Silence

— Что. Это. Было? Ты медленно шевельнулся, закрывая глазницы от слепящего света руками, и вздрогнул, едва прикоснувшись ладонью ко лбу, где лежала мокрая тряпка. — Что это, я тебя спрашиваю, было?! — да не ори, чёрт, — ты мученически зажмурил глазницы и закрыл ладонями лицо, переворачиваясь на бок, — это моё дело, и оно тебя не касается. — Ах, не касается? Да ты едва не захлебнулся рвотой! Мне пришлось держать тебя над ведром! Ты не смог даже до ванной дойти самостоятельно, придурок! И после этого меня это не касается?! Ты вообще помнишь, что ты, блять, творил?! — забудешь с тобой. папирус, по-хорошему тебя прошу, отвали. — От кого мне бежать, Санс? — Ты непонимающе глянул на меня. — Когда ты завалился в дом, ты орал, что мне нужно бежать. Не пояснишь, от кого? Не от тебя же? «Или от тебя?..» — а, это… не обращай внимания. я слегка перебрал и… — Это теперь так называется? Окееей. — прекрати, папирус. — Это ты говоришь мне-! — я сказал — довольно! — он резко вскочил с места и схватил меня за грудки. — Отпусти, кретин, — ты не послушался и лишь сильнее сжал пальцы на куске свитера. — в следующий раз не спасай меня, лады? — Да лучше б ты и впрямь сдох, — я сам обхватил твои запястья и глянул на тебя злобно, исподлобья. — не переживай, костей не соберёшь, — усмехнулся ты мне прямо в лицо, издевательски прищуривая глазницы. Ты небрежно оттолкнул меня и исчез в неизвестном направлении. — Пошёл ты к чёрту, Санс! — бессильно закричал я в пустоту. Я не надеялся быть услышанным. В гневе я впился в спинку дивана и бессильно опустил голову на руки, стараясь не закричать в попытке избавиться от противного комка в горле. Я не сразу услышал треск обветшалой ткани и не заметил, как оставил на мебели когтистые следы. Я отвлёкся и задумчиво провёл по ним пальцами. На месте жгучей обиды образовалась грусть: отметин всё равно никто не заметит. Диван и без них выглядел, как ветеран великой войны, прошедший тысячу и одно сражение. Повреждений слишком много для того, чтобы кто-то решил, что они были на обивке не всегда. В наипоганейшем настроении я отправился к Андайн. Рядом с ней удивительно быстро забываешь обо всём, что совсем недавно тебя гложело, буквально поедало изнутри. Эта пиранья зубами вырвет из тебя всю страсть, всю боль, всё страдание, что накапливалось на душе. Я пришёл к ней именно за этим. За порцией забытия. Я не помню, когда в последний раз приходил к ней за чем-то другим.

***

У Санса много тайн. Я всегда это знал, и я успел к этому привыкнуть. Вы можете не верить, но я действительно почти смирился с этим как с очередным печальным фактом его биографии. Вот только успокоиться и забыть этот случай, как страшный сон, я не мог. И даже не столько из-за природной параноидальной осторожности, не столько из-за больного беспокойства, сколько из-за того, что каждый его секрет, раскрываясь, становился огромной, блять, проблемой, из которой мы едва выбирались живыми. Принимай я в этом участие или нет — я всегда оказывался в гуще событий просто потому, что мы семья, и мы неумолимо тянули друг друга за собой на дно, когда падали сами. И никакая магия порой не могла помочь нам спастись. А порой она даже мешала. Одна телепортация чего стоит... ...