Silence

Темно. Лампа накаливания судорожно вздрогнула на столе. Темнее. Очередной перепад напряжения. Лампа держится на последнем издыхании, захлёбываясь источаемым светом. Ещё темнее. Звонкий треск умирающей лампы заполняет комнату. «Если бы ты только знал, как я тебя…» Прошу, не оставляй меня. «…ненавижу». Учёный проснулся, с дрожью распахивая глаза. Он не заметил, как уснул за собственным столом. Он поднял рассеянный взгляд на настольную лампу. Та по-прежнему стояла на своем месте и тускло горела, освещая малюсенькое пространство небольшого лабораторного кабинета. Гастера одолел очередной приступ мигрени — и вот он снова зажмурил глазницы, мученически потирая виски. Если бы хоть кто-нибудь знал, как он устал. Тысячи роящихся мыслей зудели в его переполненной голове, множество голосов звали Вингдингса по имени неизвестно куда, и с каждым днём его всё больше и больше одолевало болезненное желание уйти за ними прочь, залечь на дно, раствориться в безудержной бездне. Всё, о чём мечтал он теперь — тишина. Вечная неусмиримая тишина, способная услышать только один его собственный крик, не перебитый ничьим другим. Сотни голосов взывали только к нему с единственной просьбой: «Проснись». Всё это ещё совсем недавно было недоступно мне. Я не мог и не хотел слушать его монотонного бормотания, из которого я едва понимал хоть что-то. Я не желал всматриваться в его искажённое садистской улыбкой лицо и искать в нём малейшие проблески чего-то хоть насколько-нибудь приближенного к нормальной жизни. Я сомневался в его способности засыпать и не знал, насколько он в этом нуждался. Могу вас заверить — его желание исполнилось. Предлагаю снова поднять уже заебавшую вас и меня тему. Тему, в контексте которой вы привыкли размышлять о нас. Поговорим о милосердии. Могут ли быть милосердными те, у кого нет сердца даже чисто анатомически? Могут ли стать милосерднее те, кто множество раз убеждался в бесполезности этой функции? Могут ли прозреть те, кто всю свою жизнь прожил во мраке? Я не смогу дать вам однозначного ответа, поэтому судите сами. Нашего создателя я припоминаю довольно смутно, а вспоминать о нём в принципе стал лишь в последнее время. Лично я с ним практически не встречался и долго сомневался в том, что меня не создали по ошибке. Зачем он вообще создал кого-то подобного своему первому творению после такого ужасного провала? Тогда он произвёл на свет слабейшего в истории монстра, едва способного сопротивляться и наносить полноценный урон. Я до сих пор удивляюсь тому, что он вообще выжил и, что самое интересное, продолжает выживать до сих пор уже несколько десятилетий подряд. Моё появление — это лишь попытка исправить все предыдущие ошибки. И Вингдингс с этой задачей недурно справился, но интереса ко мне ему это не прибавило. Он продолжал проводить огромное количество времени с объектом-1. Санс, так и именуемый в документах пометкой «S-1», оказался чрезвычайно хрупок, а потому в экспериментах был абсолютно бесполезен, но… возможно, их связывала, эм… некая внутренняя общность? Я не уверен. И, впрочем, не особенно меня это и заботило. Вот что меня по-настоящему напрягало, так это всё более ощутимое отсутствие рядом со мной брата по вине этого кошмарного ублюдка. Как бы я ни ненавидел Санса, он был мне нужен. И если раньше нас разделяли только его ужасные поступки, то теперь нас разделяли часы и километры. Учёный заставлял его приходить в лабораторию утром, а отпускал уже ближе к ночи, истерзанного и уставшего до неимоверия. Впрочем, возможно, никто его и не заставлял. Не знаю, но тем не менее... Я украдкой просил брата остаться, выдавливая из себя признания о страхе перед одиночеством, о страхе перед его измождённым лицом, перед запахом крови, перед тенью секретов, грозящими неминуемой гибелью!.. Он никогда не оставался. В прошлом Санс не позволял мне уходить из дома в его отсутствие, и я слушался. Слушался, поэтому и сходил с ума в абсолютной тишине. Я отчаянно пытался занять себя хоть чем-нибудь, но проваливался, быстро теряя к занятиям интерес. А силы кипели во мне, не давая скоротать время за дремотой. Мне настолько его не хватало, что я едва ли мог думать о чём-то другом. В какой-то момент, устав от собственной тревоги, я решил взять в руки тряпку и пройтись по полкам, до которых мог дотянуться. А затем ещё раз. И ещё. И ещё. До скрипа, до блеска, до стёртых костяшек. Не думай, не думай, не думай... Не получалось. Как бы я ни пытался отбросить эти навязчивые мысли, как бы ни строил из себя взрослого, независимого и крутого, я всё ещё подспудно желал быть центром его внимания, быть всей его жизнью. Не мог отпустить и ненавидел себя за это. Я списывал всё это на простую детскую привязанность, нехватку внимания, — на всё, на что только горазд был списать, не желая признавать главное: я ревновал его. Не был готов делить его с кем-то ещё после всего, что мы вместе пережили. Я с ненавистью рассматривал каждую новую рану на его теле, а иногда собственноручно обрабатывал их, когда они вскрывались по дороге домой и кровоточили, отбирая у брата последние остатки сил. Его отсутствие дало мне мою первую зависимость. Зависимость, от которой я по сей день не могу избавиться. Я не понимал тогда, какого чёрта он оставляет меня на целый