Silence

Говоря откровенно, страницы дневника не оставляли меня в покое даже после их полного уничтожения. При его прочтении всё моё существо переполняло первородное омерзение — я почти физически ощущал липкие, перепачканные грехами и кровью пальцы учёного, насиловавшего несчастные страницы блокнота своими отвратными воспоминаниями. Я почти слышал его обрывающееся дыхание, всматриваясь в высохшие капли слёз воды на листе. Здесь были собраны последние крупицы его жалкой жизни. Он умирал там, в стенах своей маленькой лаборатории, и умер, не сумев в очередной раз подобрать слова. Иронично, что в наследство от создателя мне досталась именно ненависть. Жгучая ненависть, кипящая ядом по каждой кости. Она навсегда стала частью моей жизни. Она навсегда стала частью меня. Она всегда витала и где-то между нами с Сансом — она объединяла нас, и за клочьями обид и недомолвок я старательно не замечал привязанности, за годы многократно возросшей в моей изувеченной его руками душе. Моё тело помнило каждый разрез, каждый укол и каждое прикосновение холодных рук на следующий день. И теперь, когда всё это кончилось, меня едва ли не ломало от недостатка этой странной близости. Я не знал другой любви, кроме уровня резни, кроме очков пыток. Если это и есть любовь, то я любил его больше жизни. Мы никогда не попросим о помощи, потому что нам нельзя помочь. Наши страдания — злая насмешка судьбы, и всё, что нам остаётся, — смеяться вместе с ней. Мы не умеем плакать. Насилу разобравшись с переездом и поиском сбережений почившего Гастера, он определил меня в школу. Ха, довольно странный поступок для монстра, что ни дня своей жизни не провёл в этом пекле. Но я благодарен брату — это место научило меня выживать. Скудные школьные программы едва ли поспособствовали мне хоть в чём-то. Основной курс я уже успел пройти вместе с ним. Базовыми навыками ведения боя я тоже его усилиями овладел. Большинство жалких недоносков, по ошибке именуемых моими одноклассниками, не имели никакого уровня вообще, и всё, что им оставалось — держаться в стороне от меня. Были и более отчаянные субъекты, что то и дело напрашивались на тумаки в надежде словить побольше халявного опыта. Эти наивные идиоты ввязывались в драку, исход которой был предрешён ещё до её начала. И да — в первых потасовках я честно старался не отнимать невинные детские жизни, глупо полагаясь на их инстинкт самосохранения. Но после новых стычек всё с теми же недоумками, я понял, что надежды мои были абсолютно напрасны, а единственное, чем я мог им помочь, — это свернуть их хрупкие шейки как можно быстрее. Не вернуться домой для учеников считалось нормальным. Нелепые пародии на учителей только поощряли наше желание становиться сильнее подобными грязными путями, не жалея ни других, ни себя. Ежедневно мы покрывались всё большим слоем пыли, не боясь однажды задохнуться им. Мы всегда считали это правильным. А самое страшное — мы до сих пор так считаем. Я не удивился, когда в очередной бесчисленный раз меня подкараулили и прижали к стене у шкафчиков несколько монстров с огромными глазами на всё подобие лица. Я не боялся резать костями по этим самым глазам, не боялся пронзать атаками их скользкие тела, ловко уворачивался от их оружия благодаря природной лёгкости тела, подлезал сзади, окрашивая души в синий, и бросал их в стены, из которых уже торчали верные заострённые кости. Не стану скрывать — они тоже изрядно меня потрепали, и к концу боя со лба к зубам уже стекли несколько струек крови, которую я тут же брезгливо выплюнул и попытался вытереть с черепа рукавом, второй рукой опираясь на чей-то безымянный шкафчик и пытаясь восстановить дыхание. Я пренебрежительно размазывал носком ботинка чужой прах по грязному школьному кафелю. Тогда я впервые услышал её голос, слегка вздрогнув от неожиданности. — Эй, малец! Это ты устроил тут такой бардак? Вынырнув из-за угла и облокотившись о стену, молодая амфибия с азартом глядела на меня ярким отблеском единственного жёлтого глаза. — Я. — Нехило, — удивлённо протянула она, — по твоему виду и не