никогда не узнаешь, где он и что там делает. Если я или он предпочитали не надоедать друг другу лишними бесполезными расспросами (на которые мы всё равно бы не ответили, рассекая воздух нецензурной бранью и средними пальцами), это ещё не значило, что мы друг другом не интересовались. Со стороны наши отношения действительно казались такими холодными, будто мы и впрямь были чужими. И только внимательный взгляд того, кто искренне ищет, замечал его фигуру, притаившуюся за деревом, за стеной, за камнями, то и дело перебрасываемыми разъярённой Андайн с места на место. Атакуя и уклоняясь от атак, я непрестанно чувствовал на себе пристальный взгляд ярко-красных огоньков, улавливал каждый восхищённый вздох и старался вытворить что-нибудь ещё более захватывающее, делая движения максимально изящными, а кости — максимально острыми и точными. Я подбирал самые красивые комбинации атак, я хотел, чтобы он смотрел на меня, любовался мной, был восхищён мной. Я заслуживал его внимания и выбивал его так, как умел. Я хотел показать, что я правда уже не ребёнок, что я не наивен и не глуп, что он может мне довериться. Я устал от того, что он отталкивает меня, ничем не даёт помочь себе, берёт всю ответственность на себя, когда она лежит на нас обоих. «Смотри на меня, брат. Смотри, блять, только на меня». Не знаю, замечала ли Андайн нашу молчаливую игру. Не знаю, считал ли Санс это нашей молчаливой игрой, не знаю, догадывался ли он вообще, что я прекрасно вижу его, притаившегося где-нибудь на крыше с энной сигаретой в зубах. Затяжка — я перешёл в наступление. Осыпание пепла — я увернулся от стрел. Ты выдыхаешь дым — я выпускаю кости. Я чувствовал тебя настолько же хорошо, насколько хорошо ты мог меня видеть. Ты — мой верный зритель, и ради тебя я ещё не раз выйду на бис. Но дома мы снова становились «никем». Мы никак не проявляли себя. Я возвращался с тренировок поздно, он приходил домой в разное время, иногда раньше, иногда позже. В лучшем случае мы перекидывались парой слов прежде, чем скрыться в стенах своих комнат и вновь остаться наедине со своими мыслями. Но чаще мы были в ссоре и не разговаривали днями, всячески игнорируя существование друг друга. В последние годы я едва сдерживался, чтобы не начать ездить кулаками по его блядской физиономии — он выводил меня из себя всячески, и я наверняка знал, что он делал это нарочно. Напрашивался? Возможно. Возможно, он пытался вывести меня на контакт, я не знаю. От этого мудака я мог ожидать чего угодно. И поверьте — я бы реагировал, я бы избивал его ежедневно до полусмерти, без снисхождений и жалости, если бы это действительно могло выбить всю дурь из его больной башки. Но за годы жизни с ним я понял — никакие шишки, раны и побои не действуют на него. Его нельзя воспитать насилием, потому что насилие для него — норма. За столько лет не уяснить это было сложно. Я никогда не видел, чтобы он с кем-то общался более-менее приветливо. Он всегда был холоден, недоверчив и насторожен. И вроде бы ничего страшного — это манера общения подавляющего большинства монстров Подземелья. Рассматривать друг друга как потенциальных врагов попросту необходимо, ибо цена любой твоей оплошности — твоя жизнь. Но скрытность его никуда не исчезала и дома тоже. Наоборот — с годами она выросла до неимоверных высот и создала между нами непреодолимую стену. Стену из обид, недомолвок и недопонимания. Он не открывался мне даже в элементарном, а я не мог этого выносить. Терпеть недоверие — это всегда больно, особенно когда ты так отчаянно пытаешься это доверие из кого-то выбить. И ты выбиваешь — в буквальном смысле. Я старался оставаться честным и спокойным. Старался держать себя в руках, учиться направлять все свои переживания в реальное дело, но рядом с ним оставаться спокойным всегда стоило мне огромных усилий. Даже теперь, когда Гастер исчез и, казалось бы, ничего извне не могло навредить нам напрямую, он продолжал куда-то исчезать, чтобы потом приходить пыльным и уставшим. Нередко он приходил домой насквозь пропитанный кровью. Чужой кровью. Монстру нужно сильно постараться, чтобы добиться такого «результата» от другого монстра. Он ведь не мог влипать в такие неприятности с такой частотой? Не мог же просто так изо дня в день рисковать нашими