день, а потом на дрожащих ногах притаскивается обратно, чтобы из жалости прочесть мне сказку на ночь, которую я из жалости не дослушаю, притворившись спящим и отпуская его отдохнуть. Честно, я каждый день приходил в бешенство от одного его замученного вида и искренне недоумевал — почему он позволял какому-то старому мудаку так с собой обращаться? Настолько ли наши жизни зависели от его воли? Или Санса держало там что-то другое? Может, там было нечто такое, что приносило ему удовольствие вдали от меня? Но что, если однажды он просто не вернулся бы домой?.. Каждый ёбаный день я с ужасом представлял, в каком состоянии он вернётся на этот раз, если вообще сможет самостоятельно добраться не в виде пыли. День за днём ужас всё сильнее затмевал мой разум. Я беспокоился до безобразия, немая тревога трещала в моём двинутом сознании. Наверное, тогда я и лишился рассудка в первый раз. И в первый раз я ослушался его. Нелепыми попытками атаковать я наконец разбил замочную скважину в щепки и выбежал из дома, не представляя, куда далее пойти и где его искать. Но вот о чём я точно не знал, так это о камерах, установленных по всем углам этим неуравновешенным уродом. Они следили за каждым моим передвижением и, естественно, они не оставили без внимания и мой первый побег из дома. По-прежнему не имея понятия, куда бежать дальше, я просто оставался на улице и ждал, пока что-нибудь не произойдёт. И что-нибудь, конечно же, произошло — стайка щенков образовалась невзрачным серым пятном недалеко от библиотеки, куда прибежал и я. А о последствиях вы уже знаете. Анализируя эту ситуацию по прошествии времени, я в полной мере убедился — беспокойство друг о друге у нас глубоко обоюдное. И разве я мог не воспользоваться этим в дальнейшем? Теперь я постоянно сбегал из дома, зная, что он придёт за мной. Я бил двери, замки и кости. И мне не жаль было разбивать их снова и снова, лишь бы брат оставался рядом как можно дольше. Лишь бы все его мысли были только обо мне. В итоге он установил прочный кодовый замок, который я не смог бы так просто уничтожить. Но меня это ни в коей мере не останавливало, пока все окна в нашем доме не были разбиты, а позже — наглухо заколочены под недовольные бормотания и шквалы ругательств Санса, неумолимо не справлявшимся с молотком в разбитых дрожащих руках. Но и это едва ли удерживало меня. Я просто не мог больше послушно держать себя в руках, ведь помимо всего... в этом было что-то ещё. Что-то мне недоступное, неосознанное, но остро необходимое. В присутствии, в сбивчивом голосе, в глубине угасавших глазниц. Такое... сладкое бессилие. Тихая боль, смирение... Покорение. Хоть на мгновение... Он понял, что больше так продолжать нельзя. И ему пришлось пойти на крайние меры. Ему пришлось забрать меня в лабораторию. Поначалу я радовался возможности проводить практически всё время с братом, которого мне чертовски не хватало, но счастье длилось недолго, ведь таким образом... Таким образом, я стал объектом Р-2. Вообще-то начало экспериментов планировалось только через пару лет, когда моё тело окрепнет и станет сильнее, но я самолично подтолкнул всё к краю, о чём потом горько пожалел. Гастер понял, что Санс не справился, в чём не раз обвинял его в моём присутствии. Пояснений не требовалось — брат явно всё понимал без слов и лишь молча отводил взгляд, не в силах смотреть ни на него, ни на меня. После очередной такой сцены учёный развернулся и ушёл прочь, бросив ему на прощание сухое «ты знаешь, что делать» и скоропостижно исчезнув из поля зрения. Санс взял меня за руку и с пустым выражением лица повёл в другой кабинет, игнорируя все мои вопросы, а после — попытки вырваться из его хватки, становившейся всё сильнее и больнее с каждым новым моим порывом вырваться и добиться от него ну хоть каких-нибудь ответов. Я не знал, что он был в отчаянии. Его поведение меня пугало, но догадался я обо всём слишком поздно. Он силком затащил меня в процедурный кабинет, плотно запирая за нами дверь. Только после этого он отпустил меня и подошёл к захламленному письменному столу, не оборачиваясь и не глядя на меня. — Санс! Санс, ответь мне, что происходит! Сейчас же! — сядь на кушетку, — звучал он до омерзения спокойно, что ещё больше выводило меня из себя и бесило, бесило, бесило. — Я сказал!.. — сядь на эту ёбаную кушетку и заткнись, пока я тебя к ней не привязал! — неожиданно рявкнул он на меня так громко, что я просто прикусил язык и сник. Я почувствовал резкую усталость, но ни в коем случае не собирался сдаваться. Я пытался успокоиться и уже начинал продумывать план действий. Между тем он достал откуда-то видеокамеру и, ленясь даже снять с неё крышку, включил запись. — запись один. объект р-2 тестируется на переносимость препарата, извлечённого из человеческих душ. опыт проведён младшим лаборантом, объектом s-1. — Человеческие души? Опыт? Санс, что ты делаешь? Санс, пожалуйста-! — прости, бро, — его тихий голос прозвучал невыносимо близко, и только тогда я понял, что место за столом пусто и там никого нет. Не успев обернуться, я почувствовал болезненный укол где-то под лопаткой, после чего я медленно переставал соображать и чувствовать что-либо вообще. Тело онемело, и я провалился в сон, слыша откуда-то издалека: «…я правда этого не хотел».