Дыши со мной.

Есть такая легенда — о птице, что поет лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда.. . Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному закону природы; она сама не ведает, что за сила заставляет ее кинуться на острие и умереть с песней. В тот миг, когда шип пронзает ей сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поет, поет до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвется дыхание. Но мы, когда бросаемся грудью на тернии, — мы знаем. Мы понимаем. И все равно — грудью на тернии. Так будет всегда.

«Какая глупая смерть!», — лишь и успела подумать я прежде, чем отключиться. Странно, никогда не наблюдала за собой склонности к обморокам. Может быть, это вполне нормальная реакция организма после перемещения во времени? Откуда мне знать! Теперь я готова была поверить даже в ангелов и бесов, и в то, что Рай и Ад в небесах да под землей существуют. Интересно, а мне уже припасено где-нибудь местечко? С моей гордыней — одним из семи смертных грехов, можно смело ожидать того, что земля под ногами разверзнется, и я упаду в кипящую лаву прямо в самый центр Преисподней. Вот только одна странная мысль не давала мне покоя… Почему я так долго и спокойно обсуждаю невесть что, если умерла? Хм, весьма любопытно. С трудом, но мне удалось разлепить веки, налившиеся свинцовой тяжестью. В глаза тут же ударил яркий, дневной свет. Значит, сейчас самый разгар дня. Зажмурилась, а перед глазами так и заплясали разноцветные пятна. Я вновь разлепила веки, но на этот раз отведя взгляд в сторону, чтобы не ослепнуть от солнечных лучей, пропускаемых через странное подобие двери. Нет, определенно, умирать я не спешила. Вот и славненько, вот и замечательно! Вспомнив о том, что после моего грандиозного падения в озеро, одежду можно было бы и постирать повторно, сообразила, что кто-то ведь вытащил раньше, чем я успела задохнуться. Волосы давно высохли и теперь, упав на лицо, закрывали весь обзор и неприятно щекотали нос. До моих ушей донесся какой-то шум, кажется, со стороны улицы, а вот в помещении было какое-то шуршание. Мысленно ругаясь и вновь поминая про себя всех богов мира, собрала все свои косточки, мышцы и суставы, и, наконец-таки, мне удалось приподняться. Руки были связаны толстой веревкой, а кожа содрана, и ранки кое-где кровоточили. Это ещё что за шутки? Пошевелила ногами. Порядок, за исключением того, что у меня лодыжка вывернута и, судя по болезненным ощущениям, дико распухла. Туфли, конечно, у меня чертовски удобные, но вот убегать от демонов я в них уж точно не собиралась. Приподнявшись и упершись локтями в пол, огляделась вокруг. Странный дом: то ли просто большая деревянная палатка, то ли действительно жилище. Лежала я на каком-то коврике прямо на земле, а недалеко тлели угли, обставленные камнями, да в огромном казане побулькивало какое-то варево. К слову сказать, пахло оно просто отвратительно! Сухой, севший пиджак не давал возможности шевелить плечами, но мне было достаточно и того, что в помещение, если подобное слово здесь приемлемо, никого не было. Голоса на улице стали более отчетливыми, но, кажется, во время своего незапланированного купания я всё-таки ударилась головой и теперь не могла понять ни слова из того, о чём шел разговор. Тут дверь, хотя скорее ширма, распахнулась, и на пороге появился человек. Маленький, низкий, точно карлик, в белых одеждах, похожих на саван, и с белой тканью, закрывающей нос и рот. К слову говоря, глаза его мне не понравились: маленькие, прищуренные, бесцветные и очень злобные, даже большие, круглые очки не делали его похожим на добряка. Есть у меня такая привычка, судить людей по глазам. Если ты знаешь как, то можно не только предугадать дальнейшие действия, но ещё и прочитать мысли. Но