жизнями, возвращаясь по локоть в крови? …или мог? Как бы то ни было, день ото дня, год за годом его оскал становился всё более зловещим. И новый золотой клык здорово дополнял эту невесёлую картинку. Под его глазницами залегали обширные чёрные тени — показатель непрерывного стресса. Он уходил из дома по ночам, отсыпался днём, а вечером снова куда-то исчезал, далеко не всегда возвращаясь в адекватном состоянии или возвращаясь вообще. Он не просто волновал — он пугал меня. Как я мог спокойно мириться с происходящим? Я и не мирился. И он знал, что я не мирюсь и ищу возможности стать сильнее, настолько, чтобы он доверял мне хоть насколько-нибудь, потому что единственная власть, которую он признавал, — это грубая сила. Несмотря на огромное количество самых разных травм, что он изо дня в день где-то получал, он всё реже позволял прикасаться к нему и помогать обрабатывать раны. Как он смел лезть во что-то настолько масштабное и опасное со своими-то жалкими показателями здоровья?! Дурак. Никакие уровни резни, никакие очки пыток не повышали его показатели здоровья. Это было почти справедливо. Но уровень его рос с ужасающей быстротой. Его неразговорчивость, его агрессивность — тоже. Но почему-то мне казалось, что он ни черта не становится сильнее. И не станет — сколько бы крови ни пролил. Каждый раз, когда он всё-таки позволял приблизиться к себе, я чувствовал растущую в нём слабость, растущую в костях дрожь, когда до него докасаются. Иногда он выглядел так, будто прямо сейчас разрыдается, но лицо его оставалось неподвижным, каменным. Таким, будто все свои слёзы он давным-давно выплакал. Таким, как и у большинства других монстров здесь. Я отчаянно хотел ему помочь, всё ещё надеясь, что в нём осталась хотя бы частичка того Санса, которого я знал когда-то очень давно. Но каждый раз его душа ускользала от меня так ловко, что порой я и вовсе предполагал её у него отсутствие. Он слабел, когда я был всё ещё слишком слаб, чтобы помочь ему.

***

Мне хватило двух лет, чтобы раскрыть себя. Я осознал это, когда среди звенящей тишины подземелья неожиданно поднялся дух сопротивления, неудержимой злости — яркой и короткой, как вспышка. В буквальном смысле: на территориях Хотлэнда и Нового Дома прогремела серия взрывов. Небольших и малозначительных, но всё сильнее набиравших обороты. Налицо — готовящийся правительственный переворот. Народное восстание. И ни малейшего представления о том, кто стоит за всем этим беспределом. В основном из-за того, что у зачинщиков хватило сообразительности на взрывные устройства, не позволяющие сузить круг их поиска по характеру магии. «Им хаоса в подземелье не хватает?!» — восклицала Андайн после каждого нового сообщения о новом подрыве, о котором эти ублюдки никого не предупреждали. Они не брали заложников, не угрожали, не требовали выкупа. Они просто шли и жгли всё, что попадалось на пути. Во всём этом читалось откровенное презрение ко всему сущему. К миру, равнодушному и холодному. Какая-то часть меня понимала эту злость, граничащую с помешательством. Но способы её выражения приводили меня в бешенство. Как можно разрушить то, что уже и без того разрушено? Как я мог допустить, чтобы это коснулось его? Они действовали тихо, и страже оставалось только догадываться, где и когда прогремит следующий взрыв. Андайн не пускала меня с собой в потенциальные горячие точки, несмотря на то, что я был уже достаточно опытен для реальной работы. Она настаивала на том, что я могу пригодиться в тылу, но пока что ни разу не прибегала к моей помощи. И это обижало, это раздражало меня. Я бездействовал, каждой клеткой тела предчувствуя беду. Но я не мог иначе, потому что я ждал. Я снова и снова ждал, готовясь ко всему и отчаянно желая, чтобы всё обошлось. Эта