Дыши со мной.

Иногда зло, подобно вакуумному насосу, затягивает нас и сваливает всех в кучу только потому, что нет добра. Зло сцепляет, плавит нас, сплющенных в темной глуби, где нет воздуха правды и иной надежды, кроме самой надежды. Хорхе Анхель Ливрага

Я была на грани обморока из-за случившегося со мной. Нет, с тем, что я попала в прошлое пятисотлетней давности, населенное демонами и богами, уже смирилась. Почти… Но страх, пронзающий моё тело, был куда сильнее голоса разума. Мне по-прежнему не было ясно, зачем я здесь. Хотя и чувствовала то, что разгадка почти рядом. Угу, как смотреть на какой-нибудь вирус через микроскоп в химической лаборатории… Такое же большое желание найти его без подсветки и окрашивания по ГРАММу. Куда больше, чем демоны или другие фантастические твари, меня страшила Армия Семерых. Ну, или точнее сказать, их Атаман — Банкоцу. Что у него на уме, кроме убийства? Почему ни он, ни его товарищи не помнят свою прошлую жизнь? Почему?.. Столько вопросов, но почему ни на один нет ответа?! И не было рядом ни Кагоме, ни Инуяши, ни какого-либо другого человека, который мог бы помочь разгадать эту загадку. Как назло, вспомнилась одна такая, прочтенная в книге много лет тому назад (смешная шутка, да? Учитывая, что мне сейчас, по сути, пятьсот шестнадцать лет), и её, увы, кроме избранных, никто так и не смог отгадать: Уничтожает всё кругом: Цветы, зверей, высокий дом. Сжует железо, сталь сожрет И скалы в порошок сотрет. Мощь городов, власть королей Его могущества слабей. Ответ к этой загадке: время. Так сколько же времени осталось у меня? Чувство, что оно безжалостно вытекает у меня через пальцы, как вода, не оставляло меня. Старательно думая над этим, старалась держать себя в руках. Папа, в своё время, увлекался у меня охотой. И вот, не знаю, насколько это правда, но однажды он рассказал нам с сестрами о том, как встретился в лесу с разъяренным медведем. Отец сказал, что никогда нельзя показывать своего страха, нельзя отводить своего взгляда, иначе — смерть неизбежна. «Твои мысли, помыслы, даже твой вздох должны быть сильнее его, коварней его и мощнее. Нельзя даже помыслить о том, что ты можешь проиграть или умереть. Зверь почувствует это и набросится. В любом случае, ты — человек, а он — животное, не равняйся на него, будь выше этого!». Трудно было воспринимать Армию Семерых как нормальных людей. Убийцы — да, бандиты — несомненно, воры — возможно, насильники — даже спорить не хочу. Всё что угодно, но не люди. Да и как, черт возьми, считать людьми тех, кто умер уйму лет назад? Вот только, несмотря на мою наигранную храбрость, у меня от одного их вида тряслись поджилки. Вздохнула, с сожалением затушив последнюю сигарету из моего запаса. Хм, если подумать, то можно завернуть сухой цикорий… Так, не о том ты, Аделина, думаешь! И кстати… Покосилась на Банкоцу, который вот уже несколько часов сидел передо мной, скрестив по-турецки ноги и безотрывно смотрел на то, как я выкуриваю целую пачку. Он издевается надо мной или как? И это при том всём, что он не проронил ни единого слова. Кажется, Атаман разбойников, наконец-таки, одумался и решил присмотреть за своей пленницей, молча, но верно действуя ей на нервы своим присутствием. Разговор я начинать не спешила, хотя мне и было дико скучно. Да и о чем с ним разговаривать? Вряд ли Банкоцу ответит что-то адекватное, ведь женщин в этой эпохе ни во что не ставили, а значит, и разговаривать с ними не о чем. Красивое украшение, не более. Невольно усмехнулась, представив, если бы Армия Семерых оказалась в нашем, продвинутом мире технологий. Кстати говоря… Коварно улыбнувшись, достала свой блокнот и, не обращая внимания на заблестевшие, заинтересованные глаза главаря разбойников, принялась чертить статистику продолжительности жизни в Средневековой Японии и в