сейчас… В голове был один сплошной туман, поэтому я лишь взирала на вошедшего с широко распахнутыми глазами. — Очнулась? — изумился он, а я поморщилась. Голос его тоже был неприятный, какой-то лающе-каркающий. У нас бы сказали, что укуренный. — Да нет… Нет-нет-нет! Не может того быть, — забормотал он, засеменив ко мне. Сперва, я подумала, что на его спине горб, но это оказался какой-то ящик со склянками и сосудами, который он тут же сбросил со спины. К слову сказать, роста ему это не прибавило. Маленькая рука с толстыми, большими пальцами, обтянутыми белыми перчатками потянулась ко мне. Э, не! Чтобы ЭТО существо меня трогало? Да ни в жизнь! Резкий замах ногой, треск порванной юбки, и каблук каким-то чудным образом разбивает его очки, чудом не повредив глаз. Карлик завыл, а я, подскочив, ринулась к ширме. Сейчас меня даже боль в ноге не могла остановить. — Мукоцу, ну что там у тебя? — видимо, смогли. Я влетела в человека, больно ударившись лбом об его металлические доспехи. Подняла голову, в ужасе разглядывая его лицо, разрисованное зелеными полосами, точно шрамами, и жуткий оскал маньяка. И всё те же злобные, бесцветные глаза. Большая золотая булавка, служившая мне неплохой брошкой, была мгновенно извлечена с воротника пиджака, и её острие прошлось по щеке мужчины. Отшатнулась, как от чумного, буквально сбрендив от страха. Пара шагов назад, и ногу обдает невыносимой болью. Нет, не травмированную, просто я по глупости своей наступила туфлей прямо в раскаленные угли, да ещё и голой кожей задела кипящий казан. С грохотом свалившись и стараясь, чтобы слезы боли и страха не брызнули из глаз, отползла подальше. Вот только дальше стены удрать я не могла. — Ах ты, сука! — рассвирепел разрисованный, надвигаясь на меня с оружием-когтями. Теперь точно смерть? — Суйкоцу, Мукоцу! Что за шум? Спать не даете! И в помещение вошел третий, перед которым стушевался даже этот Росомаха. Он выглядел куда моложе этих двоих и был едва ли старше меня, лет шестнадцать-двадцать. Хотя, приглядевшись, я поняла, что ему может быть и двадцать пять. И одежда была странная… Белая рубаха, рукава которой заправлены в металлические наручи, закрывающие тыльную часть его ладони; грудь и левое плечо закрывали доспели, прикрытые тканью с темно-синим рисунком, похожим на дикий папоротник. Эта же ткань спускалась ниже, точно передник, почти до самых коленей, а на талии его был ярко-красный пояс со свободно развевающимся концом. Белые шаровары были заправлены в некое подобие плотного, эластичного бандажа, закрывающие стопы и щиколотки, поэтому можно было даже сказать, что парень был босиком. Черные, как смоль волосы, заплетены в толстую, тугую косу, спускающуюся до самой талии, — любая девушка обзавидовалась бы. Интересно, а в распущенном состоянии они будут вьющиеся или прямые? Смуглокожий, с правильными чертами лица, презрительным изгибом на губах и невероятно красивыми, наглыми, притягательными, опасными темно-синими глазами. Ещё одной отличительной чертой было то, что на его лбу был узор, похожий на четырехконечную звезду. А быть может даже и татуировка. Странно, но глядя на него, я почему-то успокоилась, и даже боль отступила на второй план. Интересно, с чего бы? Было в нём что-то необычайно знакомое, я бы даже сказала, нечто родное. Вот только никак не могла понять, что именно… В одно мгновение, меня будто парализовало, и я, как наяву, увидела то, от чего у нормального человека сорвало бы крышу. Море крови, то ли людской, то ли демонической, текло по зимним берегам, пропитывая землю. Алая завеса, скрывшая за собой тысячи воинов, идущих под разными флагами. Небо потемнело от стрел, а земля дрожала от копыт лошадей. И всё ради того, чтобы остановить семерых людей, которые в видении были одним