Silence

Каждую ночь ему мерещилось её прерывистое дыхание, и он мечтал ещё хоть раз услышать его по-настоящему, почувствовать трепет бьющейся под ним души и не знать, что она разбита и развеена над потоками вечности, вдавлена в грани небытия его собственными руками. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох. «Прости меня, милая». Выдох. «Если бы ты знал, как я тебя…» Вдох. «Прошу, не оставляй меня». Выдох. «…нена…» Его сбивчивый почерк оставался для меня практически нечитаемым, но я снова и снова прилагал множество попыток прочесть строки его странного дневника, спрятанного в прочем хламе из чертежей и рукописей. Я точно знал, кому он принадлежал, и не мог поверить, что в его душе могло разворачиваться подобное сражение. Вновь и вновь, день ото дня он пытался бороться, но… Но… «запись один точка семь. объект р-2 успешно перенёс первую пробную инъекцию извлечённого из человеческих душ препарата. время пробуждения объекта — три часа двадцать шесть минут. опыт будет повторён через сутки для подтверждения результата. в случае успеха опыт будет ежедневно повторяться до наступления предела. опыт проведён младшим лаборантом… » Я медленно просыпался на холодном операционном столе. В глазницы бил яркий свет, но поднести к ним руки оказалось и вовсе невозможным — они были намертво прикреплены к столу. Каждый вдох отзывался в теле жгучей болью, и я проклинал весь белый свет за своё долбанное упрямство. Но это… это было только начало. Я ещё не знал, что это было самым лёгким моим пробуждением в этой адовой лаборатории. Следующие операции проводились без усыпляющих средств для возможности слежения за эффектом. Он собственными руками вводил новые дозы, с силой пронзая кости иглой. Каждый новый укол был настолько болезненным, что казалось, я не мог даже закричать. А после мучительных минут задавленного плача — я в беспамятстве метался по столу, не в силах контролировать себя, мечтая только о том, чтобы этот кошмар поскорее закончился. Каждый раз я мысленно умолял брата остановиться, прекратить эти муки, всё моё существо задыхалось от боли, чтобы однажды замереть в осознании — я совсем не мысленно кричал об этом несколько часов, пока не срывал голос. Я сожалел о том, что так вышло, считая, что всё это — только моя вина. И всё-таки, что-то внутри меня не могло не содрогнуться от страха и омерзения при одном лишь взгляде на него. Несколько раз в процессе я терял сознание от боли, но неизменно просыпался на следующий день. И обнаруживал тело брата на полу рядом с операционным столом, плотно сжимавшего в руке пустой шприц. В эти дни мы практически не разговаривали. Я не находил в себе ни сил, ни желания смотреть в его усталые глазницы, не мог без отвращения смотреть на его вздрагивающие руки, снова и снова продолжавшие проводить эти ужасные опыты на мне и записывать все на ёбаную камеру без изображения. Я отводил взгляд и отказывался говорить даже тогда, когда состояние позволяло мне это сделать. Он пытался задавать вопросы, но вскоре отступал, бессильно отворачиваясь, заполняя какие-то бумажки и уходя прочь. Я снова был один. Даже когда он был рядом, я оставался чертовски одинок. Я ненавидел весь мир за произошедшее. Ненавидел Санса за слабость — я знал, что он делает всё по указке учёного. Ненавидел за жестокость, за холодность, с которой он блестяще выполнял поручения доктора. Каждое его слово отдавало густой угрозой. Каждое движение — тошнотворно точное, выверенное — било ножом под дых. Яркий свет, хруст ампул, невозможность пошевелиться, мерзкий запах спирта, шуршание латексных перчаток так недалеко от головы и мучительное ожидание многочасовой боли — я ненавидел Санса за то, насколько в такие моменты он был похож на Гастера. И лучше бы он оставался похож на него и просто делал свою работу, чем потом стоял надо мной и подолгу смотрел этим пустым, глубоким, полным боли взглядом, ничего не говоря... Не знаю, за что я ненавидел его больше. Я