настоящем. Выходило не очень, но ведь немецкий язык он всё равно не понимает, так что и бояться нечего. По моим расчетам и историческим фактам выходило примерно так: в настоящее время средняя продолжительность японцев составляла аж восемьдесят три года (!), между тем как в феодальную эру до такого возраста доживали лишь единицы. Безостановочные войны, болезни… Если мне память не изменяет, то в четырнадцатом в Среднюю Азию пришла пандемия чумы, что значительно сократила численность населения. Рекрутов забирали на войну чуть ли не с колыбели, не задумываясь о том, долго ли те проживут и смогут ли вернуться домой. Если мужчине в этом времени удастся дожить хотя бы до сорока, то это будет самое настоящее чудо. Но, как доказано, с войны люди возвращаются совсем другими, не такими, какими шли туда. Увы, но моя мама на горьком опыте об этом узнала. Пока я бездумно писала, заполняя таблицу и внося числа, с трудом вытащенные из головы, Банкоцу не спускал глаз с моих рук, следя за каждым их движением. Неужели он думает, что я этим огрызком карандаша проткну ему горло? Ха, да я даже под предлогом этого делать не стану! Хотя его присутствие меня и напрягало, я, с громким стуком захлопнув блокнот, спросила: — Скажите, когда вам надоест следить за каждым моим морганием, я обязательно сменю свою позицию и займусь чем-нибудь общественно полезным. Несмотря на то, что говорила предельно вежливо, мою речь расценили не иначе, как хамство. — Смеешь грубить? — нахмурился он, сведя черные брови к переносице. После долгого молчания голос его был хриплый, тихий, но необычайно приятный. Баритон, полагаю. Хотя я в этом мало что понимаю. — Selbstverständlich*, — улыбнулась, отрицательно качнув головой. — Что ты сейчас сказала? — говорить, кажется, этот стервец разучился. Он рычал. — Я сказала: «Как я могу?», — невинно захлопав ресницами, спрятала трясущиеся руки за спину. Почему-то у меня было плохое предчувствие по этому поводу. И не зря! Банкоцу молча, без единого звука схватил меня за горло, изо всей силы прижав к холодной земле. А силы у него навалом! Я захрипела, чувствуя, как он сдавливает сонную артерию, а в глазах появляется мгла. Не в силах сделать и глотка воздуха, вцепилась в его руку пальцам, царапая ногтями до крови живую плоть. Губы шевелились в беззвучном «пусти», но вряд ли он понял. Сознание медленно, но верно уплывало прочь, а эта мразь продолжала удерживать мое горло так, будто это был тот злосчастный карандаш, валяющийся неподалеку. Умирать от удушья или переломанной шеи не хотелось (а сомневаться в том, что он переломит её, как веточку, почему-то не приходилось), поэтому, уже ничего не видя вокруг, по инерции принялась дергаться, надеясь хотя бы пнуть его. Пнула и даже попала, но очень сильно поплатилась за это. Ребром ладони он ударил по кости ниже колена, а у меня изо рта, вопреки всему, вырвался болезненный возглас, из глаз брызнули злые слёзы. Кажется, он сломал мне ногу… Наотмашь ударив меня по щеке, отшвырнул в сторону, как тряпичную куклу, цыкнув, развернулся и вышел. Зайдясь в приступе дикого кашля и жадно глотая воздух, потерла горло, отчетливо ощущая, как горит кожа от его крепких пальцев. Мне даже в зеркало не нужно было смотреть, чтобы догадаться о наличии красных следов на шее. Зрение и затуманенное сознание постепенно восстанавливались, но явная боль в сломанной конечности была настолько чувствительной, что заглушала всё на свете. Бессильно ударив кулаком по земле, разодрав до крови кожу, выматерилась, искоса поглядывая на дверь. — Сукин сын! — сплюнула я, вытирая тыльной стороной ладони рот. С трудом приподнявшись на руках, в слезах оглядела поврежденную ногу. В том месте, куда пришелся удар, стремительно происходило кровоизлияние, а боль… Я зашипела, невольно потянувшись, чтобы коснуться места ушиба, но вовремя