our hearts beat so fast

      В Дублине раннее утро; раннее и холодное, что приходится поверх теплого свитера натягивать ещё и тонкий плед, потому что в куртке будет жарко, а в одном свитере прохладно. Утро морозит щёки и кончики пальцев, но его аромат – запах свежести и влажной земли – бодрит, словно открывая второе дыхание. В Дублине все утра такие, Финн даже отчасти привык к ним, к этому прохладному воздуху, к застоялой тишине, которой нет в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. И Финн с удивлением понимает, что, если бы не будильник, заведенный на самую рань, на тот час, с которым восходит солнце, он, скорее всего, проснулся бы только после полудня. И причиной этому была бы отнюдь не усталость или нехватка сна, а именно воздух и тишина. Но Финн просыпается по будильнику, чтобы перед началом съемок уделить хоть немного времени себе, потому что больше выскабливать часы у него неоткуда, как и у всех остальных на площадке.       Финну нравится здесь, не только в этой стране, но и в этой компании – актерский состав 'Поворота' небольшой, не сравнится ни с 'Щеглом', ни с 'Очень Странными Делами', но уютный – удается уделить внимание всем. Но Вулфард всё равно порой тоскует; как-то привык уже к наличию Ноа постоянно рядом, а сейчас тот далеко, не только за пределами страны, но, кажется, что ещё дальше, совсем недосягаем.       Раскачиваясь на задних ножках стула, Финн задумчиво глядит в сторону своего телефона. Они говорили со Шнаппом пару дней назад, вели этот странный диалог о поцелуях, но теперь Финну кажется, будто это было давно или не было вовсе – воспоминания туманны. Пару дней назад… У него не было возможности как следует задуматься обо всем этом разговоре – съемки съедали почти все свободное время, а если таковое всё же появлялось, сам Финн старался занять себя чем-то. Тогда ему казалось, что всё нормально, но сейчас, в это прохладное утро, когда у него появляются свободные пару часов, он понимает, что нарочно избегал думать над разговором с Ноа.       Сегодня же что-то происходит, и он, наконец, задумывается. Он позволяет мыслям о том, что может означать тот разговор, проскользнуть юрко в голову, пока он сидит на улице и ногтем сдирает с бутылки, стоящей на столе, этикетку.       Ноа говорил о поцелуе. Он говорил о поцелуе с ним, с Финном. Он спрашивал о поцелуях с Милли. Он совсем запутал Финна. То была тема, которую Ник назвал бы “ледоставной темой”, когда разговор настолько непрочен, каким бывает лёд на реках в самые первые заморозки – тонким и хрупким, под который легко провалиться. И Финну сейчас кажется, что он начал, наконец, проваливаться под него. Он ведь так старательно избегал тему поцелуев, потому что она смущающая, она заставляет ощущать неловкость, она значительно портит отношения. Финн знает это по Милли, с которой всё его общение ограничивается вежливыми разговорами и лайками в социальных сетях, чуть лучше на съемочной площадке, но всё равно недостаточно.       И сейчас Финн думает об этом сценарном поцелуе с Ноа, как о чём-то плохом, о чём-то, что способно разрушить их отношения в крошево.       – Всё нормально? – Эрик Вулфард подходит почти незаметно, и, если бы не предательский скрип ветки, на которую мужчина в последний момент наступает, он застал бы Финна врасплох.       – Да, почему ты спрашиваешь? – потирая ладонями замерзшие щеки, интересуется юноша. Отец же ему не отвечает, лишь придвигает ближе бутылку, с которой Финн содрал уже половину этикетки. Это трудно назвать привычкой, – скорее легкая подсказка, когда младший Вулфард утопает в беспокоящих его мыслях.       – Расскажешь? – отец усаживается на стул рядом, поправляет воротник теплой вязаной кофты и ждет терпеливо, не торопя и не настаивая. Мать, возможно, настояла бы на том, чтобы Финн рассказал, что его тревожит, но отец никогда этого не делает. И, признаться, Финн не хочет рассказывать – кажется, будто, если произнести, проблема станет реальной.       Финн откидывается на спинку стула, съезжает по нему, почти развалившись, и выдыхает тяжко. На самом деле все было довольно неплохо до тех пор, пока придурок Ноа не заговорил об этих поцелуях. Было даже лучше, чем просто “неплохо”: не было никаких проблем, было легко и весело, и Финну тяжело понять, где всё это изменилось.       – В чем дело? – вновь пробует Эрик, явно замечая смятение на лице сына, и Финн, поколебавшись ещё мгновение, сдается.       – В ‘Щегле’, я думаю…       – О, я понимаю, этот фильм… Наркотики, алкоголь и… – Отец понимающе кивает; у них уже заходил разговор о персонаже Финна, Борисе, и его вредных привычках, но тогда всё как-то замялось, будто расплылось. Сейчас же, кажется, появляется новая ступень для обсуждения, которая в целом никогда особо не беспокоила Финна. Никогда до этого момента.       – Нет, дело не в этом, – тут же качает головой младший Вулфард, – дело в Ноа.       – И что же с ним?       Верно, что же такое с Ноа? Всё ведь нормально, всё как и прежде; Финн помнит, как они шутили о Сэди, как обменивались на следующий день забавными моментами, что произошли у каждого на съемочной площадке. Финн тогда расспрашивал Ноа о девочке, с которой тот сейчас работает, о Рейчел, а сам рассказывал о Брук. Все было, как и должно было быть, словно тот смущающий разговор – лишь иллюзия. Но ведь всё равно есть что-то, что беспокоит, что Финн с трудом из себя выдавливает.       – Это… там есть одна сцена… его сцена со мной и с… поцелуем… – ему хочется рассмеяться, не слушать себя, пока говорит всё это, даже остановиться и прервать себя на полуслове, так и не договорив, потому что теперь он слышит, как абсурдно звучит. – Ладно, забудь. Это пустяки.       Эрик улыбается, пожимает плечами и отворачивается, наблюдая за тем, как из своих трейлеров начинают лениво показываться члены съемочной площадки. Финн же выдыхает, ногой пинает небольшой камушек и глядит на телефон, что лежит на краю стола. Если он сейчас напишет Ноа, то тот опять ляжет под самое утро, увлекшись перепиской. Ему хотелось бы написать, но разница во времени ломает планы – они постоянно заняты, и тот прошлый раз, когда и был этот неловкий разговор, был простым исключением.       “Сейчас всё нормально,” убеждает себя Финн, “Я уверен, что было нормально и раньше, это просто…”       – Поцелуй? О каком поцелуе идет речь?       Звонкий голос Бруклин Принс Финн узнает сразу; она выбегает из-за угла в своем распахнутом красном пальто и с широкой улыбкой на губах, а позади неё, зевая, плетется её мама в компании Маккензи Дэвис. Брук тормозит в предельной близости от стула Финна, с задором хлопает юношу по колену ладошками и тут же дергает его за штанину. Бруклин Принс, по мнению Финна, очаровательна, и он правда хотел бы себе такую младшую сестру, с её задорными искорками в глазах и искренней радости при виде него. Сегодня её темные волосы были распущены, еще не уложены для предстоящей сцены, да и сама она была больше готова для каких-то лично своих приключений, а не для съемок. И кажется, что она себе их сейчас нашла.       – Финн, – очередная барабанная дробь девчачьими ладошками по колену, и Вулфард смеется, потому что это скорее забавно, чем больно. – Расскажи про поцелуй.       – Нет, это пустяк, – он отмахивается от девочки, но та не отходит и глядит настойчиво. – Ничего особенного, правда.       – Ну, раз ничего особенного, то ты тем более можешь рассказать, – на словах его подлавливает Маккензи и смотрит на него с насмешкой, перемешанной с едва уловимыми извинениями – теперь Бруклин уж точно не отстанет.       – Это правда… пустяк, – вымученно выдыхает Финн и глядит на отца, ища у него какой-то поддержки, но тот лишь смеется, качает головой, как бы говоря, что ввязываться в это он не будет. – Ладно, но ты никому об этом не расскажешь, верно?       Он смотрит на Бруклин, чуть прищурившись, выглядя так серьезно, насколько позволяет ему вся эта ситуация, и девочка энергично кивает. Он знает, что она будет молчать не оттого, что пообещала ему, как зачастую могут пообещать дети, а потому что это Брук и для своих лет она очень смышленая. И потому, после её кивка Финн поднимается со стула, протягивает ей руку и, когда она хватается за его ладонь, ведет её в сторону своего трейлера. Он не хочет говорить на улице не оттого, что могут услышать, а оттого, что на улице не так удобно – нельзя удобно сесть, нельзя скинуть колючий плед и тяжелое пальто, нельзя почувствовать себя комфортно настолько, чтобы рассказать то, что тревожит, пусть и пустячное, пусть и ребенку.       Они допивают горячий шоколад, который взяли по пути к трейлеру, когда Финн заканчивает свой короткий рассказ о съемках в ‘Щегле’. Он говорит о том, что снимается там с другом, что по сценарию их персонажи лучшие друзья, и что в их общей финальной сцене он должен будет поцеловать его. Брук слушает его внимательно, чуть хмурит брови и ерзает на кушетке – Финн мог бы подумать, что ей неудобно слушать подобное, но она лишь меняет позу, пересаживаясь ближе к нему.       – И вы поцеловались? – спрашивает она тихо, теребя рукав мягкого свитера Финна. Они сидят вполоборота друг к другу на кушетке, и Бруклин без стеснения касается правой руки Вулфарда – когда он только начал говорить, она водила пальцами по его ладони, а сейчас перешла на рукав свитера.       – Нет…       – Почему? – с удивлением восклицает она, да так искренне, что и сам Финн задается этим вопросом. И впрямь, почему они с Ноа не отрепетировали эту сцену полностью, почему решили отложить этот чертов поцелуй?       – Было неловко, наверное, – пожимает Вулфард плечами. Было? Он помнит только то, как бешено стучало в груди сердце, и как дыхание застревало в горле. Он помнит, как было жарко даже думать о поцелуе – скулы горели нещадно, а ладони потели. – Мы решили отложить эту сцену на потом.       – Почему? Почему вы сразу не…       – Брук! Всё не так просто, мы друзья и… – Финн не знает, что ему делать, смеяться над искренним непониманием Принс или начать винить себя в том, что заварил всю эту кашу.       – Но, Финн, – она посильнее дергает его за рукав, да так, что юноша почти заваливается на один бок, зато оказываясь на одном с ней уровне. – Разве не проще отработать самую сложную сцену сразу? Тем более сцена поцелуя не кажется такой уж сложной. Это всего лишь поцелуй, Вулфард!       Брук щелкает его пальчиком по кончику носа и отпускает рукав свитера, кажется, довольная сказанным. Финн же смотрит на неё как завороженный, внезапно ощущая себя самым большим идиотом на свете. Бруклин ведь права – самые тяжелые сцены всегда пробуют отработать самыми первыми, потому что они могут занять достаточно времени, они могут быть непросты в технике и с ними могут возникнуть трудности, а они с Ноа наоборот избегают её.       – Что бы я без тебя делал? – усмехается Финн, шутливо дергая Брук за наспех повязанный ею хвостик.       – Был бы нецелованным! – хохочет в ответ она, и Финн смеется вместе с ней, не уверенный, стоит ли ей говорить о том, что он уже целовался. Но эта мысль исчезает, когда на смену её приходит другая, более яркая – ему нужно поцеловать Ноа. Ему необходимо сделать это, чтобы, наконец, отпустить это странное чувство, что таится между его ребер, чтобы стереть уже тот толстый слой смущения и неловкости.       Финн думает об этом почти весь остаток дня, шушукается по углам об этом с Бруклин – разумеется, это она тащит его за подол куртки прочь от лишних глаз в перерыве между дублями, чтобы дать совсем уж бесполезные наставления. Финн позволяет ей это, потому что она правда ему нравится, потому что она не дает в полной мере тосковать по Ноа, потому что она разряжает своей непосредственностью атмосферу, которую могут нести за собой съемки фильмов ужасов.       Финн думает о сказанных ею словах, когда ложится в постель – когда бы они с Ноа решились отыграть сцену прощания полностью? Прямо перед финальным отыгрышем? Прямо перед съемками? Или хуже – во время них, проваливая дубли раз за разом, пока Джон бы не отвел их в сторону и не спросил, всё ли у них в порядке. Глупо, ведь это правда глупо! И Финн уже думает о том, как бы сказать об этом Ноа, как преподнести ему это так, чтобы тот понял и тоже стер барьеры смущения. Он сожалеет, что не может взять с собой Бруклин для этого. Она бы помогла, она бы спасла его от той волны неловкости, которая обязательно последует, когда надо будет сделать последний шаг.       Вздыхая, Вулфард переворачивается на бок и прикрывает глаза – день был безумным, и сейчас от него можно было, наконец, отгородиться, наконец, уснуть и решать свои проблемы уже завтра, через три недели, когда полетит в Лас-Вегас на съемки. Но мысль эта не дает внезапно покоя, и Финн плотнее сжимает веки, представляя себе декорации и павильоны, площадки и, наконец, пустыню. Он представляет себе школу, как представлял её себе, когда только читал сценарий и начальные свои реплики. Он представляет душный автобус, пыльную кухню в закатных красках и бассейн на заднем дворе. Он представляет Ноа в белой рубашке и очках в роговой оправе, делящего с ним бутылку водки и затягивающегося одной сигаретой на двоих. Он представляет его стоящего на улице ночью, с наволочкой, набитой скудными пожитками и картиной с Щеглом, и восхищенными словами о Нью-Йорке. Он представляет, как делает шаг вперед и, обхватив ладонями лицо Ноа, целует его.       Сердце в груди колотится быстро и, распахивая глаза, Финн не сразу может отделить себя от Бориса. Это кажется таким простым – этот поцелуй, – он длится какие-то секунды, не более, но Финна всё равно колотит. И, переворачиваясь на спину, он дышит глубоко, пока не успокаивается и не проваливается в тревожные сны о переполненных выкуренными сигаретами пепельницах, о кремово-рыжих бликах на коже от ночных фонарей, о поцелуях с недосказанностью.