной мыслью — что однажды ошибся действительно по-крупному. Ганнибал понимающе кивает ему за стеклом. Он так спокоен — будто ничего не случилось, будто все, что с ним происходит, — одна большая ошибка, и в любой момент все закончится, но… Но Уилл видит, как углубились морщинки в уголках его глаз, как искусаны его губы, как он прячет дрожащие пальцы, сцепляя руки за спиной в замок. Уилл видит это и понимает, что Ганнибал боялся. Боялся одной-единственной вещи — никогда не увидеться снова. — Мы оба сделали свой выбор, — кивает Ганнибал. — Каждый раз, когда казалось, что его нет вовсе. Осталось сделать последний. Уилл слегка улыбается, тянет руку через круглое отверстие в стекле навстречу руке Ганнибала. Осторожно касается его пальцев, гладит — невесомо и бережно — и незаметно опускает маленькую белую капсулу в его ладонь. — Я уже его сделал, — шепчет Уилл. — Как думаешь, какой он? Ганнибал крепко сжимает руку и понимающе закрывает глаза. — Единственно верный. Ровно через двадцать минут Уилл выходит из клиники точно таким же путем, которым в нее вошёл. Странное спокойствие заполняет его, вытеснив тревогу, страхи, злость. Он точно знает, что сделает, он представляет это так, будто все уже случилось. Он словно переживает события, которых ещё не было. Этой ночью Уилл подгонит машину поближе к воротам, преграждая въезд в клинику. Откинет спинку водительского кресла и станет ждать. Утром на него обязательно обратят внимание, сначала посигналят, а потом подойдут — постучать по стеклу, бросить пару резких замечаний в лицо. Уилл не завидует человеку, который приедет в клинику первым. В небе загораются редкие звёзды, Уилл смотрит вверх, и почему ему хочется улыбнуться им. Он думает: если среди звёзд есть что-то большее, что-то новое, что-то иное, он обязательно найдет там Ганнибала. Ему не страшно. Больше нет. Только сердце гулко отдается ударами в висках, тяжело бьётся о ребра, будто протестует. Будто пытается освободиться. Уилл не обращает на него внимания — он знает, что скоро и это закончится. Уилл возвращается в машину, и взгляд его случайно падает на канистру с бензином, лежащую под пассажирским креслом. Он смотрит на нее, не сводя взгляда, а потом вспоминает, что в кармане у него есть зажигалка. До утра много времени, так много, как никогда не было прежде, когда он не знал, в какой момент оно для него закончится. Теперь, когда он знает, все по-другому — время тянется так медленно и долго, что это даже странно осознавать. Впрочем, никакое время не сумеет повлиять на его выбор. Уилл улыбается, подкинув зажигалку в воздух, ловит ее, сжимая в кулаке, и садится за руль. Он обязательно дождется своих звёзд. И обязательно встретит среди них Ганнибала. Но сейчас у него есть ещё одно дело.