отдернула руку, поймав себя на мысли, что легче от этого не станет. Да ещё и внутри ноги что-то отчетливо хрустнуло. У-у-у, копать-хоронить, как же больно! Желание бросить ему вдогонку камень было пересилено голосом разума. Пришлось воздержаться от подобной затеи, оставив её до лучших времен. Сжав в пальцах ткань, набитую соломой, уткнулась носом в своеобразную подушку и заскулила, стараясь сдерживать подступившие рыдания. Было не столько больно, сколько страшно. Страшно от того, что пару минут назад меня могли просто-напросто убить. И он бы это сделал, если бы его что-то не остановило. Даже не знаю, радоваться или нет. — Эй, женщина, ты живая? — услышала я над ухом голос Дзякоцу. С грехом пополам вывернула из-под себя изрядно затекшую руку и показала палец. Неприличный. Жест не оценили, несколько брезгливо оглядев мой голубой ноготь. Ну и ладно, не для него старалась. Услышав торопливые шаги за спиной, хотела было поспешно перевернуться хотя бы на спину, но не смогла. Меня схватили за шкирку, как нашкодившего котенка, и слегка встряхнули. Майка, не выдержав такого грубого обращения, тихо треснула, изрядно оголив спину и, соответственно, бюстгальтер. Шмякнувшись плечом о землю, застонала, согнувшись пополам. Да что это такое делается-то? Если они решили меня убить, то лучше бы зарубили, что б не мучилась сильно. Кстати, чего он забыл тут? — Что ты тут делаешь? — просипела, с трудом убирая волосы с лица и косясь на парня. Дзякоцу с тяжелым, мученическим вздохом присел передо мной на корточки, с любопытством оглядывая сломанную ногу. Интересно, он сломает уже другую, или подождет, пока эта срастется? Напряженно сопя и до крови закусив нижнюю губу, почувствовала, как теплая, соленая струйка стекает изо рта. А потом поняла, что это слезы скатились куда-то не туда. — Черт, без лекаришки здесь не обойтись, — у него даже глаз задергался от подобной идеи. А я засопела еще сильнее. Интересно, где он тут лекаря найдет среди леса? Да и как вообще собираются мне здесь перелом лечить? Путем ампутации конечности? Спасибо, я лучше сама на себя руки наложу. — Уйди, — оттолкнула я его руку, когда он попытался встряхнуть меня за плечо. — Мне не нужны ваши услуги! На что парень лишь нехорошо усмехнулся и выпрямился. — Брат приказал, чтобы ты поправилась. Не выдержав, резко повернулась, вперив в него взгляд, полный праведного гнева. И, яростно сжимая кулаки, процедила сквозь плотно сжатые зубы: — Именно поэтому он мне ногу сломал? Да в гробу я видала такую заботу! Проваливай к черту на рога, придурок! И дружков своих прихвати! — в конце я всё-таки сорвалась на позорный крик, но, честно говоря, в тот момент мне было откровенно по барабану. Уже морально и физически я была готова ко всему. Ну, почти… До тех самых пор, пока на пороге дома не появился… а, собственно, кто? Я недоуменно захлопала глазами, с любопытством разглядывая мужчину лет эдак двадцати пяти, может двадцати шести. В глазах его был испуг и непонимание, не хуже, чем у меня в первые дни, вот только кого-то он мне смутно напоминал. Разглядев его одежду получше, чуть не ахнула в голос — доспехи принадлежали Суйкоцу, тому самому, с оружием-когтями. Но ведь они совершенно не похожи! Ни капли сходства! Собираясь уже высказаться, согнулась в очередной вспышке нестерпимой боли. Тут уж было не до выражений. Заметив, как я корчусь от боли, человек живо подбежал ко мне, и испуг в глазах сменился на искреннее беспокойство. — Кто это? — прохрипела, пытаясь отползти подальше и при этом не травмировать несчастную конечность. Получалось из рук вон плохо, да и то потому, что дальше ползти просто-напросто было некуда. Благополучно упершись спиной в стену, замерла, словно каменное изваяние. Если я уже начала сомневаться в своей благоразумности и адекватности, то чего ожидать от