Silence

— тук-тук. Ты отошёл от встроенного в стену стола, складывая окровавленные скальпели в сторону и давясь широкой ухмылкой из-под медицинской маски, которую тотчас оттянул на широкий подбородок. Увиденное бросило меня в дрожь. Я посмотрел на закутанное в тонкую ткань тело и на глубокий разрез в груди, где орудовал ты минуту назад. На столе лежало тело маленькой светловолосой девочки, бледное и холодное. — Это… это же человек, Санс… — да ладно? спасибо, я не знал. — Санс, это, блять, человек! Какого чёрта ты… делаешь с ним?.. — вскрываю тело, рассматриваю внутренности. что-то ещё? — Санс-! — смотри, внутри неё есть скелет. точно такой же, как мы с тобой, представляешь? люди прячут нам подобных внутри себя и молчат, — ты глухо засмеялся в кулак, — ну, эта нам теперь точно ничего не расскажет. — Санс, где её душа? — так тебя волнует только её душа? — Где её душа, Санс?! — душа? какая душа? о чём ты говоришь, бро? — Не делай из меня идиота! — я с силой ударил по операционному столу, чтобы не ударить тебя по ебалу. Несколько инструментов, звякнув, упали на пол. — Сокрытие людей от стражи — это особо тяжкое преступление! Ты идёшь против всей расы монстров, о чём ты только думаешь?! — а ты о чём думаешь, босс? о поломке барьера? разуй глаза! — рявкнул ты, подступая всё ближе, — само существование нашего мира говорит о том, что там, наверху, никому не будет лучше! я знаю о поверхности куда больше, чем ты можешь себе вообразить, и не спрашивай, откуда. просто поверь на слово — оно не стоит и никогда не стоило наших жертв. — Меня это не интересует! — я схватил тебя за воротник халата и приподнял в воздухе, — Отвечай, гнида, где ты прячешь человеческую душу! — расслабься, босс. я знаю, о чём говорю. у этого тела не было никакой души. как и у всех остальных… — Всех остальных?! Санс, мудила недобитый, сколько?! — немного. их было немного. — Санс, это же люди! Как ты посмел-! — здесь. никогда. не было. людей! — ты оттолкнул меня от себя, рухнув на пол, но успев выкрутиться и взять мою душу под контроль синей атакой. Ты прижал меня к стене, заставив сесть на какой-то затрёпанный коврик. Я не мог пошевелиться или сказать хоть слово. — ты до сих пор не понимаешь? это место — настоящий ад, и ни один человек не попадает сюда ни за что. та девчонка, что ты видел, как и все прочие, — в них не было ничего человеческого. они… они давно мертвы, босс. я лишь извлекал из их тел максимум пользы. давай я расскажу тебе всё по порядку, раз уж ты знаешь обо всём. успокойся только, лады? Насильно подавляя внутри приступ паники и вспышку гнева, я прекратил сопротивляться его атакам и сник, бессильно склоняя голову к плечу. — вот и славненько, — он отпустил синюю атаку и присел на стул возле какой-то пугающей на вид установки, которую я заметил в противоположном углу комнаты только сейчас. — единственный проход в подземелье находится в руинах. все люди с поверхности попадали к нам оттуда, когда они, по их словам, спотыкались в какую-то яму в горе. в руинах живёт моя приятельница. ты знаешь её? — я поднял взгляд на него, — ты знаешь. вы все её прекрасно знаете. эту женщину зовут ториэль. — Ториэль? — я сощурил глаза в невереньи. — Ты связался с беглой королевой Подземелья?! — тише, босс, — он приложил палец к зубам, картинно смыкая костяные веки, — ты зря так плохо о ней говоришь. она прекрасная женщина. просто… как ты знаешь, с ней случилось несчастье и… — он тяжело вздохнул, — и теперь у неё тяжелейшая психологическая травма. когда-то король лишил её обоих детей, и теперь она отнимает детей у короля, убивая их и используя тела для изготовления пирогов. в руинах, знаешь, нынче голодно живётся. — Она фарширует человеческих детей в пироги? — я ошарашенно посмотрел на тебя, надеясь, что это