единственным ярким пятном. Они бежали в заснеженные горы, отбивались, пуская людскую кровь. Но попали в западню, — их поймали. Взмах меча, свист лезвия, опускающегося вниз — на шею человека, стоящего на коленях перед своим палачом, двое людей держат его за руки, а третий придавил коленом спину, не давая и шанса разогнуться — и негромкий стук, остановленный заалевшим снегом. Палач демонстрирует отрубленную голову, ответом ему служит — рев ликующей толпы. Черные, как смоль волосы, колыхаются на ветру, прикрывая обезображенное смертью лицо, а крупные капли крови часто-часто срываются вниз с отрубленной шеи, окрашивая белоснежный снег алыми ручьями. Убийца, разбойник, наемник, но по-прежнему человек, ведь стекающая кровь такая же, как и у других людей. Моргнула, прогоняя наваждение. Краска спала с моего лица, когда реальность вернулась ко мне. Это что же получается?.. Я ведь… Я… Я отчетливо видела лицо казненного, и это точно был он! Этот человек, что сейчас стоит передо мной, разглядывая внимательным, задумчивым взглядом! Я отчетливо видела, как ему снесли голову мечом. — Кто вы? — прошептала, но с испугу забылась и сказала это на немецком. Парень захлопал глазами и, выпрямившись, скрестил руки на груди. — Мукоцу, что это за женщина? Она демон? Почему на неё не подействовал твой яд? — Не знаю, Атаман… Не имею ни малейшего понятия! Сперва её парализовало, как и полагается, а затем она очнулась и попыталась сбежать. — Это-то я как раз и вижу, — усмехнулся он. — Суйкоцу, — повернулся он к маньяку, — это тебя девка так? — скорее всего, он имел ввиду царапину. Мужчина ничего не ответил на это, лишь грозно засопел. Я превратилась в один сплошной слух, жадно улавливая и схватывая информацию. После наваждения, с меня будто бы спала пелена, и меня прорвало, как водопроводную трубу с горячей водой. — Никакой я не демон! Я человек, ясно? Че-ло-век! И вообще, кто вы, черт вас дери? И что вам от меня надо? На кой черт сюда-то притащили? От страха не осталось и следа, зато на его место пришла ярость. Я много раз поражалась тупостью главных героев фильмов ужасов, когда они одни в пустующей квартире спрашивают: «Кто здесь?», будто бы убийца ответит: «Я здесь, на кухне. Хочешь бутерброд?». Всегда смеялась, когда жертва начинает либо выпендриваться перед маньяком, стараясь разозлить и приближая свою кончину, либо реветь в три ручья, тем самым выбешивая ещё больше и, соответственно, заканчивает так же. Я была уверена, что подобного со мной никогда не произойдет, и лишь смеялась. Но сейчас мне стало совершенно не до смеха. Потому что до меня дошло, что других эмоций, кроме страха и неконтролируемой ярости испытывать и не получается. Как бы то ни было… Убить себя я не дам! Уж лучше сама покончу жизнь самоубийством, чем умру здесь от руки непонятно кого. Ко всем прочим эмоциям вдруг пришло странное чувство, похожее на то, что называют торжеством. Несмотря на моё плачевное положение, я почувствовала, что чем-то превосхожу их. Не могу описать, на что это было похоже, и откуда вообще взялись подобные мысли, но создалось такое чувство, что я знаю нечто такое, что никто не может знать. Именно из таких мыслей появилось торжество. А вместе с тем пришло осознание того, что всё, что произошло со мной за последние сутки, неспроста. Зачем-то ведь я оказалась здесь, как когда-то Кагоме со своим Камнем Душ. Всю нарастающую панику и истерику точно корова языком слизала. Улыбнулась, осознав, что вновь начинаю себя контролировать. Думаю, что с моей стороны будет весьма неблагоразумно заявлять о том, почему же у этого парня до сих пор голова на месте. И смолчала. Буду разбираться с проблемами по мере их поступления. Черноволосый парень резко присел передо мной на корточки и пальцами грубо поднял мой