смутная тяжёлая тревога не покидала меня ни на секунду. Особенно из-за вечно где-то пропадающего Санса. Он мог оказаться не там, он мог угодить под волну, он мог умереть от ран, а я не мог всего этого допустить. И он знал, он знал об этом!.. Но это ни на что не повлияло. Я изо всех сил старался не лезть в дела брата, помня, чем это заканчивается, но каждое новое сообщение о взрыве заставляло мою душу содрогнуться от беспокойства. Тем не менее, он возвращался. Смотрел так непривычно долго, внимательно, спрашивал, всё ли в порядке. Я помню этот взгляд, эту глубину глазниц, приглушённую кровь зрачков... Когда я смотрел в них, мне почему-то становилось абсолютно всё равно, куда и зачем он пропадает. Мне хотелось только того, чтобы он вернулся. Хотелось, чтобы он продолжал возвращаться ко мне. И только это заставляло меня оставаться на месте и ждать, и ждать его. Но временами моё беспокойство возрастало до паранойи, и я серьёзно готов был сделать всё, лишь бы он не посмел исчезнуть снова. Даже если придётся привязать его к стулу и держать взаперти. Наверное, сейчас мне должно быть смешно. Это и есть смешно. Андайн и смеялась, когда я просил её быть внимательной при поиске и отслеживании подозреваемых. Смеялась, когда я сам рвался в отряды поисковиков. Скалилась, когда я просил настойчивее. Я не понимал, в чём причина такого категорического отказа. Не понимал, почему Санс так старательно избегал этой темы. Он нервничал. Во мне нарастала паника. Но я молчал, молчал… Я хотел доверять им. Я просто хотел доверять им. Зря. Андайн отменила тренировку из-за очередного — вероятно, самого масштабного — взрыва в лаборатории. Понятно, что каждая новая диверсия заставляла меня волноваться о брате, который вечно где-то пропадал, но эта... Я больше не мог надеяться, что он к этому не причастен. Он просто влетел из ниоткуда, промахнувшись мимо дивана и упав прямо на пол, на перебитые руки, кости в которых вылетели из суставов, вероятно, от взрывной волны, и болтались там на одной вере обладателя. — Чёрт возьми, Санс, что с тобой?! В ответ он только продолжал сдавленно всхлипывать, и спустя пару секунд, пока я проверял показатели здоровья и дыхание, я услышал во всхлипах тихие смешки. Безумные, будто он не слышал меня. — наконец-то… наконец-то… — смех становился всё отчётливее и всё сильнее походил на рыдания, — они получили по заслугам… эти скоты получили по заслугам… Я осторожно поднял его с пола и прислонил спиной к дивану, выпрямляя повреждённые руки и оставляя их на весу с помощью магии, попутно применяя другую, лечебную. И только некая неведомая сила (воли?) заставляла меня сдерживаться и без расспросов делать свою работу тогда, когда я и сам готов был смеяться и кричать. Молчание скапливалось удушливым комом в горле. С каждой проклятой секундой, с каждой новой раной на его теле оно становилось всё более и более болезненным, подавляющим... Убийственным. — Это ты сделал? Он перестал бормотать и угрожающе стих. — Отвечай! — ты ведь сам желаешь мне смерти. Я бросил на него непонимающий взгляд. — Да как ты смеешь… — нет, папирус. как ты смеешь копаться во всяком опасном для жизни дерьме? тебя никто не звал! зачем ты лезешь на рожон? ради чего? — он зловеще сверкнул глазами и оттолкнул меня силой мысли, собирая кости левой руки своей магией и с характерным хрустом вправляя их на место, чтобы вправить кости в правой, — рискуешь сам, впутываешь бедняжку андайн. думаешь, дохуя незаметный? — он продолжал медленно приближаться, просверливая взглядом, — смотри: будешь много копаться в чужих могилах — самого закопают. — Это угроза? — это мудрое наставление старшего брата. ещё раз влезешь в мои дела или попытаешься трепаться обо мне хоть с кем-нибудь, — он опустился