худшее из всего, что я сегодня услышу, — Я бы назвал её сумасшедшей, но она не просто безумна. Она совершает преступление против всего подземного королевства! — с каких пор ты так печёшься о королевстве, босс? обожаемая андайн мозги промыла, а? не ты мне рассказывал, что наш мир — это цирк уродов? — ты просверливал меня своими пустыми глазницами насквозь, — поверхность никого из нас не исправит, понятно? а знаешь, почему? потому что люди такие же, как мы. нет — они хуже нас. мы, по крайней мере, выражаем свою ненависть прямо: мы издеваемся, мы сражаемся, мы убиваем и умираем от рук друг друга, делая всё открыто, так скажем, от чистого сердца. а они… — протянул ты, — нееее, они ничего не делают в открытую. они делают всё тихо. они смотрят друг на друга каждый день, улыбаются, проводят вместе время, а потом отворачиваются и подставляют друг друга на каждом шагу, как подлые крысы. каждый из них — подколодная змея, и они убьют нас быстрее, чем мы заявим о своём существовании, — на мгновенье ты опустил взгляд, но после возвратил его обратно, такой же тяжёлый, глубокий, — но знаешь. конец и нас, и их ждёт одинаковый. мы все умрём, пытаясь стать сильнее за счёт других. это закон природы, борьба за выживание. и лучше я умру от чистой ненависти, чем каждый день буду смотреть на их мерзкие лица и искать в них хоть проблеск истины. — Твоя философия мне безразлична. Я не люблю повторять- — ты вообще слышишь меня, брат? — ты медленно поднялся со стула и подошёл ко мне, опускаясь на колени, — у этих существ нет никаких душ. у них есть лишь решимость. решимость, толкающая их на ужасные вещи. поверь, просто поверь мне, выпусти я их в подземелье — никто бы из нас не выжил. они перебили бы нас всех по одиночке, упиваясь тем, что они заведомо сильнее нас и могут использовать наши жертвы для увеличения своей мощи. Нервы не выдерживали. Я схватил тебя за халат и притянул к себе. — Куда ты дел их чёртовы души?! — успокойся, папирус, — ты положил руки на мои предплечья, мягко огибая их пальцами и смотря на меня почти с нежностью. Ты стал говорить тише. — поверь, я бы никогда не убил кого-то, у кого есть душа. хочешь, я расскажу тебе об этой девочке, что лежит на столе? или о другом ребёнке? уверяю — ты всё поймёшь. Я промолчал, продолжая впиваться в твой халат руками. — мы с ториэль сами растили детей, и мы просто не могли хладнокровно позволять им умереть. даже с её болью, с её ненавистью к первому мужу, когда к ней в руины упал первый после её побега человек, она не смогла поднять на него руку. первый человек был холоден и молчалив. некоторые монстры искренне считали его немым, поэтому нападали на калеку без стыда и совести. ребёнок лишь холодно смотрел в их глаза (при наличии) и разрезал тела каким-то игрушечным ножом. просто и без прелюдий. ториэль могла бы списать это на самозащиту, но она продолжала тайно следить за его продвижением из-за углов и видела, как он ходил по одним и тем же комнатам и выискивал новых жертв. человек заметил эту страшную закономерность — чем больше убийств, тем больше опыта, и тем быстрее он расправляется с врагами. когда ребёнок стоял у дверей дома ториэль, та, наконец, вышла из-за тени тёмного дерева и спросила, за что он так жесток к монстрам. знаешь, что он ей ответил? «Меня никто никогда не щадил, и теперь я не пощажу никого». с этими словами он бросился с ножом на ториэль, которая автоматически направила на него шквал огненных атак. ребёнок даже со своим уровнем резни был слишком слаб для того, чтобы это пережить. уровень резни бывшей королевы — это уровень профессионала, и его нельзя недооценивать. инстинкт хищника работает у неё так же хорошо, как работает атрофированный материнский. обугленное тело ребёнка упало на ворох опавших с дерева