подбородок, запрокинув голову. Повертел лицо, будто стараясь найти какой-то изъян, а у меня их сейчас предостаточно: косметика наверняка растеклась и даже водостойкая тушь не спасла, на правой щеке отчетливо чувствуется синяк, а над бровью застыла засохшая кровь. — Не демон, говоришь? Человек? Не лги! У человеческих женщин не бывает таких золотых волос! — Я не из вашей страны, — процедила сквозь стиснутые зубы. — Там, откуда я родом, и женщины, и мужчины имеют такой цвет волос. — Атаман, у неё и одежда и обувь странные, — заметил тот, кого назвали Суйкоцу. А Мукоцу в качестве доказательства потер глаз, который я едва ему не выколола. — И глаза бесовские! — Сам ты бес! — возмутилась я, резко дернувшись из пальцев парня. Что у него за сила? Едва кость мне не сломал. — Я — человек! Вы вообще кто такие? — Мы? Мы из Армии Семерых. Слышала о такой? — мотнула головой. — Я — главный — Банкоцу. Что-то подозрительно знакомое было в этой фразе. Дежавю прям какое-то… — Поздравляю, но мне это ничего не дало, — фыркнула я, пытаясь выпутать руки из тугих веревок. — Может, вы меня уже развяжете? Банкоцу расхохотался, и было в этом смехе что-то дикое. Да и он сам очень сильно походил на дикого, хищного зверя, безусловно, опасного. — Мукоцу! — воскликнул он, оборачиваясь к карлику. — Я забираю эту женщину себе, если ты не против. Кажется, если тот и был против, то благополучно решил об этом умолчать. А Банкоцу, тем временем, грубо схватил меня за руку чуть повыше локтя и поставил на ноги, точнее сказать, я висела, едва ли касаясь носками пола. Рукав пиджака был безнадежно испорчен, и теперь я почувствовала едва затянувшуюся рану, едва искры из глаз не посыпали. — Банкоцу! На кой ляд тебе эта баба сдалась? — в помещение появился ещё один из Армии Семерых, а у меня, несмотря на весь ужас ситуации, нервно задергался глаз. Простите, но… Это что ещё за гей? Новоприбывший выглядел, мягко говоря, экстравагантно. И если Мукоцу вызывал отвращение, Суйкоцу — ужас, а Банкоцу — интерес, то я не совсем понимала, что этот тут забыл. Метки, похожие на те, что носят его товарищи, шли от нижнего века вниз по щекам, напоминая слезы. Тонкие губы, искривленные в брезгливой гримасе, были ярко-алыми. Интересно, а в этом времени помада вообще есть? Или это татуаж? Да и вообще слишком уж сильно он походил на женщину. Мамочки, да что же это такое-то? — Банкоцу! — Замолчи, Дзякоцу! — холодно приказал главарь, прижав меня к своей груди. Какой холод от него, однако. — Теперь это моя женщина! И пусть только кто посмеет тронуть её — убью без раздумий. Почему-то я сразу поняла, что он не шутит и сделает это без малейших раздумий. Кажется, об этом же и подумали его товарищи, сделав синхронный шаг назад. Будь мы в другом месте, при других обстоятельствах да в другом времени, я бы, возможно, и растаяла от подобных слов, но сейчас… Страх вновь вернулся ко мне, стоило мне только осознать смысл его слов. Ведь для этого смутного времени не существует никаких правил! Женщины в Японии вообще не имеют права голоса и должны беспрекословно выполнять то, что велит им муж. Никаких норм морали — лишь грубая сила. Мужчина мог спокойно взять женщину силой и убить, если та начнет сопротивляться, и никто бы ему и слова поперек не сказал. По сути, это сексуальное рабство! Пока Банкоцу о чем-то спорил с Дзякоцу, меня прошибло на нервное хихиканье, перешедшее в истерический смех. Вот теперь думаю, что быть съеденной демонами не такая уж и плохая перспектива! Не уж, лучше быть убитой, чем изнасилованной. Не знаю, какими силами обладает этот парень, но думаю, что ему ничего не стоит справиться с одной девчонкой. К тому же, он выглядел младше даже этого женоподобного Дзякоцу! Какой же он пользуется у них властью, если все моментально