ко мне и мёртвой хваткой вцепился в мои плечи, — сам по косточкам разбе-! — Не смей угрожать мне! — истошно заорал я, вырываясь и беря его душу под контроль синей атакой. — Как ты посмел после всего этого обвинять МЕНЯ в предательстве?! Я просто не понимал, за что. — …Как ты — ёбаный диверсант — посмел качать здесь свои права?! …и утверждать, будто кто-то их нарушал. — Да будь ты кем угодно — хоть террористом, хоть убийцей, хоть самым отпетым ублюдком в подземелье — ты мой брат! И я не могу больше тебя игнорировать! — Я ударил его о стену. — Не могу больше закрывать глаза на то, что происходит! На то, как ты себя убиваешь! — папирус… — Я САМ УБЬЮ ТЕБЯ, ЕСЛИ ПОТРЕБУЕТСЯ! — пап-! Я ударил его о стену снова. И снова. И снова. И сильнее. И так до тех пор, пока с затылка по черепу не потекла кровь, а сам он не потерял сознание. Только тогда я отпустил его, и он сполз по стенке безжизненной тушей, оставляя на обоях полоску крови. Я исступлённо смотрел на свои руки, по которым всё ещё электрическим током пробивалась затихающая магия. Казалось, мой крик до сих пор отражался от стен, но я не помнил, что кричал. Не помнил, почему мне не хватало дыхания. Не помнил, почему слёзы текли вне зависимости от моего желания. Они просто застилали глаза и мешали мне сосредоточиться на заживлении вмятин и трещин в черепе, на закреплении едва восстановленных локтевых и лучезапястных суставов. Весь он — переломанный и перебитый, и вот я тоже теперь сорвался — впервые сорвался на нём так жестоко. Я никогда не наносил ему столько урона намеренно. И всё это время он не вызывал во мне ни капли жалости. Я не мог смотреть в его глазницы, чувствуя лишь ненависть и отвращение. Он не заслуживает жалости. Почему же тогда я жалею его?..

***

Весь день я не отходил от Санса. Никогда прежде мне не приходилось брать его на руки, но в тот день я впервые осознал, насколько сильнее стал. Насколько сильнее его я стал. Мне ничего не стоило поднять эту бессознательную груду костей и перетащить её в его комнату — его кости невесомые и неестественно, неправильно маленькие. Да и сам он горбился так, что казался ещё меньше, чем есть, будто стремясь сократить себя до точки. До жирной, до тёмной — от кучи одежды — точки. Будто хотел стать тенью — незаметной и незначительной. Но он был. И есть. И никакая не точка, а целый монстр (или почти монстр), по невероятной случайности являющийся моим кровным родственником. Такой жалкий. Такой хрупкий… Я знал, на что он способен. Знал, что передо мной лежал убийца, куда более кровожадный убийца, чем все знакомые мне убийцы вместе взятые. Но сейчас, с почти полностью перебинтованной верхней частью тела и повязками на черепе, Санс казался просто неумолимым ничтожеством. Как это могло калечить кого-то? Убивать? Взрывать? Как? Передо мной просто лежал мой брат, изувеченный и без сознания. Я впервые за много лет испытал к нему нечто большее, чем ненависть, ревность или обиду, желание что-то ему доказать… Нет. Это… это было похоже на… — я не диверсант. Этот тихий голос (практически шёпот) заставил меня вздрогнуть. — я не диверсант. не предатель. не… — Да заткнись ты уже, — не выдерживаю. — …но я правда ненавижу их всех. за тебя, за себя, за всех нас. они заслужили то, что получили. я рад тому, что они подохли, — он рвано засмеялся, после чего зашёлся приступом кашля. — Ты просто невыносимый. На это он аккуратно прикрыл мою ладонь своей, словно боясь прикасаться. — когда ты успел стать таким взрослым? Я усмехнулся. — Когда ты успел стать таким мудаком? Он легко скользнул пальцами по моей ладони, после чего откинулся на матрас, тупо ухмыляясь. — В тот день, когда ты появился на свет. Во мне что-то замерло. Я ждал чего-то, но больше он не проронил ни слова.