листьев. на его месте теперь стоит точка сохранения. — …Что ты, блять, несёшь, Санс? Её сумасшествие не должно было сводить с ума тебя. — босс, если я знаю больше, чем знаешь ты, это ещё не значит, что я сумасшедший. или значит? — ты аккуратно переплёл наши пальцы и положил их к себе на колени. Если бы я мог нервно сглотнуть, я бы это сделал. — тебе ничего не известно о системе сбросов, сохранений и временных линий, верно? — ты внимательно посмотрел мне в глазницы, — я тоже мало знаю, но я упорно работаю над этим уже много лет. ни один нормальный монстр не способен видеть точки сохранения и запоминать сбросы, но мы — мы можем. по крайней мере — могли бы. пусть с некоторых пор я их и не вижу, а ты, вероятно, никогда и не видел. но мы те, кто испытал силу решимости на себе. и те, кто до сих пор её испытывает, так или иначе. ты помнишь эксперименты нашего папаши? — Он психопат. — он гениален, папирус! его планы, его исследования, его разработки — он работал в масштабах, которые мы не смогли бы уместить в сознании, понимаешь? он успел узнать, что души людей способны жить после смерти, а люди, чьи души достаточно сильны, могут изменять свою судьбу, могут поворачивать время вспять и могут… могут даже побеждать смерть, понимаешь? их сила может дать нам ответы на вопросы вселенной, множества вселенных, существующих одновременно с нашей. ты представляешь, что это? гастер смог заставить меня научиться искажать пространство, используя механизм телепортации. если продолжить развивать его теории, мы сможем перемещаться во времени и пространстве, мы сможем найти абсолютно другие миры, и никакая поверхность, никакие люди этого не стоят, понимаешь? — Надеюсь, ты успел найти пару ходов в «другие миры», потому что я собираюсь арестовать тебя, твою сообщницу, найти души и отдать вас под трибунал. А если ты попытаешься сбежать — знай, я достану тебя в любой части Подземелья. И если твои больные фантазии не смогут унести тебя дальше блядского барьера, то ты, твоя жизнь и твои мечты ничего не стоили, мудак неуравновешенный. — а хочешь, я расскажу тебе про эту девочку на столе? — полностью проигнорировал он меня, — я знаю, ты хочешь. я расскажу. она попала в руины не так давно. после предыдущего человека в наше пекло довольно долгое время никого не заносило. поэтому ториэль, порядком отошедшая от последнего инцидента и всё ещё не теряющая энтузиазма, продолжала ждать следующего. и когда это, наконец, произошло, она, прямо как когда-то давно, с искренним интересом расспрашивала дитя о её мечтах, с беспокойством — о её жизни. на самом деле, каждый из упавших детей был уникален и отличался чем-то своим. эта — мечтала о справедливости. мечтала о том, чтобы каждому воздавалось по заслугам. ториэль заинтересовалась этим ребёнком, затаив надежду, и передала её мне. мне, не поверишь, её мечты были очень близки. как и тебе, впрочем. и я забрал её в свою скромную мастерскую для дальнейшего общения. я знаю её имя. знаю, чем она жила до момента падения. знаю, кто она. не думай, что я бы расправился с ней просто так. я говорил с ней много и о многом. в конце концов, я захотел узнать, как её мечта пришла к ней. в какой момент она стала всерьёз задумываться о мировой справедливости. и она рассказала. она жила вместе с матерью, строгой и до тошноты, до сумасшествия набожной. поэтому мать приводила её вместе с собой в небольшую церквушку, где каждый день проходили сомнительные службы. ну, знаешь… людям очень нравится верить, что каким-то придуркам на небе интересно наблюдать за ними. люди вообще ребята двинутые, — ты подавился нервным смешком, — так вот. когда девочка достигла определённого возраста, мать привела её на первую исповедь. там её встретил священник. ничего примечательного — седые волосы, дружелюбное