ненавидел Гастера за то, как изощрённо он лишал меня брата. Ненавидел за его безразличие к нам, за бездушие. Он отдавал приказы и следил за безукоризненным их выполнением. Все в этой лаборатории были лишь пешками в игре его разума. Он почти не касался меня, но от каждого встречного здесь смердело безудержным ужасом, говорящим самим за себя. Я не знаю, сколько монстров умерло на этом операционном столе. Я не знаю, что он делал (или продолжал делать) с Сансом, пока тот не был занят мной. Мы были для него вещами, были хуже лабораторных крыс, и если я пытался найти оправдание брату, то для этого чудовища у меня оправдания не было. Я ненавидел себя за то, что позволил этому случиться. Ненавидел за недальновидность, за глупость и за беспомощность. Возможно, только ненависть помогла мне выжить. Я не знаю, сколько точно эти эксперименты продолжались. Может, пару недель, а может — несколько месяцев кряду. Я потерялся во времени и не мог даже предположить, закончится ли это когда-нибудь. Всё закончилось весьма неожиданно для нас обоих. В очередной день этой беспощадной экзекуции я проснулся в кабинете на кушетке. Держать меня связанным после всего этого больше не приходилось — я наловчился сдерживать себя во время приступов, а тело привыкло и стало реагировать спокойнее. По крайней мере, я думал тогда именно так. Я медленно встал с кушетки и побрёл к столу. Обычно брат оставлял мне там какие-то записки с указаниями действий на случай, если я проснусь раньше, чем он вернётся ко мне. Но на сей раз на столе не оказалось ничего, кроме кучи неинтересных бумаг и прочего хлама. Моё внимание привлекла видеокамера. Она бесхозно валялась на полу, крышка с неё выпала, а объектив разбился, вероятно, при падении. Заподозрив неладное, я наугад потыкал по кнопкам и смог наконец включить последнюю запись. Знакомый слабый голос, тяжело дыша, доносился из динамиков, разделяя мою жизнь на «до» и «после»: «запись номер… девять… девять… точка… девять… объект s-1 выбывает из игры». Руки внезапно ослабели, и камера снова выскользнула из-под пальцев на плитку, разбиваясь насовсем. Минутное оцепенение сменилось приступом паники, и я напряжённо попытался взять себя в руки и продумать, что делать дальше и куда бежать. Я вспомнил об электронном ключе, что Санс оставлял под картонкой в выдвижном ящике. Он не позволял пользоваться им без надобности — после всего я боялся его ослушиваться, — но кажется, этот случай был исключительным. Тогда я впервые поймал себя на мысли — каким бы уродом ни был временами Санс, он всё ещё оставался моим братом, и я беспокоился за него, я не был готов расстаться с ним, я боялся за него, я любил его. Что-то первородное подсказывало мне, что на его месте должен был быть я. Схватив ключ и не закрывая за собой ящик, я пулей выскочил из комнаты, путаясь в коридорах, отталкивая случайных монстров и быстро отыскивая необходимый кабинет — тёмный уголок, в котором практически всё своё время проводил доктор Гастер. Я был уверен, что он уже знает обо всём. Я знал, что без его участия здесь не обошлось. Интуиция не обманула меня. Противный запах крови и медикаментов больно ударил по носовым пазухам. Я нашёл старшего в дальнем углу комнаты в запачканном кровью кресле. Он откинулся на спинку, тяжело дыша, задыхаясь и захлёбываясь кровью, судорожно сплёвывая её то в раковину, то прямо на белый кафель — как повезёт. Всё его тело пронзало множество капельниц, уходящих иглами куда-то под руки и под рёбра. Я осторожно подошёл к нему и рухнул на колени, с силой хватая его за руки. Я до дрожи боялся, боялся, что прямо сейчас он закроет глазницы и больше никогда их не откроет. Ни разу прежде на моей памяти мы он не был так близок к краю. Он болезненно глянул на меня одним глазом и заулыбался. Он улыбался с кровью на зубах, неумолимо стекающей изо рта, но чёрт возьми — он мне улыбался!.. — Санс, скажи мне, что он с тобой сделал? Н-не молчи, прошу, — я готов был разрыдаться