скажешь, — легко усмехнулась девушка, — неужели в этой школе кого-то смогли так здорово натаскать? — Едва ли. — Неудивительно, — старшеклассница медленно сдвинулась с места, подходя ко мне по остаткам чужого праха, — вижу, у тебя тоже был неплохой учитель. Признаюсь — я наблюдала за битвой. И не только за этой. Парень, ты и впрямь меня поражаешь. Только стиль у тебя больно, эм… грубый? — она приблизилась вплотную, не прерывая зрительного контакта. — А ведь сражения — это целое искусство. Хм, как зовут-то тебя? — Папирус, — твёрдо произнес я. — Сколько лет? — Одиннадцать. — Маловат ещё, — задумалась девушка, — но в целом, сойдёт. Итак, скелет Папирус! Я, ученица короля Азгора и главная помощница главы королевской стражи, Андайн, вижу в тебе реальный потенциал. Я не могу оставить без внимания твою страсть к битвам и твои невооружённым глазом заметные навыки борьбы… «...Интересно, сколько она готовила эту речь?» — …могу взять тебя, сопляк, в свои ученики. Эй, ты вообще меня слышишь?! — возмутилась будущий воин, заметив моё невнимание. — Я согласен. — Отлично! После школы встречаемся на водопадах, понял? Я коротко кивнул в ответ. — Вот это настрой! Увидимся, сопляк! — весело взглянула она на меня и ушла прочь, явно довольная происходящим. Честно, я не хотел даже задумываться, с чего бы монстр, который во много раз сильнее меня, оказывает мне содействие, и без раздумий согласился — мне требовалась любая помощь. И пусть чуть позже я отнёсся к её столь заманчивому предложению со здравой долей настороженности и скептицизма, она сама не вызывала у меня чувства опасности. От неё исходила лишь... заинтересованность? Нечто такое... непривычно искреннее, что вызывало интерес уже у меня самого. В назначенное время я пришёл на место. Воительница уже была здесь и дожидалась меня. Вместе мы прошли к тренировочной площадке рядом с её домом, болтая о каких-то малозначительных вещах и рассказывая кое-что о себе. Но самое большое знакомство случилось во время первого спарринга с ней. Она действительно была хороша: выверенные атаки легко прорезали воздух и поражали мишени. Я радовался ранениям, не в силах налюбоваться на красоту её движений. Изящность и изысканность в сочетании с быстротой, грубостью и простотой её стратегий вдохновляли меня на большее. Я старался повторять все её трюки с совершенной точностью, но проваливался снова и снова, явно не дотягивая до нужного уровня. — Неплохо справляешься, боец. Но я уже говорила тебе — слишком просто, — она подходила сзади и хватала меня за плечи, до хруста выпрямляя мою спину. — Вот так. Теперь бросай! И я вызывал всё новые атаки, практикуясь до изнеможения. Неожиданно быстро силы покинули меня, и я едва не валился с ног от усталости, захлёбываясь потом и кровью рассечённой челюсти, но она не давала мне передышки, атакуя снова и снова, вынуждая уворачиваться. Сочетания костей и уворотов явно захватывали её, но абсолютно не удовлетворяли, и Андайн подлезала ко мне, показывая, как правильно нужно падать и вставать снова. Падение и подъём, падение, подъём, атака, уворот. Я тонул в этом бешеном круговороте действий, голова неистово кружилась, а несуществующий желудок скручивался почти до ощутимой боли. Полчаса, час, полтора часа длилась наша сессия или больше — не смогу сказать наверняка. Но я держался, старался держаться, пока в один миг все части тела просто не прекратили меня слушаться. — На сегодня достаточно, сопляк. Не думала, что ты так долго продержишься. Это была отличная тренировка! — воскликнула амфибия, присаживаясь на колени рядом со мной. Удивительно, но она почти не выглядела утомлённой. Сколько же энергии в этой рыбьей шкуре?.. — С-спасибо… — слабо выдохнул я, силясь подтянуться на руках и встать с земли, но запястья предательски подвернулись, и я вновь упал лицом в грязь. — Поднимайся и вали домой, я тебя на руках не потащу! — весело хохотнула она, поднимаясь и отряхивая одежду. Медленно подбирая под себя ноги, я наконец-то смог подняться на колени и, отталкиваясь от земли руками, некрепко встать на грунт. Довольно