лицо. он встретил девочку с улыбкой и мягко закрыл за ними комнату исповедальни. он начал расспрашивать её о том, о чём из содеянного она сожалеет, записывая разговор в небольшой блокнот. — Разве исповеди записывают? — не перебивай, — ты аккуратно приложил ладонь к моему лицу, бессловно прося заткнуться и продолжать слушать, — она колебалась, но всё-таки решилась рассказать священнику о всех своих мелких детских грешках, о которых боялась рассказывать матери. ну, знаешь, обычные шалости, за которые дети по неопытности очень переживают. но открываться незнакомцу гораздо проще, чем кому-либо ещё, поэтому она продолжила свой рассказ уже без особого страха, без задней мысли. говорить правду легко и приятно, да только плата за это… — Санс тяжело вздохнул, словно погружаясь в свои мысли. — …когда она закончила, священник улыбнулся, глянул на свои записи и заявил, что бог желает уведомить её мать о всех проступках дочери. вот тогда девочка испугалась по-настоящему, уверенная, что мамка убьёт её за такое. ну, знаешь, типа за соседскую кошку, которой они выдернули усы. или за вырванный лист из тетради с двойкой по математике. или за мальчика, с которым они слишком долго держались за ручку — ничего криминального, правда. так… невинно, да? Ледяное напряжение миллиардами тонких иголок прошивало меня насквозь. — священник улыбнулся, — и Санс хищно ухмыльнулся, ненадолго вживаясь в роль. — он увидел нужную реакцию и предложил ребёнку сделку — он сожжёт листки и сохранит всё в тайне, если она сделает всё, о чём тот её попросит. «Такова воля бога», — сказал он ей. и она беззаветно согласилась на сделку. священник попросил её присесть и постараться вести себя тихо, удобно становясь между её ног. он аккуратно стянул с неё кофточку, снял юбку, колготки, но когда начал дотягиваться до белья, она осторожно взяла его за руку и сказала, чтобы он прекратил это делать. тогда он повалил её на скамью, прижав к увешанной иконами стене и зажав ей рот. он почти разорвал на ней бельё и принялся покрывать грязными поцелуями тонкую шею ребёнка, оглаживая все её тело — она показала мне, как — и спускался всё ниже, лаская низ живота. она пыталась кричать, умоляла его остановиться, но он не останавливался, оставив ласки и уже грубо оставляя на теле девочки синяки. он требовал беспрекословного подчинения, и когда не получил его, решил действовать грубо и бескомпромиссно… — он зажмурился и глубоко вздохнул, не зная, как продолжить рассказ. Санс не из слабонервных монстров, и если даже он так нервничал, то я тем более не хотел знать, что было дальше. Но продолжал слушать. — …он взял распятие и вставил ей его прямо в промежность, разрабатывая проход. девочка закричала от разрывающей боли внутри, а увидев кровь, льющуюся по бёдрам, она впала в животную бесконтрольную панику. она вздрагивала всем телом и рвано дышала, пока он что-то нашёптывал ей под ухо и продолжал насиловать крестом. ей было холодно, больно и до жути страшно. со всех сторон на неё глядели иконы и смеялись, смеялись, смеялись, смотря то осуждающе, то издевательски, то безразлично. голова мутнела и кружилась, а он загонял распятие всё глубже и глубже в неё с каждым новым толчком. она поминутно слабела и обмякала в руках священника, но сдаваться не собиралась и… — он сжал мои руки сильнее, — …тогда она дотянулась до лежащего за скамьей пистолета. вообще-то у людей не принято носить с собой оружие, но у этого мудака в арсенале, видимо, было и не такое. она вывернулась из цепких лап ублюдка и нажала курок, пустив пулю в его грудь. он упал замертво прямо на неё, и все её руки, оголённое тело было в его крови. окровавленное распятие брякнуло, упав на пол. их перемешанная кровь стекала по её ногам на пол, и она закричала в