них? — Тш-ш, я не причиню вам вреда, — голос его тоже изменился. Стал более ласковый и нежный, совершенная противоположность его безумству. Кстати говоря, именно от фразы «не причиню вреда» вреда больше всего и стоит ожидать. Это то же самое, если прийти к дантисту удалять зуб мудрости без анестезии. Тот тоже говорит, что больно не будет, и бояться не следует, и… как дернет! Неделю потом с вытаращенными глазами ходишь, как приведение, и стонешь, ибо есть не можешь, говорить не можешь, зевать и чихать тоже не можешь. Вот и верь после этого взрослым, что «больно не будет!». А «не причиню вреда» стоит ожидать, например, от маньяков с большим стажем. Протестующе замычала, но двойник Суйкоцу уже начал оглядывать мою ногу, при этом жутко краснея, глядя на мои обнаженные конечности, обтянутые обрывками юбки. Эй, а как же медицинская клятва, в которой говорится: «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами»? Вот ведь кабели! Все и без исключения! Я стоически, закусив собственную руку, вытерпела обработку, наложение шины и, соответственно, перевязку. На коже остался кровавый след от зубов, а на губах чувствовался солоновато-металлический привкус крови. Отчего-то в голову пришла мысль, что я вот-вот свалюсь в обморок. Опять. Меня аккуратно опустили на самодельную подушку и накрыли одеялом. В большей степени для того, что не соблазняться видом обнаженных ног, а не для того, чтобы не замерзла в летний день. Глаза от слёз распухли, и веки налились свинцовой тяжестью, но уснуть мне не позволяло проклятое чувство гордости и самосохранения. Ну не могу я физически спать, если на меня кто-то смотрит! Отвернувшись, сосредоточенно уставилась в деревянную стену, раздумывая, а не устроить ли мне пожар… Как вариант, в принципе. Можно избавиться и от боли, и от грядущей беды, да и вообще больше не мучиться. Что называется: на крайний случай. Не кинутся же они, в самом деле, в пламя, чтобы спасти странную девчонку? — Ей нужен серьезный уход, — услышала я протестующий голос того, кто так похож на Суйкоцу. — Она не сможет идти дальше. — Выходим завтра на рассвете, — сухо отозвался, явившийся во всей свое красе, Банкоцу. — И тебе бы, Суйкоцу, уже прийти в себя. Дзякоцу, займись им. Этот проклятый лекаришка слишком много болтает. Пора пробудить тёмного. — Как скажешь, брат, — спокойно пожал плечами парень, небрежным движением закинув на плечо меч. Недобро взглянув на мужчину, что в страхе зажался в угол, хищно улыбнулся. — Пошли, светлый, познакомишься поближе с моим клинком. — Что? Нет! Нет!.. — но его крик потонул в диком смехе женоподобного Дзякоцу. Я закрыла уши руками и зажмурилась, чтобы не видеть того, как мужчину тащат на выход, как мешок с мукой. Неужели он его убьет? — Кто он? — прошептала, когда в уши перестали попадать приглушенные вопли. — Суйкоцу, — коротко ответил Атаман разбойников, прислонившись к косяку и грызя какую-то соломинку. На меня он не смотрел, но я отчетливо могла видеть его угольно-черные брови, сведенные к переносице, прищуренные в раздражении глаза и помрачневшее от тягостных раздумий лицо, на котором играли желваки. Не став расспрашивать дальше, отвернулась, поплотнее закутавшись в легкое одеяло. Становилось всё холоднее, а я — создание нежное и хрупкое (когда нужно)— не привыкла к ночным заморозкам. Ох, моя спина… Так ведь и простуду с циститом подхватить недолго. Думаю, упоминать о том, что спать на соломе, даже если она покрыта хлопковой тканью, не совсем уж удобно, не стоит. Лопатками чувствовала его взгляд, от которого хотелось скрыться, но смотреть на него не спешила. Постояв ещё немного и так и не дождавшись от меня никаких дополнительных вопросов, удалился, так же не спеша посвящать меня в курс дел. Сжав руки в кулаки, я уснула беспокойным сном и готова была поспорить, что мне снился кошмар.

