Silence

Ты убил меня, Санс. Годы моего упорного труда, годы стараний, мои надежды, мои жизненные представления — ты всё перечеркнул одним последним действием. Одним разрезом скальпеля, прямо как в старые добрые времена. А я уже почти забыл, каково это. Почти. Проклятая дрожь никак не хотела униматься. В голове стоял невыносимый звон, а в нём — эхо сорванных голосов, скрежет металла и мягкий шёпот замшелых историй о смелости, чести и гордости, о силе духа и вере в мечту, в которые ты сам никогда не верил. Рассказывал их лишь в детстве, как сказки. А я хотел верить в них до конца. Хотел верить за нас двоих. Чёрт, как же я был глуп. Быть с тобой и врать себе годами — слишком велика была цена. Слишком много раз я шёл у тебя на поводу. Слишком сильно я был зависим от жестокости, с которой ты вновь и вновь причинял мне боль. С которой я причинял боль сам. Как от наркотика, тяжелее любой синтетической дури, и вот наконец... Ты убил меня. Ты убил прежнего меня, того, кто с презрением сжигал проклятые записи проклятого учёного в его проклятой лаборатории, того, кто ненавидел вас обоих за ваши бесконечные хладнокровные расправы и того, кто несмотря ни на что старался продолжать видеть в тебе максимум хорошего… …и того, кто в последствии доигрался с наивностью и полюбил тебя по-настоящему, по-взрослому. Но это не значит, что я не утащу тебя за собой. Моя первая любовь… даже её я по какой-то невероятной своей везучести отдал тебе, чтобы ты сначала не принял её, а потом возродил, чтобы просто воспользоваться моим положением. Чтобы я прикрывал твой зад, пока ты проворачиваешь эти ужасные эксперименты. Чтобы по глупости продолжал защищать тебя. Но ты забыл, что мы выросли вместе. Забыл, что мы одной крови. Забыл, что я такой же головорез и преступник. Такой же, как ты. Я не помню, как шёл из подвала. Лишь кровь на костяшках и трещины в плитке рядом с твоей больной башкой потом мне напомнят об этом. Руки сами потянулись к мятой пачке сигарет, забытой в потайном кармане. Я взял на кухне спички и неумело подкурил табак. Это была моя первая сигарета. Физически не имея горла, я захлебнулся едким дымом и закашлялся до слёз, после чего сделал очередную затяжку. Спустя пару-тройку неумелых попыток я понял, как это работает, и зажёг вторую, уже потушив первую о стенки раковины, не чувствуя и не жалея. Не имело значения, что я творю с этой раковиной и со своей жизнью теперь — ничто больше не имело значения. Главное теперь — успокоиться и принять решение. Подвести итог и перейти черту. Дымом из меня выходил пепел моего сожжённого рассудка. У меня больше нет имени. Есть только суровое и короткое «Босс», ставшее холодной краткой эпитафией на моём надгробии; пережёванной, перемолотой и выплюнутой версией прежнего меня. Я не мог простить себе своей слабости. И не мог позволять тебе ломать меня снова. У меня больше нет семьи. У меня есть только подчинённый-недомерок, нахально нарывающийся на неприятности и потом часами жалеющий себя в ванной с лезвиями. У меня больше нет любви. У меня есть уровень резни, который я за счёт своего мёртвого чувства ещё не однажды повышу. И если осталось во мне ещё что-то трепетное, живое, то знай — оно мне ненавистно. И я раздавлю это сам, в своих собственных руках, и развею по ветру, будто никогда и не было. Я принял твой последний урок и теперь я сдам свой последний экзамен тебе, моему суровому преподавателю. Прими его, как мою последнюю жертву в этом оккультном спектакле и знай, — если и лежать на кровавом алтаре, то вместе. Моя душа навсегда отправляется в ад, и никчёмные остатки тебя уйдут вслед за ней. Ты ведь ждал меня, Санс. Ты очень грамотный стратег, шаг за шагом приближающийся к цели и загоняющий её в конечном счёте в угол. Ты ждал, когда я нарвусь на неприятности, ждал, когда захочу стать сильнее, ждал, когда я наконец осознаю, насколько могу быть сильным, ждал, когда я стану сильнее тебя, ждал, когда я посмею прикоснуться к тебе откровеннее, ждал меня в своём грёбаном подвале, наверняка