our hearts beat so fast

      Ноа потягивается, замирая на мгновение в дверном проёме, чтобы как следует вытянуться, почувствовав напряжение всех мышц в теле. Он устал, без сомнений, устал дико и до вибрирующего чувства в коленях, но одно осознание того, что день, наконец, окончен, и завтра у него выходной, заслуженный, который ждал с таким упоением, Шнаппа подбадривает.       Он ступает дальше, переговариваясь с Рейчел, девушкой, исполняющей роль юной Пипы, и думая лишь о том, как завалится сразу спать, приехав в отель. Рейчел же, в отличие от него, решает остаться на площадке и переночевать сегодня в трейлере. Идея и впрямь кажется неплохой, но Шнапп предпочитает отоспаться всё же в мягкой постели гостиницы, чем вновь просыпаться в атмосфере работы.       Прощаются друг с другом они на парковке; Ноа желает ей хорошего отдыха и на заднее сиденье едва ли не заваливается, выдыхая облегченно. С Рейчел они нашли общий язык почти сразу, стоило начать подготовку к репетициям, и она даже напоминала ему чем-то Милли, по которой юноша уже сильно скучал. Рейчел была весёлой и занимала собой почти всё его время, и Ноа не было с ней скучно, как впрочем и с другими ребятами, что принимали участие в съёмках в Нью-Йорке. Вот только именно в ней было что-то, что почти завораживало.       Откидываясь спиной на сиденье, растягиваясь на нем и прикрывая глаза, Ноа думает о том, что, как бы сильно ему не нравилось здесь, хочется уже в Лас-Вегас. И даже не по причине холода нью-йоркских улиц, но оттого, что не терпится вновь работать в привычной атмосфере вулфардских шуток. Шнапп улыбается мыслям, вставшему перед глазами образу темных кудряшек и собственному сорванному дыханию. Уже поздно, давно за полночь, но он все равно думает о том, чтобы позвонить Финну. Тот уже в Ирландии с отцом, знакомится с кастом нового проекта и буквально вчера с упоением рассказывал о девочке, Бруклин, что будет играть его экранную сестру. Ноа же не особо делится рассказами о той же Рейчел, внезапно чувствуя, что это будет лишним.       Доставая мобильный из кармана и глядя на экран, Ноа слегка кривится. Милли не перестаёт его донимать сообщениями, и это, пришедшее около двух часов назад, так и не было просмотрено им полностью. Сейчас, вздыхая, Ноа приподнимает телефон над лицом, ерзает спиной на сидении и читает последнюю на сегодня цитату.       “Родной — тот, с кем ты можешь говорить часами, даже когда говорить-то и не о чем.”       Мысленно соглашаясь с написанным, он перещелкивает на контакты, несколько минут глядит на имя Вулфарда, раздумывает о том, позвонить ли ему, но, прикрыв глаза, так и не решается. Слишком сонный, чтобы вести какой-либо разговор, и потому просто дожидается, когда же они, наконец, подъедут к отелю.       Мобильный загорается спустя добрые минут пятнадцать, вырывая Шнаппа из дремы и разнося по телу отголоски вибрации. И трубку брать не хочется – слишком поздно уже, – вот только имя, высветившееся на экране, Ноа едва ли может игнорировать.       – Привет, Финн, – он не старается сделать голос менее уставшим или измотанным; в целом ему кажется это не столь важным, просто хочется говорить и говорить.       – Привет, Шниппер, все нормально? Я разбудил тебя? – Финн звучит бодро, словно тот только встал, словно полон тех сил, которых нет сейчас у Ноа даже на ответ. – Ох, черт! Конечно, разбудил! Я совсем забыл о разнице во времени, черт!       И это забавляет, почти сносит куда-то Шнаппа, и тот глупо улыбается, слушая беспорядочное гудение Вулфарда. Хочется провести так оставшийся день, хочется говорить ни о чем и качать в такт мыслям ногой. Хочется слушать чужой смех и засыпать под него.       – Всё хорошо, тебе не о чём беспокоиться. Как Дублин?       Финн расплывается в улыбке – Ноа с лёгкостью может себе представить это, просто закрыв глаза: по слегка изменившемуся голосу, по его тону. Мурашки пробегают по коже, будто юноша на холодной улице, а не в теплом автомобиле, и словно на грудь что-то давит, что Ноа тут же спешит перевернуться на бок, неудобно упершись коленями в спинку переднего сидения. А Финн так и продолжает говорить об Ирландии, рассказывать, где уже успели побывать с отцом, вновь упомянуть вскользь Брук, и дополнить рассказ о том, какая замечательная с ним играет актриса – Маккензи Дэвис.       