***

«Курган Семерых насыпан над могилой, где похоронена Армия Семерых. Лет эдак с десять назад явились они из восточных краев — семеро воинов наемников — Армия Семерых. Служили они господину: бродили туда-сюда и разоряли земли. По силе им равных не было: перед этими семерыми и сотня бы не устояла. Только вот жестокие они были… Всех, кто смел идти против них, резали и жгли, и даже головешек не оставалось. Только крови и хотели… В конце концов, сам господин перепугался и послал отряд их уничтожить. Армии Семерых удалось укрыться к горах, но врагов оказалось слишком много, и чуть севернее наших краев их наконец-то схватили, поотрубали головы и закопали…». От звука удара лезвия по живой плоти я проснулась в холодном поту, тяжело дыша. Меня била нервная дрожь, стоило только услышать во сне крик, сорвавшийся с губ Банкоцу. И снова… Снова я видела это лицо, обезображенное смертью, и реки крови на белоснежном снегу. Зажала ладонью рот, чтобы сдержать рвотные позывы, но лишь почувствовала, как слезы скатываются по щекам. Если бы не пальцы, светящиеся теплым красным светом, я бы задалась вопросом о причине своих слёз. В ужасе одернув руки, поняла, что они не жгутся, а лишь медленно затухают, как гаснет последняя искорка на лучине. — Какого черта? — прошептала, когда взгляд упал на обугленную землю, как раз в том месте, где недавно покоились мои руки. Сомневаться в том, что это сделала я, почему-то не приходилось. — Что это было?.. Вот только, вместо требуемого ответа, раздался другой, совершенного иного характера: — Я жду тебя! Вздрогнула, потому что узнала этот голос, доносившийся точно через плотную, водную пелену. Ни женский, ни мужской, непохожий ни на что-то другое. Просто нечеловеческий. Обхватив себя руками за голые плечи, затравленно огляделась, поджав губы и не рискуя даже думать. Но голоса больше не было, как, собственно, и не было его обладателя. Так, Аделина, допрыгалась… Шизофрения явно на лицо. Дрожащей рукой убрав с лица влажные от пота пряди волос, сморгнула непрошенные слёзы. Сколько же я спала? На улице только-только рассветало, даже солнечных лучей ещё не было видно, а значит сейчас раннее утро. Банкоцу появился на пороге, как гром среди ясного неба, напугав меня до полусмерти. Не говоря ни слова, он схватил меня за руку чуть повыше локтя и силком (я бы даже сказала: волоком) потащил меня на выход. Взвилась, попыталась взбрыкнуть, но получила лишь болезненную оплеуху и лишилась пары-тройки волос. Разбитая губа кровоточила, а глаз заплыл лишь от одного его удара. Зашипела не хуже дикой кошки, когда атаман разбойников попытался посадить меня на нечто, что называется Гинкоцу. В том месте, где его цепкие пальцы касались моей руки, остались ярко-красные следы, которые в ближайшем будущем превратятся в замечательные сине-фиолетовые синяки. Я привыкла к боли, но… Я, черт подери, человек, очень гордый человек, который не потерпит хамства в свой адрес! Разодрав его руки до крови, угрожающе зарычала, как бы говоря, чтобы он пустил меня. Но Банкоцу, даже без моего вмешательства, уже оставил мою конечность в покое, вот только сломанная нога дала о себе знать, и у меня едва искры из глаз не посыпались. — Ты ведь сказал, что уйдем из этих мест, когда мои ноги заживут! — закричала, с суеверным ужасом разглядывая морду Кекоцу, который наклонился за тем, чтобы хорошенько рассмотреть меня. По крайней мере, я на это очень сильно надеюсь. Почему-то меня не прельщала мысль о том, чтобы быть съеденной этим демоноподобным существом. — Он вообще человек? — пискнула, отползая подальше от этого выродка. Увы, металлический панцирь Гинкоцу был ограничен по размерам, а там, где была граница платформы, торчала часть острых дисков, служивших ему в качестве колес. — Конечно, человек, — выдал он, активно работая челюстями с огромными желтыми клыками. Из-за запаха из его рта меня вновь замутило. В этот раз, чтобы сдержать рвоту, мне понадобилось куда больше времени. — Mamma Mia! — ошарашенно выдохнула я, переведя взгляд на другие лица, более приятные на вид. — Гирх-хих! — раздался над моим ухом металлический скрежет. Это, надо понимать, подтверждение? — Планы изменились, — сухо произнес Атаман, закидывая на плечо свою алебарду. — Выдвигаемся сейчас! «О, Мадонна, помоги мне!», — взмолилась я, возводя глаза к небу. И Армия Семерых, предчувствуя скорое кровопролитье, двинулась вперед, покорять северные края. Для человека есть две тайны: не помнит, как родился, не знает, как умрет. Жизнь часто связывают