прямо на его глазах, впервые проявляя самую настоящую слабость, но сдерживался. Я держался из последних сил, видя, насколько плохо сейчас ему. — успокойся, папирус. всё… — он снова зашёлся приступом кашля, и капли крови попали мне на лицо, — …в порядке, бро. он ничего не- — А, явился, гадёныш! Уже посмотрел, что ты с ним сделал? — облокотился о дверной проём в подвал Гастер, держа в руках какие-то коробки с медикаментами. Я не помню, в какой момент в моих руках появились кости и как я толкнул учёного к стене, приближая атаки к нему на опасное расстояние. Во мне кипела ярость, которую я уже не мог усмирить, даже если б попытался. Где-то внутри меня перерезали тормоза, и я гнал, гнал на полной скорости, чтоб в итоге разбиться навеки. — Да я тебя в порошок сотру! — выкрикнул я в лицо сползающему по стене Вингдингсу, которого неистово одолевал странный истерический смех, ещё больше приводивший меня в бешенство. Он смеялся навзрыд, вздрагивая и даже не пытаясь сопротивляться. После этого учёный скрипнул зубами и со злостью взглянул мне прямо в глазницы: — Ну давай же, действуй, убей меня! Убей! Обвинять кого-то другого ведь всегда приятнее, чем искать причины в себе! Остатки здравого смысла заставляли меня бездействовать. Только тогда до меня дошло, что он во всём винил меня, и я не мог понять, почему.  — Ну же! Чего ты ждёшь?! Или я сам убью тебя, — он цепко схватил меня за шейные позвонки и сдавил пальцы до предела, — ...за такую провинность. Где-то вдалеке тихо звякнул металл, после чего я почувствовал на спине чью-то крепкую хватку, вырвавшую меня из рук обезумевшего учёного и унёсшую за собой куда-то прочь. Когда я открыл глаза, болезненно откашливаясь после удушья, я обнаружил себя на горячих камнях Хотлэнда, прямо над лавой, в далёкие глубины которой уходила устрашающая установка Ядра. Брат всё ещё держал меня за плечи. Я схватил его руку и обернулся, крупно вздрагивая. Все мои ладони были запачканы его кровью. Он сидел на коленях и тяжело дышал, держась за грудь и пытаясь прийти в себя. Вид у него был самый жалкий, потасканный. Тёмные круги под глазницами стали болезненно чёрными. Кровь неумолимыми быстрыми струями лилась изо рта, из носовых пазух, по рукам, по ладоням, по пальцам. Его халат теперь был безнадёжно испорчен. Я искренне недоумевал, откуда у скелета могло быть столько, мать её, крови. Я пытался встряхнуть его за ворот халата, но он рассеянно глядел на меня, явно теряя сознание, прилагая огромные усилия, чтобы не свалиться замертво и не оставить меня один на один с бедой. Его голос звучал словно отзвук из потустороннего мира. Я и подумать не мог, что он ещё способен был разговаривать. — и-извини меня, бро, — он осторожно взял меня за руку и оторвал её от своего халата, — я перенёс нас нем-... немного не туда, — неужели он и впрямь чувствовал себя виноватым? — моя м-магия нестабильна сейчас, вникаешь? — он реально виновато давил лыбу. Я впервые за многое время (за всю свою жизнь?) не мог смотреть на него без жалости. — Заткнись, Санс. Просто заткнись. Ничего мне не говори. — Как трогательно! Объекты S-1 и Р-2 в командном действии. Восхитительно, — хищно оскалился учёный, глядя на нас сверху вниз. Мания к внезапным появлениям — это, видимо, семейная черта. А впрочем, к чёрту. Я не мог взглянуть на него без омерзения. — Смотри, S-1, ты облажался. Снова. Ты и впрямь забавный парень. Особенно, когда ведёшь себя настолько глупо. Ну что, нравится быть милосердным, а? — он легонько пнул его ногой в бок, но Сансу хватило и этого, чтобы потерять равновесие. — Не смей прикасаться к нему! — О, кто бы говорил? Неужто сам виновник торжества подал голос? Встань с колен, объект Р-2! — он резко хватанул меня за шкирку и поставил на ноги, разворачивая к что-то шипящему Сансу, — Нравится? Вот, что бывает, когда мы пытаемся быть добрыми. Мы становимся слабыми! Мы умираем, видишь?! — он сдавил моё плечо до предела, расцарапывая кости, — Этот