Пропасть

Дадли любит собираться шумной компанией и обижать тех, кто слабее. Дадли нравится беспомощность Гарри. Гарри не поможет даже чертова волшебная палочка — отберет ли он ее на своих парализованных ножечках? Дадли нравится пробираться в его темную и тихую комнату — и жаль, что мамочка не разрешает приводить дружков в свой до блеска вычищенный дом. Гарри обычно стонет во сне — забавно. Гарри выдавливает из себя имя какого-то Седрика и много бормочет о смерти и По-жи-ра-те-лях. Дадли обожает будить своего жалкого кузена и смотреть в непонимающие, полные боли глаза; наблюдать за смущением, когда тот понимает, что стонет. Гарри же старается затыкать рот дрожащей после кошмара ладонью, чтобы из комнаты не доносилось и звука, а еще — впиваться пальцами в тяжело поднимающуюся грудь. Гарри хочется, чтобы родственники забыли о его существовании и оставили в покое. — Наш Гарри снова стонет во сне, да? Не оставят. Никогда не оставят. — Уйди, Дадли, — Гарри едва собирается с силами, чтобы прогнать надоедливого кузена. Но он не уходит. Наоборот, проходит в комнату, пиная ногами разбросанные вырезки из газет. — Наш Гарри развел бардак. Мама тебя убьет. — Она не заходит сюда. И ты не заходи, ладно? — его голос с каждым днем становится все тише. Дадли смеется — долго и противно, подбирая скомканную вырезку. Раньше Гарри бы язвительно удивился тому, что Дадличка умеет читать, но не сейчас: пустое безразличие накрывает его новой волной. — Тебя сумасшедшим считают, а? — фыркает Дадли, напряженно вчитываясь в текст. — Гарри Поттер требует длительного лечения в больнице какого-то там Мунго, — его и без того поросячьи глаза словно уменьшаются, прячась за поднявшимися в улыбке щеками. — Прикольно, даже те ненормальные считают тебя придурком. Это правда. Правда, болезненная, мучительная правда — «Ежедневный пророк» на протяжении последней недели только и обсуждает несчастного, сошедшего с ума Гарри Поттера. Все магическое общество обеспокоено судьбой бедного сироты. Бедный сирота не выдержал такой удар и го-во-рит глу-по-сти. — Оставь, — уже привычное раздражение больно сжимает внутренности. — Оставь, Дадли. Инвалидная коляска впивается в спину тяжелым камнем, словно напоминая о тупой грызущей беспомощности. Гарри слабо выдыхает, прикрывая веки в надежде, что его двоюродный брат исчезнет. Испарится. — Так что, Мунго этот — дурка? Психушка, да? — голос Дадли прорезается сквозь темноту в сознание и впивается осколками в нарастающее раздражение; но Гарри не спешит открывать глаза. — Когда тебя забирают? Твой бойфренд Седрик, по которому ты стонешь во сне, тоже поедет, да? Гарри резко открывает веки, сжимая слабые, дрожащие пальцы в кулаки. Он видит полное розоватое лицо кузена с явно довольной улыбкой. Пытается успокоиться, но перед глазами — белые вспышки гнева. — Заткнись, — четко выводит он. — Я предупреждаю тебя. Ты знаешь, что будет. — Что? — Дадли наваливается тучным телом и одним ленивым движением забирает волшебную палочку. — Что же произойдет? Ты на меня наедешь своей коляской? Ноги отдавишь? Гарри слабо тянется к палочке, пытаясь собрать в кулак все свои силы и жгучую ненависть к кузену, но взрывающаяся боль в спине отбрасывает его обратно. — Ты знаешь, я могу вернуть свою палочку, сказав всего одно слово. Дадли немного пугает та небрежность и безразличие в голосе Гарри. А еще — глаза, полные боли. — Тебе нельзя колдовать вне своей тупой школы, думаешь, я не знаю, а? — А мне все равно, — сухо выводит Гарри, и кузен ему верит. — Я ведь сумасшедший теперь, забыл? Мне простят. Таким, Дадли, все прощают. — Врешь, — без особой уверенности чеканит Дадли, поспешно отводя палочку за свою широкую спину. Гарри слегка вытягивается вперед. — Нет. — Все силы уходят на то, чтобы не заорать от боли в спине. — Что, Большой Дэ, плохо без дружков? Страшное безразличие вновь накатывает удушающей волной, и Гарри безвольно падает на спинку коляски. Прикрывает глаза. Пустота внутри разрастается. — Что т-ты делаешь? Прекрат-ти… — испуганный шепот Дадли заставляет широко раскрыть веки. И первое, что чувствует Гарри — ледяной холод, ползущий под футболкой россыпью крупных