панике. эй, только не теряй сознание! — он аккуратно провёл ладонью по моему лицу, призывая вернуться к реальности, — всю жизнь ты, как и я, искал справедливости, верно? скажи мне, папирус, вот чисто по твоим меркам, что это было — самосуд или справедливость? Я действительно был где-то недалеко от обморока и отчаянно отказывался верить в услышанное. Образ человека всегда ассоциировался у меня с какой-то скрытой надеждой на спасение. Я… я так хотел вывести нас всех наружу, я хотел уберечь нас от ежедневной опасности, но как, как там, на поверхности могло происходить подобное? Я… я не понимал. И меня это ломало. Что-то медленно умирало у меня внутри. — Это было справедливо, — честно ответил я. — Такие ублюдки недостойны жизни. — хорошо, папирус. тогда скажи: то, что она, боясь за свою жизнь, пустила пулю в лоб нескольким монашкам, прибежавшим на звуки выстрела, — это справедливость или зло? — Это самосуд- — а душа у неё жёлтая. Я заглянул в его глаза, не в силах сказать ни слова. Повисло молчание. Я слышал только своё дыхание. Ты отпустил меня и поднялся с пола, достав с полки какой-то предмет и давая мне посмотреть на него поближе. — этот пистолет она держала всё время, пока бродила по подземелью и рассказывала всё это мне. обойма пуста. она стреляла, пока не закончились патроны. Ты снова опустился на пол и положил руки мне на плечи. — папирус… теперь ты понимаешь, почему я её убил? — ты с надеждой взглянул на меня, — потому что она давно мертва. все эти сказки про волшебную силу человеческой воли — это ложь. люди опасны. их решимость говорит за них, и они творят ужасные вещи. люди, попавшие сюда, заслуживали наказания. — …и вместе с тем они заслуживали быть отпущенными. — я убил её быстро, чтобы не мучилась. извлёк душу, чтобы она больше не могла пользоваться решимостью, и теперь готовлю тело для того, чтобы отдать его ториэль для дальнейшего уничтожения. все эти дети не заслуживали страданий, и вместе с тем они не заслуживали прощения. они давно сделали свой выбор, папирус. поэтому я и сказал тебе, что у них нет никакой души. в них есть лишь концентрированная решимость, а наше с ториэль дело — использовать её во благо науки, а не во зло. — Ты не имел права её судить. Ты не судья. Ты обыкновенный преступник, Санс. В ответ ты лишь холодно усмехнулся. — а насколько велика разница между справедливостью и злом? между преступником и спасителем? между ними нет никакой разницы, если есть результат. как ты ни назови произошедшее, оно уже произошло и имеет место быть. а зло это, справедливость или самосуд — зависит только от нашего взгляда на ситуацию, от нашего восприятия. вот и всё. здесь нет никакой справедливости. нет никакого возмездия и никакого воздаяния. есть только мы. и только нам решать — быть или не быть. ты понимаешь меня, бро? — Я… я уже ничего не понимаю. Ты сумасшедший, Санс. Перестань пудрить мне-! — не бойся, — ты обхватил мои скулы руками, — я буду рядом. я помогу тебе всё понять. я помогу тебе стать ещё сильнее, просто доверься мне. ты… — Ты никому не даёшь выбора… — …ты любишь меня, бро? Я уже практически не слышал его. Я слышал только его дыхание, близкое, горячее, манящее. Чёрт!.. Эти чувства так и не отпустили меня. — молчание — знак согласия, — он прижался своими зубами к моим, нежно обвивая мою шею руками и проводя языком по моей челюсти. Я автоматически открыл рот и судорожно начал проводить по его языку своим, попутно изучая им весь его рот изнутри. Я с силой обнял Санса за предполагаемую талию и притянул к себе, не разрывая поцелуя, вышедшего страстным, желанным, но… Ты всё знал. С самого начала. С тех самых пор знал, как я отношусь к тебе и как презираю себя за это, и всё равно… всё равно почти пять лет заставлял меня чувствовать себя ненормальным, когда