с судьбой. У каждого она своя. Наша судьба нам дает толчки, а пути мы сами себе выбираем. А что же тогда есть смерть? Многие из нас бояться смерти. В классическом представлении смерть — это некая женщина в черном балахоне, с косой, и никто не может увидеть её лица. Но это всего лишь игра воображения, сложившийся стереотип её представления. Одна из заповедей японских самураев гласит: "Каждое утро думай о том, как надо умирать. Каждый вечер освежай свой ум мыслями о смерти. Воспитывай свой разум. Когда твоя мысль постоянно будет вращаться вокруг смерти, твой жизненный путь будет прям и прост. Твоя воля выполнит долг, твой щит станет непробиваемым". Часто мы говорим о людях, что они мертвы. Это происходит потому, что человек перестает ощущать вкус к жизни, он просто начинает функционировать. Духовная смерть хуже физической, потому что человека можно уже не спасти в течение семи минут, когда в физической смерти ещё есть шанс за это время снова дать человеку возможность жить. Жить — значит во что-то верить, а когда вера умирает, то и мы умираем. Но во что же тогда верят эти люди? Они убивали, зная, что рано или поздно умрут. Убивали, не щадя никого, потому что не верили в то, что где-то глубоко-глубоко под землей есть кипящий котел, куда летят все грешники. Их использовали, гнали, как скот на бойню, и убили, когда стали не нужны. Убийство, даже казнь головореза, благом не бывает. В лучшем случае, это печальная необходимость. К чему я стала раздумывать о жизни и смерти? Да просто потому, что хочу понять причину того, зачем отряд наемных убийц вернулся в мир живых. Если Дьявол существует, то это была явно его шутка юмора. Чувствую ведь, что всё отнюдь неспроста… А у меня просто не хватит духу сказать Банкоцу об их двойной погибели. Конечно, я не смирилась с тем, что мне придется быть «женщиной» этого гада воскрешенного. Но… Ещё пара таких ударов, как вчера и сегодня, и я стану, в лучшем случае, инвалидом. Тогда о побеге можно и вовсе забыть. Кстати, о нём о родимом… Даже если мне каким-то чудом удастся сбежать, что тогда? Вот что тогда мне делать? Без оружия, без еды, без карты? Идти наобум до логова ближайшего демона? Может быть, мне ещё и посолить, и поперчить себя для вкуса? Глупость какая-то. Раздраженно вытерев остаток засохшей крови, облизнулась. Как ни странно, но идея о поджоге стала казаться не такой уж и бредовой. Вот только заживо мне сгореть не хотелось, по крайней мере, пока я дышу. Когда я училась в Мюнхене, у меня была лучшая подруга. И вот однажды она уехала домой, в пригород, чтобы отпраздновать день рождения младшего брата. Ему исполнялось восемь лет. Помимо неё и брата, в семье было ещё трое детей — старшие брат и сестра, и младшая сестра. Мы не знали, что тогда произошло. Не знали даже тогда, когда она не вернулась на учебу. А потом всё всплыло… Дом, в котором они жили, сгорел дотла, не оставив ничего после себя. Всё сгорело: одежда, мебель, документы, но, самое ужасное, заживо сгорели её отец, младшая сестра и старший брат. Осталась лишь горстка пепла. Даже конура с собакой, которая была на другом конце того пожара… Пожар никого не пощадил. Вместо веселого дня рождения, был траур всего пригорода. Подруга так и не смогла вернуться в Мюнхен, уехав к родственникам в Чехию. А мы ничего и не знали, пока не вышла статья с заголовком: «Я слышала, как папа кричал…». Ох, ну вот опять слёзы навернулись… Не могу вспоминать тот день без слёз, просто не могу. А мы ничем не смогли помочь, в силу собственного незнания. Думаю, что нет ничего страшнее, чем ждать неизбежной смерти, которую сам и призвал. Поэтому, для себя я уже всё давно решила. У меня хватит смелости заколоть себя, и спокойно отравиться на тот свет, считать могилы усопших. Конечно же я знаю, что самоубийцам уготовлена прямая дорога в Ад, но если бы у меня появилась возможность оказаться в Раю (что мало вероятно), я бы первым делом нашла погибших родственников подруги и сказала: «Она очень скучает, но продолжает улыбаться. Она просто молодец!». Но думаю, что мои слова будут ни к чему, ведь они, наверняка, всё и так знают. Ну, а разве смертные могут возвращаться из могил? Конечно же, нет! Вот только Армия Семерых или же сам Дьявол затеяли какую-то злую шутку, способную свести с ума любого, кто окажется в непосредственной близости от них. Я уже поняла, что это какая-то альтернативная реальность, которая не поддается логическому объяснению, ибо мне всё ещё не ясна цель моего пребывания здесь. Но ведь, наверняка