ухмыляясь, воительница небрежно тряхнула меня за плечо, из-за чего я запутался в ногах и едва не потерял равновесие снова. Но я устоял, чему мы оба, вероятно, были несказанно рады. — Отлично держишься, парень! Завтра в то же время на том же месте. Бывай, Папирус! В то, что я доживу до завтра, верилось с трудом. Как, впрочем, и в то, что она всё-таки запомнила моё имя. Я не помню, как я доковылял до дома, но до своей комнаты я однозначно не дошёл, бессильным мешком костей свалившись на потрёпанный жизнью диван. На следующий день я проснулся в своей постели надёжно укутанным в плед и благодарил почившего в вечности Гастера за то, что он догадался не оплетать нас со всех сторон грудой мышц. Кости, конечно, и без них противно поднывали, сковывая движения, но с напряжением легко можно было справиться. Спустившись на кухню, я обнаружил остатки холодного завтрака, мимо которых явно не прошёл надоедливый пёс (проживавший здесь, кажется, всегда). Но даже это заставило меня улыбнуться: впервые за долгое время Санс встал раньше меня и сам обо всём позаботился, без моих каждодневных пинков и напоминаний о необходимости шевелиться быстрее. Сам он, видимо, уже давно ушёл из дома по своим делам и заботливо не стал будить меня к первому уроку. Или просто забыл? Хотелось верить, что нет. Не думайте, что я не интересовался его жизнью. После гибели Гастера брат стал единственным источником каких-никаких, но доходов в семье. И, зная своего родственника достаточно хорошо, я мог догадаться, какими путями он мог начать зарабатывать с его-то патологическим нежеланием делать что-либо в принципе. Я честно волновался, но на все мои вопросы он либо криво отшучивался, либо говорил прямо, что способы, которыми он пытается добывать нам на хлеб, меня не касаются. И это бесило, до чёртиков бесило. Но также я знал ещё кое-что о Сансе — если он и решил что-то для себя, то он ни за что не отступится; если у него появился секрет — он ни за что не признается. Так что я здраво взвесил все «за» и «против» и решил обойтись без череды бессмысленных скандалов, встречая его дома мирно, без истерик, с каждым разом всё более измотанного и уставшего. Я видел, что он не в порядке, и знал, что когда-нибудь мне придётся разбираться с ворохом его проблем, но пока… Я хотел использовать эти крохи времени, что у нас друг на друга оставались, во благо. Впрочем, моё новое «хобби» он тоже не оставил без внимания, давая мне полноценную возможность отплатить этому упёртому ублюдку его же монетой — уйти молча и ничего не объяснять! Вы и представить себе не можете, как мило он злился, когда волновался. Когда считал каждую мою царапину, когда просверливал взглядом часы в гостиной особенно поздними вечерами. Я едва сдерживал ехидную ухмылку и откровенный смех, нарочито грозно посылая его по известному адресу и слыша в ответ тихие, сдавленные угрозы. Мы неустанно ссорились, то дурачась, то готовясь прикончить друг друга на месте, и не всегда понимали, где кончаются шутки и начинается настоящая опасность для жизни. В этом всём было нечто исключительно наше; нечто, никому более не принадлежащее. И я старался бережно хранить эти странные «семейные традиции», принимал эту странную игру «выведите друг друга из себя», стараясь не задумываться, для чего. Возможно, это было просто весело. Возможно, всё было не так уж и просто. В эти редкие моменты я чувствовал, что мы действительно друг другу не чужие. Что мы всё ещё семья. И я хранил их столько, сколько это было возможно… …безнадёжно пытаясь скрыть в этом лживом слове всю боль, что оно мне уже причинило. Я продолжал приходить на тренировки и знатно огребать от Андайн, что привыкала ко мне и распалялась в бою всё больше и больше. Она не давала мне никаких передышек, но и я заметил, что стал выдыхаться медленнее. Она тренировала мою волю и мою выдержку, заставляла становиться аккуратнее и сдержаннее, чередуя лёгкость и грубость атак. Вместе мы посеяли множество трещин и вмятин на некогда пригодном поле, вычерчивая в воздухе невообразимые атаки разных мастей и цветов и