подчиняются его приказам? На меня, слава богу, никто внимания пока что не обращал, а когда я прекратила смеяться, то услышала весьма раздосадованный голос: — Ладно-ладно… Всё равно она тебе скоро надоест и ты убьешь её, как и всех остальных. Почему-то вспомнились все те случаи, когда я встречалась с парнями только ради того, чтобы убить время, а затем беспощадно бросала их, заявляя не менее жестокое: «Давай останемся друзьями». Это меня боженька так покарал? Хм, если выживу и выберусь отсюда целой и невредимой, то уйду в закрытый женский монастырь и никогда больше оттуда не выйду. Лучше уж умереть старой девой, чем быть сломанной игрушкой. — Она будет жить со мной! — Чего? — очнулась я только тогда, когда меня вывели на улицу, утянув куда-то в другую сторону. — Отпусти! Слышишь меня? Пусти, говорю, пока я тебя не покусала! — Зубы выбью, — спокойно пригрозил он. Замолчала, сопя себе под нос. Но всё-таки не смогла сдержаться от едкого комментария, вырвавшегося прямо из сердца: — Что б ты от столбняка сдох! Веревки то хоть сними, нелюдь! Первое заявление явно проигнорировали, на втором он меня всё же услышал, больно сдернув своеобразные наручники, вместе с частичками кожи и буквально швырнул на мешок, набитый соломой, который явно служил подобием кровати. Даже небольшой кусок алой ткани присутствовал. Обстановка этого помещения была куда разнообразнее, чем предыдущего, но всё равно недостаточной, чтобы здесь вообще можно жить. Мои бедные ножки, которым досталось по полной программе, болезненно взвыли. Вот только было не до них… Когда Банкоцу резко сел, скрестив ноги по-турецки, о чём-то задумался. Ругаясь и проклиная всё на свете, на руках отползла подальше. Ну его! Какими красивыми глазками и симпатичной мордашкой он не обладал, находится с ним в одном помещении я желанием не горела. Желательно вообще было бы с ним не встречаться, но ощущение, что здесь что-то не чисто, не покидало меня. Однако, набрасываться и насиловать Банкоцу не спешил. Весь его вид выражал такую сосредоточенность и серьезность, что даже я расслабилась и залюбовалась им. Красивый, з-з-зараза, ничего не скажешь. Будь я немножко понаивнее и поглупее, непременно бы влюбилась. Вот только мне ещё пожить хотелось. Горестно вздохнула, мечтая добраться до своей сумки, где лежат антисептик и перцовый баллончик, да и сигареты мне сейчас не помешают, а уж зажигалка тем более. Пока парень занимался мыслительным процессом, с трудом стянула успевшие надоесть туфли. С ужасом отмечая, что с такой опухшей, почерневшей ногой мне понадобится, как минимум, хирургическое вмешательство. Но с ещё большим ужасом представила, как мне какой-нибудь катаной или мечом отрубают лодыжки. Так и быть, потерплю… Хотя, не уверена: левая нога почернела и болела в районе щиколотки, а ещё остались красные полосы, натертые кожаными ремешками; правая нога выглядела значительно лучше, если не считать покраснения и появившихся из-за ожога волдырей. — Эй, ты! — окликнула я парня, потормошив его за руку и заставляя открыть глаза. — Где моя сумка? В глазах непонимания и вполне искренне недоумение. Может быть, мне лишь почудилась эта устрашающая аура, которую он распространял вокруг себя, а? — Сумка, — терпеливо повторила и даже изобразила жестами то, что я имею ввиду. — А! То барахло что ли? — наконец сообразил он, а я мысленно содрогнулась. Неужели выкинули? Я же этого не переживу, в прямом смысле. Что фотоаппарат, что нэтбук — это вся моя жизнь, мой труд, моя работа. — Не знаю… Наверно у Рэнкоцу. — Отдайте, а? — взмолилась я, уже не чувствуя пальцев на ногах. — Те вещи для вас не имеют никакой ценности, а мне они жизнь спасут, — по крайней мере, на перцовый баллончик я очень рассчитывала. До тех пор, пока на ногах твердо стоять не