самый ненормальный здесь — ты! Я выключил тебя из своей жизни, я с головой ушёл в работу, я не замечал, что с тобой происходит, я так хотел, я хотел, я бежал, я пытался всё это забыть, чтобы просто… А теперь ты пытаешься играть мной. Видишь во мне только пешку очередной своей грязной игры. Ты никогда не играл по правилам. Запрещённые приёмы — твоя стихия, и всё, что я мог ощущать — абсолютная слабость в твоих руках. Прямо сейчас ты обнажаешь мою душу, ты нагло обхватываешь её своими острыми тонкими пальцами и сжимаешь, не давая дышать. Ты контролируешь меня через чувства — я не могу тебе сопротивляться. И от этого становилось ещё больнее. И даже эта девочка... эта маленькая пострадавшая девочка, чью историю ты рассказывал с таким трепетом, с таким упоением — она ничего для тебя не значила. Ни она, ни её история, ни её судьба. Тебя волновала только её душа, которую ты обманул, изнасиловал и выпотрошил повторно, без сожалений, без жалости. И чем она отличается от меня?.. «Лишь точки зрения… Никакой справедливости… Только мы…» Только я. В эту секунду что-то внутри меня треснуло. Больше я не мог давать себе промедлений. Не мог прикасаться к тебе, не мог видеть тебя. Я всё понял. Я всё понял слишком поздно, тогда, когда уже ничего не могу изменить! Я позволил тебе воспользоваться моей слабостью перед тобой. Сам позволил всему этому случиться, чёрт… Почему я до сих пор целую тебя? Не хочу отпускать, не хочу уходить, когда мне, блять, так гадко и тошно. Почему ты...? Нет — почему я такой идиот? Мне нельзя помочь. Но гордость не позволяла показывать это. Усилием воли я прервал нас и оттолкнул его от себя так, что он приложился головой о стену. Я быстро встал с пола, вытер рот от слюны и глянул на него в последний раз. Санс скорчился в углу и прижал руку к скуле, словно от удара. — Монстры… у монстров есть решимость… ты убивал их… Он не нашёл в себе сил подняться. Он отвернулся. — они не подошли. Я ошеломлённо глянул на него. Как же я сразу… — их души слишком слабы. я не могу ничего из них извлечь. они рассыпаются. Я не мог скрыть омерзения во взгляде. — Хочешь сказать, что ты… — я судорожно перевёл дыхание, боясь слышимости дрожи в голосе, — …что ты мучил случайных монстров до полусмерти, вынимал их души, пытался извлечь из них… это, и… — и потерпел неудачу. Он полоснул меня острым взглядом. — да… да, я действительно убивал их. убивал — и ни о чём не жалею! — угрожающе прошипел Санс, срываясь и в общем выглядя ещё болезненнее, чем прежде, — а когда это не сработало, я переключился на людей. с королевой очень легко было договориться, — он зловеще оскалился, и я едва подавил в себе волну дрожи. — меня не волнуют люди, не волнует поверхность, не волнуют твои блядские монстры! я просто хочу, чтобы эта ёбаная хреновина заработала! — он указал на машину в углу. — я хочу, чтобы мы- — Довольно. Он выглядел измождённым. — папирус, послушай… — Я сказал — довольно! — рявкнул я, снова отбрасывая брата к стене. Внутри меня что-то с хрустом рассыпалось, а ментальная боль ощущалась почти физически. Моя страшная догадка — правда. Ни одно его слово не было искренним. Он шёл по головам, рвал чужие души, рвал мою — без разбора, в клочья. — Ты просто чёртов псих. В его глазницах плескался нездоровый багровый блеск. Этот затравленный взгляд. Обречённый. Внезапно меня перестало это интересовать. — папирус… — Я ненавижу тебя, Санс. Я ненавижу себя, Санс. Потому что это было очевидно. Это было ожидаемо. Ты сам учил меня этому, а я отказывался, проваливался. И провалился теперь с грандиозным треском. Но этот провал — последний. Я не позволю сломать себя снова. Никому не позволю. Тебе не позволю. И если ты ещё не убил во мне что-то живое, то я убью это сам. Ты обязательно за всё ответишь.