щедро сдабривая неблагодатные заболоченные земли своей кровью. Андайн не щадила меня, и я не щадил её. Я радовался, видя не заметные для других, но явственные для меня следы усталости на её лице и подрагивание её крепких мышц под синей чешуей. В бесчисленных спаррингах мы узнавали друг друга всё ближе, совершенствуя свои стратегии и тщательно калибруя оружие. Под её чутким руководством я нехило отточил свои навыки борьбы. Шло время, и примерно через три года упорного труда я заметно приблизился к уровню её мастерства, и хотя мой опыт был ещё весьма далёк от совершенства, я не упускал возможностей его достичь. Борьба начинала приносить удовольствие, каждая победа, каждый шрам, каждая отметка уровня — всё это калечило ровно настолько, насколько делало сильнее. Брат никак на это не реагировал, но на лице Андайн, стоило ей увидеть новые значения опыта, то и дело проступало смешанное выражение грусти и гордости. Только времени на переживания и сантименты не было — после всего она снова и снова лишь щедро награждала меня новыми порциями атак, от которых я теперь мог спокойно уворачиваться... — Давно хотел спросить тебя. Чай из золотых цветов терпкий, горячий и горький. Горечь оскоминой тлеет во рту и в горле. Я никогда не был фанатом чая, но ей он, кажется, нравился. Она третий раз нагревает кипящий чайник, уверенная, что вода ещё недостаточно нагрелась. — Почему ты помогаешь мне? Только подплавленная крышка чайника убеждает её, что огонь уже стоит выключить. Комната медленно наполняется цветочным запахом. В воздухе виснет тяжёлая тишина. Золотые цветы — символ скорби. Но ей это, кажется, нравилось. Горько, горько, горько. — Ты мне напоминаешь кое-кого, — она села напротив и опустила взгляд в угрюмо кружащиеся на дне кружки лепестки, не в силах смотреть на меня. — Он славный парень. Правда, очень запутался в жизни. Сделал много ошибок. Непростительно много… — она сделала большой глоток и нахмурилась ещё сильнее, задумчиво глядя сквозь меня. — Иногда мне хочется верить, что я смогу уберечь тебя хотя бы от некоторых из них. Горло сохнет и жжёт, и вовсе не от чая. — Иногда мне кажется, что от этого зависит моя судьба. Как думаешь, она зависит? Желать спасти то, что спасти невозможно, — это звучит так знакомо. — Я не знаю, Андайн. Но это убийственно храбро. Она улыбнулась. Грустно, но кажется, искренне. Андайн стала мне настоящим наставником. Не знаю, могу ли я говорить такое сейчас, но, наверное, она стала мне другом. Пусть я и не спешил делиться проблемами, а она не стремилась подтирать мне сопли, мы понимали друг друга без слов. И все споры решали честным поединком. Однажды, когда она сильно меня ранила и я не смог самостоятельно уйти домой, я остался у неё на день и попытался приготовить что-нибудь, но на практике это оказалось единственным, в чём я ей безнадёжно проиграл. Тогда она взяла меня за шкирку, приволокла на кухню и начала показывать, как это делается. Выяснилось, что готовка действительно успокаивает и приводит мысли в порядок. Таким образом, я проводил с ней очень много времени. Всё это помогало мне забыться: забыть о бесконечном беспокойстве, забыть о том, что дома меня ждёт моя вечная проблема, спонсор моей непрекращающейся головной боли и единственный, блять, ради которого я всё это делаю. Но день, когда все наши «игры» закончились, мне уже точно никогда не забыть. Брат ввалился в дом в невменяемом состоянии. Ноги не держали его. Он пытался схватиться за дверной косяк, но промахнулся, явно не понимая, что вокруг него находится. Я подбежал к нему, подхватил под руки и кое-как дотащил до дивана. На нём не было лица. …и одного зуба. — Санс, сука!.. Я треснул его по лицу — никакой реакции. Весь он нещадно дрожал, и мне казалось, что у него вот-вот изо рта пойдёт пена. Вся одежда пропахла алкоголем, сигаретами и… чем-то ещё? Чёрт, да он никогда ещё так не убивался! Внезапно он бешено вцепился в мою футболку и срывающимся сиплым голосом проговорил что-то вроде: — папирус… беги… отсюда. …после чего его вырвало прямо на меня, и он свалился замертво.