смогу. —М? — парень красиво изогнул темную бровь точно посередине. — Ноги, — кивнула я на свои лодыжки, — мне надо залечить их, или я не смогу ходить. — А тебя есть подобные средства? — живо заинтересовался он. — Просто отдай мне сумку! — нет, я так больше не могу. Банкоцу поднялся, помянув всех «истеричных баб» и вышел. И я очень надеюсь, что он пошел именно за сумкой, а не куда-нибудь налево. Облегченно выдохнула и, сжавшись в калачик на мешке, тихо заскулила. За что мне всё это? Хочу домой… В этот момент я, наверное в первые за шестнадцать лет, смогла пожалеть себя, при этом не испытывая ни грамма стыда. Дальнейшие перспективы меня не радуют: либо изнасилуют, либо убьют, либо сперва изнасилуют, а затем убьют, либо съедят. Ни один из четырех вариантов меня не радовал. Так! Соберись, Адель, не самое лучшее время раскисать! Помни, что ты из двадцать первого века и у тебя явное преимущество в знаниях, коими они не обладают. Слёзы резко пересохли, и я поднялась. Уверена, что если бы сейчас кто из моих друзей увидел бы меня сейчас, то сдал бы в дурдом. Можно попробовать сбежать, когда заживут ноги, главное найти способ обойти их. Четверых из Армии Семерых я уже видела, остальные, думаю, не лучше. Физически, если повезет, я смогу отделать лишь одного. С Банкоцу мне вот уж точно не потягаться. Уверена, что он стал их Атаманом не за красивые глазки. Лучше умру свободной. Хотя бы совесть будет чиста, ведь я что-то попытаюсь сделать. Сейчас главная моя задача — вылечить ноги. Где шляется этот парень? — Держи, — раздался голос, и передо мной приземлилась моя потрепанная сумочка. Благодарности он от меня не дождется, даже и надеяться не на то. Жадно схватив свою собственность, с облегчением отметила, что ничего не вытащили, и ничто не пострадало. Стоит по возращению поблагодарить бабушку за привычку упаковывать всё в целлофановые пакеты. Ничто не промокло! Женская сумка — это своеобразная черная дыра, в которой есть всё, начиная от стандартной косметички и заканчивая более полезными в быту вещами. Например, аптечка. Быстрым, натренированным движением открутила тюбик охлаждающей мази, нанеся немного на поврежденную лодыжку. А когда почувствовала приятный холодок, перемотала бинтом. Вылив на вату изрядное количество сока алоэ, с тихой руганью принялась обрабатывать место ожога. Наложив стерильную повязку, принялась за лицо, протерев его влажными салфетками, тем самым убрав кровь. Для раненой руки бинта уже не хватило, поэтому тупо пришлось промыть её перекисью. Ещё бы синяк со щеки убрать… Ладно, само пройдет. Буквально заглотив две таблетки Но-Шпы и Индометацина, смогла немного расслабиться, закурив. Руки дрожали, когда я доставала зажигалку, да ещё, зараза, не с первого раза огонек появился. Потом я едва не подпалила волосы и ресницы, и только тогда, когда сделала первую затяжку, успокоилась и смогла собраться с мыслями. И самый главный и, пожалуй, актуальный вопрос на сегодняшний день: что мне делать? Хотя, нет, что делать, я и так знала. Нужно перефразировать: как выжить? Вот, теперь правильно. Выпустив изо рта клубок едкого, вонючего дыма, убрала волосы, упавшие на лицо. Не как, не знаю каким образом, но мне нужно было найти Кагоме и Инуяшу. Я была уверена, что лишь они смогут подсказать мне путь, по которому я смогу вернуться домой и больше не мечтать о всяких глупостях вроде путешествий во времени. Вот только… Взгляд в пустоту, и дым вновь окутывает мое лицо, и из-за этого слезятся глаза. Только вот я всё равно никак не могла понять, кто же теперь этот Банкоцу? Человек ли, демон ли, а быть может и вовсе мертвец? Но тогда почему, когда смотрю на него, мне хочется плакать? Наверное, всё дело в сигаретах. Да, точно, дело в них… Пора бросать, как раз подходящее время.