есть тот, кто стоит за всем этим, кому было нужно воскрешение самых отъявленных головорезов этой эпохи. Определенно, он есть. И голос в моей голове, как-то связан с ним. Вот только жаль, что на ум никто не приходит. Не думаю я, что Инуяша или кто-либо другой будут рады их возвращению в этот мир. Но ведь и я не могу разобраться со всем этим в одиночку. Слишком мало информации по этому миру, и слишком много загадок, на которые не знаю ответа. Как быть дальше? Что делать? Сейчас, меня даже не заботили раны, нанесенные атаманом разбойников. Куда больше меня тревожило пламя на собственных руках, будто… Будто я действительно пыталась спалить дом во сне, просто из-за того, что слишком долго думала над этим. Быть может, это всего лишь игра воображения, но ведь и я, к счастью, мозгом не обделена. Хотя и сомневаюсь, что останусь такой же до конца… Моё терпение, как и моя психика, уже на исходе. Черт, и надо было мне появиться именно в эпоху «Воюющих провинций»! Лучшего времени и не придумаешь! К концу XVI в. Япония оказалась раздробленной на множество независимых владений, во главе каждого из которых стоял воинственный даймё, вождь влиятельного самурайского клана, сумевшего военной силой подчинить себе более-менее значительную территорию – от нескольких уездов до нескольких провинций. Сэнгоку даймё превращали свои владения в небольшие тоталитарные государства с собственной столицей, двором, войском, с независимой экономикой и со своими собственными законами. Времена Сэнгоку Дзидай были действительно мрачными: в стране непрерывно полыхали междоусобные войны, в которых гибло большое количество народа. Никто — ни убогий крестьянин, ни лихой самурай, ни знатный даймё — не мог быть уверен в завтрашнем дне. Сэнгоку даймё были настроены не столько на удержание собственных владений, сколько на их расширение и захват соседних земель, уездов и провинций. Япония превратилась в гигантскую шахматную доску с большим числом игроков, каждый из которых мечтал выйти из игры победителем. Воюя со своими ближними и дальними соседями, объединяясь в союзы, заключая временный мир, многие крупные даймё мечтали о «главном призе» — захвате Киото, установлении собственного сёгуната и объединении всей Японии под своей властью. В принципе, своего они и добились, и захват Киото стал завершением военных конфликтов. Но, увы, об этом известно только мне, да и то лишь из книг и учебников. Но кому как не мне знать, сколько было в этой эпохе войн и чем они все закончились? Насколько я представляю ситуацию, сейчас в Японии правит Ода Нобунага, но… В конце этого века он погибнет от руки своего собственного военачальника Акэти Мицухидэ. Уф, всё слишком сложно! Ох чувствует моё сердце, что ничем хорошим этот поход не закончится… — Вон он! — голос Банкоцу разрушил иллюзию моих мыслей, и я была вынуждена поднять голову. — Ого-о-о! Большой какой! — восхитился Дзякоцу, подходя поближе к обрыву, чтобы разглядеть город, простирающийся далеко внизу. Я скептически оглядела небольшое селение, удивляясь, что это действительно город. — Что это за город? — спросила, повернувшись к Ренкоцу. — Нара.* Не видела, но почувствовала, как краска спадает с моего лица. По историческим данным этот город был стерт с лица земли пятьсот лет назад! В напоминание о его существовании остались лишь чудом сохранившиеся хроники, где была указана последняя дата заполнения… Ради всего Святого! Только не говорите мне, что Армия Семерых приложила к уничтожению Нары свою руку! Судя по хищным лицам каждого из разбойников, надеяться на лучшее не приходилось… Через несколько часов этот город превратится в пустоту. О, Мадонна! Возможно ли изменить будущее, если есть такая возможность? Или, быть может, будущее — есть неизменное по отношению к настоящему? А на настоящее ни на что не влияет, и исход будет таким же, каким я его и знаю? Об этом никто не может судить наверняка. Да и я не героиня комиксов, и даже не студентка Хогвартса, чтобы попытаться вмешаться. Что может сделать слабая девчонка, под охраной из семи головорезов, чтобы предупредить несчастных жителей, обреченных на погибель? Мне не поверят, даже если попытаюсь, потому что… Да потому что меня здесь даже за человека не считают! Так что же мне остается? Только лишь закрыть глаза, зажать ладонями уши, чтобы не слышать предсмертных воплей людей, бьющихся в агонии и проклинающих свою судьбу. Алебарда Банкоцу унесла тысячи жизней. Кто знает, сколько её ещё нужно насытиться, чтобы стать такой же, как и её владелец?