мурашек. Со скрипящим звуком часто мигает лампа. Слабо поднимаются потертые занавески. — Это не я, — выдыхает Гарри, мысленно награждая себя сотнями пощечин. Соберись, соберись, соберись! Холод усиливается. Волосы поднимаются дыбом. Лампа издает прощальный треск и тухнет окончательно. — Я ослеп, — орет Дадли, пытаясь пробраться сквозь темноту к двери. — Что ты наделал? Я ничего не вижу! Я… Соберись, соберись, соберись… — Я… Гарри, прекрати! Я не могу двигаться! Гар-ри… Дементоры. Дементоры на Тисовой улице, в доме Дурслей. Это они. Это точно они. — Дадли, верни мне палочку, — шипит Гарри, медленно проезжая вперед по комнате и вслепую протягивая руки. — Дадли, ты здесь? Верни мне палочку! Срочно верни мне палочку, Дадли! — Н-н-ет, — едва слышно шепчет кузен, кажется, где-то в противоположном углу комнаты. — Ты убьешь меня. Ты уже хочешь меня убить. Прекрати сейчас-с-с… прекрат… Гарри крепко сжимает зубы и поспешно едет в сторону доносящегося звука. — Мамы и папы нет дома. Почему нет мамы и п-п-папы… Прекрати! — шепот срывается на знакомый Гарри визг поросенка. — Акцио палочка, акцио, акцио, акцио, акцио… — Гарри знает, что без волшебной палочки манящие чары не подействуют, но продолжает упрямо их произносить. Сердце пробивает грудную клетку учащенным биением. Он ее чувствует, он… — Люмос! Гарри упирается в мягкое тело брата и дрожащими руками вырывает светящуюся палочку. Дадли не сопротивляется и, кажется, падает на пол. — Беги в другую комнату, ну же… — боль мешает говорить. И безразличие, о, оно тоже не уходит. Есть ли смысл сопротивляться? Есть ли… Долгие вдохи. Клокочущие. Хриплые. Те самые. Гарри знает, что сейчас его парализует волной страха, а сзади подползет холод. Силуэт в черном плаще, всасывающий в себя ледяной воздух. Гарри смертельно устал. Гарри крепче прижимается к инвалидной коляске и смотрит на очертания фигуры дементора. Гарри инвалид. Гарри беспомощен. Гарри не хочет бороться. — Экспекто патронум! — вяло выводит он. Серебристая струйка пара медленно рассеивается в густом мраке. Он пытается вспомнить что-то хорошее, но в голове заедает болезненная пластина одиночества и боли. Через силу вызывает еще одну серебристую реденькую тучку. Рука обессиленно опускается, и Гарри чувствует, как дементор болезненно вырывает из него ту часть светлого, что осталась где-то в глубине души. Противным, чавкающим звуком отнимает все самое ценное. — Гарри, черт побери! Гарри, Гарри, Гарри! — крик Дадли приводит его в себя. Включает уходящий рассудок. — Экспекто патронум! — собственный голос кажется Гарри чужим и далеким. Он крепче сжимает палочку в слабой руке. Он не может, он не может, он не… Зловонное, противное дыхание наполняет легкие Гарри. Словно по щелчку выключателя, в голове раздается звонкий смех. Гермиона? Пальцы дементора смыкаются на горле. Гарри беспомощен, беспомощен, беспомощен… В мозгу, словно болезненное видение, игра разума, вспыхивают лица Рона и Гермионы, и тут же серебристый олень рассекает комнату, прорезая насквозь силуэт дементора и отбрасывая его к окну. Гарри направляет палочку в сторону лежащего Дадли, который, кажется, оцепенел от ледяного ужаса. — С-с-сюда, — выводит Гарри, напряженно всматриваясь сквозь мрак в неподвижного кузена. Его дементор неумолимо быстро опускается к лицу, схватившись за полные дрожащие запястья. Прикрытая капюшоном голова дюйм за дюймом приближается ко рту Дадли. Как тут — серебристые рога оленя отбрасывают черный силуэт в сторону. Глубокий вдох, пытающийся успокоить бешеное сердцебиение. Выдох. Гарри проводит дрожащими ладонями по вспотевшему лбу. Не может быть, этого не может быть. Дементоры здесь, в Литтл-Уингинге? — Дадли, ты в порядке? Дадли слабо стонет, извиваясь на полу. Возвращается тусклый свет лампы. Гарри пытается перебороть в себе боль, продолжая делать глубокие вдохи. — Дадли, вставай. Я не подниму тебя, ты слышишь? Из груди брата вырываются лишь клокочущие звуки. Гарри хватается руками за разгоряченный лоб, пытаясь побороть в себе новую волну странной, несвойственной ему злости, по пятам преследующую Гарри с самого кладбища. Слышится звук подъезжающего автомобиля дяди Вернона.