Silence

— Твои разработки невероятны, Дингс! Когда ты уже воплотишь их в жизнь? — восторженно лепетала миниатюрная особа, рассматривая смятые по краям чертежи. — Никогда. Разработки и впрямь интересные, но наш трусливый король никогда в жизни не решится проводить эксперименты на монстрах, а на людях — и подавно, — обречённо вздыхал Гастер, не желавший отвечать любимой в какой-то подобной манере. — А что, если я приму участие в твоих экспериментах, а? Тогда ты сможешь продвинуться- — И не подумаю, — строго оборвал он её. — Использовать тебя в качестве подопытной? Совсем рехнулась? — Но я же люблю тебя, Дингс! — сорвалась девушка. — И я хочу тебе помочь! — И думать не смей! — впился учёный пальцами в дерево рабочего стола. — Ты хрупка. Использовать тебя как расходный материал неразумно. — А ты будь со мной нежен, — аккуратно обвила она руки вокруг его шеи, перебирая пальцами шейные позвонки, прижимаясь и переходя на шёпот, — мы же оба хотим этого, верно? — Чертовка, — он схватил её за руку и повалил на стол, впиваясь в шею острыми зубами под её нежный звонкий смех, переходящий в мягкое постанывание. «В тот день я был счастлив в последний раз. Я не хотел впутывать её в это. Не хотел жертвовать ею, но как я мог отказаться от такого ценного эксперимента? Тем более, когда она сама предлагала свои услуги? Это было выше моих сил». — Ублюдок, — презрительно выплюнул я, перелистывая страницу. «Я всегда считал, что чувствам не место в нашем мире, поэтому всячески пытался умертвить их в себе, задавить, не подавать слабости. Но рядом с ней… голова отказывалась работать. Я хотел слышать её возгласы, её стоны и крики, переходящие в тёплое прерывистое дыхание. Хотел чувствовать её дрожь в своих руках, делать ей ещё больнее, оглаживая повреждённые ткани. И никому её не отдавать. И она не сопротивлялась… …пока не нашла настоящие чертежи. До смерти любопытная. Я не помню, что именно она мне кричала, когда я повалил её на операционный стол и пригвоздил атаками к столу. Не помню, как связал её и намеренно не стал делать наркоз. Я знал — мои чувства — болезнь. Влюблённость, словно вирус, пронзала каждую клеточку моей души насквозь, ослабляла дух, умертвляла тело. Я должен был излечиться. И я справился — я кромсал тебя нежно, медленно, проходя скальпелем вдоль и поперёк, и едва удерживался, чтобы не начать слизывать вырывавшуюся из-под разорванных тканей кровь. Я издевался над тобой так, как только мог, стараясь делать всё как можно болезненнее и медленнее, стараясь дать нам обоим насладиться моментом истины. — Если бы ты только знал, как я тебя… Я продолжал вжимать тебя пальцами в стол, впиваясь в беззащитные плечи. — …ненавижу. Я насмешливо выдыхал куда-то в твою шею, упиваясь твоей беспомощной агрессией. Я любил тебя медленно и жестоко, стараясь запомнить каждую минуту этого безумия, вобрать всю тебя в мою умирающую душу. Я знал: если ты и болезнь, то ты для меня смертельна. Насытившись тобой вдоволь, я, конечно, не успокоился. Я подключил к тебе несколько капельниц и проводов, начиная включать ещё не проверенное устройство. Я знал, что ты оценишь, знал, что ты не станешь больше сопротивляться. Я начал непосредственно проводить эксперимент, ради которого и позвал тебя сюда. Не стану описывать детали — ты продержалась дольше, чем я предполагал, но выпускать тебя отсюда было не в моих правилах. Ты попала в ловушку, из которой нет выхода. Мышеловка захлопнулась, и в конце ты, конечно, не справилась и затихла, серой пылью просочившись в каждый угол этой блядской лаборатории. Ещё долго отовсюду поблёскивали твои залитые кровью клыки, я долго слышал во тьме твой пронзительный крик и сходил с ума, сходил с ума, сходил ума…». Остальная часть страницы была заполнена яростными каракулями, которые, наверное, уже никто не смог бы разобрать. Впрочем, я и не горел желанием делать это, доставая из его любимого (судя по потёртостям) ящика зажигалку и сжигая эту тетрадь постранично. Я не покинул опустевшую лабораторию учёного, пока не убедился, что она догорела дотла. А потом я очень долго не мог смотреть в зеркала. Не мог без отвращения взглянуть на своё отражение. На этот омерзительный след на лице. Отворачивался, пугался. Презирал. Я не мог простить себе своей слабости. Не мог простить дрожащих перемотанных рук, которыми брат изо дня в день обрабатывал глубокую рану вдоль повреждённой глазницы под моё недовольное шипение, всё приговаривая: — …останется шрам. Я разбил зеркало. Разбил ему череп. Но шрам всё равно остался. После самоубийства доктора наши жизни уже никогда не были прежними. Государство оставило нам с братом его дом в неведомой глуши города Сноудина. Санс, давно будучи совершеннолетним, оформил опекунство надо мной на себя. Я не хочу вдаваться в подробности и вспоминать, через что нам обоим пришлось пройти, чтобы выжить. Если я и извлёк из пережитого какой-то урок, то отразился он на мне ярко — я не мог больше игнорировать свою силу. Не мог не пользоваться магией, не мог оставаться верным себе, потому что иначе… иначе тебя просто некому будет защитить. В тот день я увидел, насколько ты слаб и беспомощен. И я понял, что только я один в целом мире смогу обеспечить тебе безопасность. Я готов был отказаться от всего, захватить этот мир, чтобы никто в нём не посмел и приблизиться к тебе. Я был должен… …потому что безумно любил тебя, Санс. Когда Гастера не стало, я почувствовал только одно — облегчение. Но я не мог забыть, ревниво злобно сжимая пальцы в кулаки, как ты безропотно исполнял все его приказы, жертвовал нами обоими, подчиняясь, подчиняясь ему. Сможешь ли ты когда-нибудь подчиниться мне?