И у Ноа будто снимает фильтр; он не следит за языком и рассказывает о Рейчел, хотя и не хотел. И прислушивается, словно надеясь уловить хоть что-то; что-то такое, где Рейчел будет бесконтрольно в его мыслях, как сам Вулфард, но не находит этого. Не находит он и сдержанного молчания Финна, его жгущего изнутри беспричинного раздражения. Не замечает ничего из этого и почти с легкостью переходит на новую тему, лёгкую уже для обоих.       Они говорят почти весь путь до отеля, беседуют, пока Ноа поднимается в свой номер и спорят на громкой связи, когда Шнапп заваливается на постель и потягивается лениво. Стоит оказаться в плену чистого белья и мягкой кровати, глаза почти слипаются, и он на мгновение выпадает из реальности, пока не слышит:       – Ноа? Ты что, уснул?       Голос Финна насмешливый, едва ли раскаивающийся, что вырывает из сна, и Шнапп лениво приоткрывает один глаз, глядя на рядом лежащий мобильный. Следует уже попрощаться, потому что и впрямь спит, но не хочется. Хочется продолжать говорить, продолжать смеяться и делать вид, что Финн рядом.       – Почти, – вяло отзывается и, переворачиваясь на спину, потирает глаза пальцами. – Ты через месяц заканчиваешь?       – С “Поворотом”? Думаю, что да, – отвечает тот приглушенно, – в любом случае Джон говорил, что, если я не успею вовремя, то вы снимете несколько общих сцен с Сарой, так что…       – Такое чувство, будто мы нигде не успеваем, – Ноа бормочет скорее себе, чем Финну, но всё же поясняет, чтобы тот не задавал вопросов; – Нам ведь надо ещё к началу съёмок в Атланту вернуться. Дафферы, конечно, подождут, но…       – Эй, – Вулфард перебивает, шуршит на заднем фоне чем-то, и Ноа слышит, как тот отключает у себя громкую связь, перехватывая телефон и прижимая его к уху. – Успеем мы всё, не парься. Они, в любом случае, смогут начать без нас.       Ноа кивает в темноту, потом соглашается вслух, чтобы Финн вновь не подумал, что он уснул, и думает о другом. Уже второй час ночи, и мысли в голове его ядовитые и ненужные, которые Ноа никогда бы не решился не то, что озвучить в другое время, а даже подумать о которых он не мог. Он прикусывает губу, пальцами проходится на животу, и зевает, прежде чем перевернуться и вновь упереться взглядом в мобильный.       – Ноа?       Притягивая телефон ближе, Шнапп ещё пару секунд молчит и, наконец, отзывается едва слышным шёпотом.       – Финн… – мысли достигают своего апогея и переливаются через край, и, возможно, поутру Ноа пожалеет об этом, но сейчас спросить об этом кажется самым верным. – Тебе не противно?       – О чём ты? – голос Вулфарда не напрягается, он всё такой же беззаботный, такой же близкий.       – О поцелуе, – говорит Ноа и будто грудную клетку вскрывает – выливается почти всё, удержать не получается. – Тебе не противно, что придётся целовать парня? Меня? Или всё то, что последует после поцелуя? Эти бесконечные вопросы журналистов, как было с тобой и Милли? Тебе не противно?       Мысли закручиваются, переплетаются, и Ноа не знает уже, что хуже – поцеловать Финна на камеру или обсуждать этот поцелуй с едва знакомыми людьми на камеру. Кажется, будто ужасно всё, будто настолько непереносимо, что и вовсе не хочется отыгрывать сцену, видеть Финна, говорить с ним сейчас.       – А тебе?       – Что? – вопрос ставит в тупик, почти выбивает из колеи и такой ровной линии размышлений, и Ноа даже распахивает глаза широко, глядя на мобильный на соседней подушке.       Финн звучит твёрдо, несколько напряжённо, но хмуро – Ноа готов поспорить, что тот хмурится, потому что такой тон у него возникает только при этом выражении лица. И внутри всё замирает, леденеет и обрастает коркой инея. Возможно, что он сморозил глупость, а, возможно, что поднял беспокоящий их обоих вопрос. Возможно, что он сейчас всю их легкомысленную болтовню свёл в ничто, разрушил тонкий намёк на что-то личное, на крепкое. Возможно, просто переборщил с мыслями.       – А тебе противно? – Финн заставляет вздрогнуть резкостью, приподняться на локтях и притянуть телефон ближе, отключив громкую связь и прижав динамик к уху. – Знать, что это буду я?       Ноа хмурится на вопрос; что тот имеет в виду? Сонный, почти отключившийся мозг едва ли может что-то сообразить, собрать пазл, и Ноа выпаливает первое, что приходит на ум, искреннее и как ему кажется правильное.       – Нет, почему?       – Ну, это ведь я, и, как ты успел заметить, я тоже парень, так что, – Финн усмехается, но получается грубо, почти режет по ушам, и Шнапп непроизвольно кривится на звук. – Противно?       – Нет, – Ноа в пору подумать над тем, что он говорит, но слова слетают с языка быстрее, и он в который раз напоминает себе, что стоило просто лечь спать, а не заводить подобных разговоров. – Поцелуй… Это будет как с Милли?       Финн молчит долго, так долго, что Ноа кажется, будто тот уже отключился, но он всё ещё здесь, раздумывает над ответом, словно тот – самая сложная задача, которую надо решить.       – Хочешь, чтобы я целовал тебя так, как я целовал Милли?       От вопроса мурашки бегут у Ноа по коже, и его воспаленный усталостью мозг представляет это. Он представляет Финна в образе Майка Уилера, в коричневом пиджаке и в мишуре декораций для Снежного Бала, склоняющегося к нему и целующего так, как он целовал Милли. Он представляет его руки на своих бедрах и его губы на своих губах, он представляет его запах и его вкус. Он представляет и дрожит, потому что это всё кажется таким реальным, слишком реальным, словно Финн сейчас рядом.       Хочет ли он, чтобы Финн целовал его так же, как он целовал Милли? Ноа не знает. Он не знает, каково это – когда тебя целует Финн Вулфард. Он не знает, что чувствовала Милли по-настоящему, не в объективах камер. Он не знает, может ли Финн целовать иначе. Он не уверен, что хочет знать. Он вообще сейчас ни в чём не уверен.       – Ноа? – Вулфард зовет его осторожно, словно беспокоясь, что своим вопросом спугнул, а, может, волнуясь, что Ноа вновь попросту уснул, свалившись от усталости. – Ты…       – Ты можешь по-другому? – облизывая губы, подает голос Шнапп, внезапно больше не смущаясь – в темноте всё равно не видно его румянца, да и смотреть на него некому, ведь Финн за сотни километров.       – Что “по-другому”?       – Поцелуй, – Ноа глядит в темный потолок, почти не видя его, и пальцами перебивает складки простыни. – Ты можешь поцеловать по-другому, не как Милли?       В голове вопрос звучал куда лучше, Ноа даже кривится на него, после того, как произнес слова – что теперь Финн о нём подумает! Вот только вернуть сказанного уже нельзя, и Шнапп смиренно ждет, что же ответит ему друг.       – Я могу попробовать, – Финн смеется, и Ноа выдыхает облегченно – напряжение спадает на долю секунды, чтобы вновь смениться бешено стучащим в груди сердцем. – Если облажаюсь, мы всегда можем попробовать ещё раз.       Ноа понимает, что Вулфард шутит, но его щеки горят нешуточно, сердце в его груди колотится безумно тоже не в шутку, а ладони потеют отнюдь не из-за духоты в номере. И юноша понимает, что срочно нужно прощаться, потому что их разговор катится куда-то в иную, ранее неизвестную им обоим сторону. И Ноа переворачивается на живот, прижимает к уху телефон и выдыхает тяжело, обдумывая, что сказать и как.       Он не хочет обидеть Финна, он не хочет дать тому понять, что за мысли роятся в его голове, что за чувство стискивает его грудную клетку, не давая вдохнуть. Он просто не хочет, чтобы то, что выстраивалось между ними так долго, разрушилось от этого глупого разговора о поцелуях.       – Д-да, конечно, – голос приглушен подушкой, измотан усталостью и пропитан неловкостью, но попытка обернуть серьезность темы в шутку, кажется, удается. – Мы можем попробовать, а Сэди может вновь забомбить тебя разного рода смайликами.       – Сомневаюсь, она скорее перейдет к более серьезной артиллерии, и будет кидать голосовые, – смех Финна расслабляет, дает понять, что они вновь на прежнем, и Ноа выдыхает облегченно – они были так близко сейчас к чему-то непонятому, чему-то другому. – Придется кинуть её в черный список.       – Она этого не переживет, – подавляя зевок, бормочет Ноа, и Финн, наконец, отпускает его. Он извиняется за то, что оторвал от сна, желает доброй ночи и спрашивает, будто невзначай, будут ли они созваниваться завтра. Ноа кажется, что этим вопросом Финн протаптывает почву – не поменялось ли что-то в их отношениях, не испортилось ли, но всё как и прежде. Все абсолютно так, как и было, Ноа понимает это, потому что сердце всегда безумную трель отстукивало в присутствии Финна. Только теперь появились еще и мысли.