кретин сокращал дозы изучаемого на тебе вещества, не в силах наблюдать за тем, как ты, недоносок, корчился от боли. И чтобы приносить мне чистые шприцы и не натыкаться на множество вопросов по поводу из ниоткуда возникших амальгам в канализации, ему приходилось вкалывать остатки самому себе, зная, что его предел был давно достигнут. Понимаешь, да? Это он таким образом пытался облегчить твою участь. Ну не идиот, а?! — истерично хохотнул Гастер, снова заливаясь смехом. — это был мой выбор… — Заткнись! — прошипел Гастер и с силой пнул его по грудине, — У тебя никогда не было выбора! — и снова, — И никогда не будет! — и снова тяжёлый ботинок обрушился на него с характерным треском. От этого звука меня затошнило. — Хватит! Ты не смеешь-... Хватит!! — истошно кричал я в панике на несколько тонов выше обычного. Брат тихо что-то хрипел мне с булькающий звуком. Он выглядел так, будто вот-вот обратится в... нет. Нет, нет-нет-нет, этого не может- — Ты видишь его, Р-2?! Видишь?! Посмотри! Посмотри на него! Этот слабак не может защитить даже себя! Ты не сможешь вечно прятаться у него за спиной, понимаешь?! — Я не прячусь! И он не слабак! — А его кровь по-прежнему на твоих руках, — хохотнул он, указывая взглядом на мои ладони. — Я ничего не знал! — Это не оправдание! — снова сжал он пальцы на моем плече и швырнул в сторону небольшого забора, разделяющего поверхность земли Хотлэнда от лавовой бездны. — Знал ты, не знал — он всё равно умирает из-за тебя. Из-за тебя! — кровавый доктор из ниоткуда появился прямо передо мной, намертво сжимая пальцы на железных прутьях забора по обеим сторонам от меня, — И он умрёт здесь, а ты ничего не сможешь с этим сделать, представляешь? Нравится тебе такая жертва? И внезапно всё выгорело во мне. Вся злость, вся обида, вся ненависть. Голова опустела, оставляя лишь одну ясную, пронзавшую холодом мысль: «Единственная жертва здесь — это ты.» Переставая беспомощно сопротивляться, я безразлично глянул ему в глаза, выдавая на все его реплики одно холодное: — Если бы ты только знал, как я тебя… Гастера передёрнуло. — «…ненавижу»? Угадал, да? Тогда чего же ты ждёшь? Дейст-! Но договорить ему не дала одна чётко пробившая лопатку кость, которую я создал у него за спиной. Её слегка не хватило для того, чтобы достать до души, но кажется, ему и этого было достаточно. Он безжизненно осел на землю, опасно облокачиваясь о забор и откидывая голову, слегка вздрагивая в новых приступах смеха. Чёрт возьми, как же я ненавидел его смех. То лязгающий, то беззвучно хрипящий — он в любом случае пробирал до дрожи даже самого хладнокровного. Теперь же учёный, скрюченный в три погибели, казался таким маленьким, незначительным. Я впервые смотрел на него сверху вниз и, признаться, — был несказанно этому рад. Хотя что-то внутри продолжало предательски съёживаться в колючий комок в метафорическом горле, я отступать не собирался. Ни сейчас, ни впредь. — Сдавайся. Я больше не позволю никому причинять нам боли. Ни тебе, ни… — Мальчик мой… — он светло улыбнулся, протягивая ладонь к моему лицу, — Самую большую боль нашим близким причиняет не кто-то там… — он резко схватил меня за кофту и притянул к себе, другой рукой вытаскивая мою кость из своей спины и резко замахиваясь ею на меня, — …а мы сами! — не успел я среагировать, как вдруг по всему лицу пронеслась волна режущей боли, заставившей меня вскрикнуть от неожиданности. Вся эта несмешная ирония казалась тогда непростительно жалкой и горькой. С трудом открывая здоровую глазницу и прижимая кровоточащую рукой, я с презрением глянул на него в последний раз. — Не забывай об этом, Папирус, — он развеял в руке мою атаку, освобождённой ладонью проведя по моему окровавленному лицу, пройдясь омерзительно длинными пальцами по свежему шраму, — никогда, никогда не забывай. Он закрыл глазницы и, облегчённо улыбаясь, выпрямился и спиной перегнулся через ограду, срываясь и падая в бездну, свободно раскинув в полёте руки.