уже получив тревожный звоночек от злополучного Гриллби и успев спрятать извлечённые из людей души. Ты знал, что обратной дороги нет, и рванул вперёд, сметая всё на своём пути. Ты уничтожил меня, Санс. К сожалению или к счастью. Но прежде, чем я совершу последние ритуальные действа перед моим моральным самоубийством, я хотел бы раздобыть последние элементы этого пазла, разбросанные по разным углам в разных промежутках времени. И я наверняка знал, у кого в карманах завалялась парочка частиц моей незавершённой картинки. Когда я провёл тебя в дом, заковал твои руки в наручники и сказал, что позову главу стражи для решения твоей дальнейшей судьбы, ты не стал сопротивляться. Ты пошёл в дом без лишних пинков, сам подставил руки под наручники и мирно остался на диване, совершенно спокойным голосом говоря, что никуда ты уже не сбежишь. А что-то предательски сильное внутри меня готово было умолять тебя сбежать. Без оглядки. Куда-нибудь подальше. От всех. …от меня. И почему-то мне кажется, что я не стал бы тебя останавливать. Но ты был благоразумен. Наверное, впервые в своей блядской жизни. Теперь входная дверь была для меня настоящей гранью безумия, и только я мог решить, выходить мне за неё или нет. Я приблизился к ней, всё ещё не решаясь дёрнуть ручку. Тогда я присел на подлокотник дивана, не глядя на тебя. — Прежде, чем я уйду… — не слишком решительно начал я, — скажи мне, Санс, почему ты тогда вернулся настолько пьяным? — когда именно? — Тогда, впервые, когда ещё просил куда-то бежать. — а, это тогда, когда впервые напился до состояния нестояния? — ты хмыкнул и улыбнулся, видимо, предаваясь ностальгии, — это из-за дингса. старик не мог уйти просто так. я нашёл его дневник и… прочёл всё, что там было написано… — …до момента, когда последние строчки стали нечитаемыми? Ты поднял на меня серьёзный взгляд. — откуда ты?.. так это ты нашёл второй дневник? — Откуда ты знаешь, что у него был второй? — в моём было много записей про временные линии, предположения о существовании альтернативных реальностей и параллельных миров, множества расчётов и уравнений, вместе с максимально упрощёнными схемами — набросками каких-то устройств. дневник больше походил на журнал с записями черновых проектов, но ближе к концу гастер начал буквально жаловаться на то, что он не чувствует себя хозяином своей жизни. будто его существование — это кем-то написанный сценарий, по которому он продолжает ненамеренно играть. и ещё что-то о том, как ему «хочется сорвать с себя тысячи нитей чужих историй и сотворить свою собственную, возможно, впервые за всю жизнь повинуясь исключительно самому себе». последние строки, которые я смог разобрать, говорили о том, что он расскажет об этом подробнее… — …в дневнике номер два. — в точку, — щёлкнул ты пальцами, — остальная часть записей была густо перечёркнута чернилами. — И где сейчас этот дневник? — ты издеваешься? — ты посмотрел на меня так, будто я ударил тебя по самому больному, — я тут же сжёг его, а потом напился до беспамятства, потому что… помимо множественных записей о таймлайнах, он многое писал и про нас с тобой. он расписывал всё так подробно, будто до сих пор за нами наблюдал. видимо, поэтому я и просил тебя бежать. «беги от меня, бро. беги, не оглядываясь. я прошу тебя. тебя ещё можно спасти». — Вот же мерзкий мудак. — настоящая кость в горле, — ты что-то простонал и опустил голову на руки, — он знал… он всё знал с самого начала… эти дневники… он знал, что мы их найдём… Шумно выдохнув, я медленно поднялся с подлокотника и направился к выходу, твёрдо намереваясь исполнить запланированное. — папирус… — тихо позвал ты меня, когда я уже коснулся ручки двери, — а что ты сделал со своим дневником? — То же, что и ты. Но мне это не помогло. Как и тебе. Дверь противно скрипнула, наполняя дом холодом. Холоднее — лишь тяжёлый взгляд на спине. Лишь голос... — ...с каких пор ты куришь, босс? Лишь горечь. — С тех пор, как похоронил брата. Я пересёк порог, рывком заперев за собой дверь. Обратной дороги нет.