Прошу, вспомни меня

Юнги не помнил, как добрался обратно. Помнил лишь плотно задернутые шторы комнаты, шелест только недавно заправленных простыней и старую боль глубоко внутри. Когда он проснулся, был уже вечер. Осторожный взгляд через прозрачные занавески показал, что сумерки давно опустились на приморский город, освещая его тысячей искусственных огней. В эту секунду он скучал по Тэгу. Город большой, но тихий, не задыхающийся от напоров туристов, Тэгу должен был стать лучшим воспоминанием Мина о детстве. Но это было не так. Но сейчас, смотря на незнакомые громады зданий, своим масштабом заслоняющие горизонт, он чувствовал себя ненужным. Еще более ненужным, чем всегда. …Тебе никогда не стать музыкантом! Для этого нужен талант. …Да что ты можешь? Не позорь семью! Меня и так все соседи спрашивают, почему ты приходишь в первом часу ночи. Не говорить же им, что мой сын бросил тренировки ради пианино! …Если не поступишь на экономический, считай, будешь обеспечивать себя сам. …Куда с твоей-то рожей в шоу-бизнес! Оттуда и покрасивее вышвыривают. Горько усмехнувшись, Юнги отходит от окна. Подумать только, все эти годы унижений и вечного сопротивления, работы по ночам и уличной еды привели его сюда, в одинокую комнату незнакомой гостиницы в абсолютно чужом и неласковом городе. И за это он боролся большую часть жизни? Его размышления были прерваны тихим стуком в дверь. Нахмурившись и не понимая, кто это может быть, Юнги медленно направился к выходу. — Снова ты? — он хотел было захлопнуть дверь, но чужая нога не позволила ему этого сделать. Дежавю. — Нет-нет, постой! Я не…Это не насчет сделки, — Юнги недоверчиво выгнул бровь, однако мужчина продолжил. — Позволь мне зайти и все объяснить. Мне нужно перед тобой извиниться. — Сдались мне твои извинения, — пробурчал Юнги, освобождая тем не менее проход. Зачем? Он и сам не знал. Было в этом парне что-то…особенное. Не медля ни секунды, Хосок проскользнул внутрь, задерживаясь на секунду около Юнги и отмечая абсолютный беспорядок у него на голове. Но это делало его…милым? — Я подумал, что ты все еще не ел, а ведь уже время ужина. Надеюсь, ты любишь итальянскую кухню? — с этими словами он достал из пакета, который все это время держал в руках, коробки с лазаньей, цыпленком Парминьяна и чем-то еще, что Мин не смог определить. Последний ошарашено переводил взгляд с цыпленка на того, кто принес его, и обратно. — Зачем? Хосок в удивлении обернулся, услышав странные нотки в стихшем голосе собеседника. Тот не сводил с него глаз. — Как зачем? Ты голоден, а я ненавижу есть в одиночестве, вот я и подумал... — искренне воскликнул Хосок. Почти искренне. По правде говоря, он любил и ценил свое одиночество, но сейчас было просто до тошноты противно оставаться в четырех стенах. — К тому же, я хочу изви… — Да-да, я помню, — перебил Юнги. — Но чтобы ты там себе не придумал, я не собираюсь подписывать ваш чертов договор. — Я и не собираюсь просить тебя об этом, — в свою очередь перебил Хосок, набирая в грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, и выпалил. — Я сообщил агентству, что не стану заниматься этим. И, да, они не знают твоего нынешнего местонахождения. Этот город большой. — Почему? — Что? — Почему ты делаешь это? — закусил губу Юнги, пытливо смотря на собеседника. — Ну…Просто мне показалось, что тебе не нравится это. Это странно, не так ли? Ты композитор, ты пишешь музыку, но не даешь никому исполнять ее. Это ненормально. Но…мне кажется, у тебя есть причины для этого. А я не хочу заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. На минуту в комнате воцарилась тишина. Хосок корил себя за болтливость и излишнюю открытость. А Юнги… Юнги не понимал. Этот непонятный мужчина отказался от прибыли, которую ему, несомненно, принесла бы столь выгодная сделка, только потому, что он беспокоился о Юнги? О его удобстве? Просто немыслимо. За те несколько лет, проведенных в шоу-бизнесе, Юнги успел много раз убедиться: действиями людей руководят деньги. Или желание их добиться. — Хм, ну я, пожалуй, пойду. Поешь, пожалуйста, — с этими словами Хосок направился на выход, но рука с тонкими музыкальными пальцами остановила его. — Ты солгал мне. Чон удивленно обернулся. — Ты сказал, что не ешь в одиночестве, — голос Юнги был серьезен, но после его губы искривились в неком подобии улыбки. Но Хосоку хватило. На мгновение он забыл как дышать, не отводя глаз от Мина. — Эй, ты меня слушаешь? Садись, говорю, ужинать. Ты все-таки странный. — Ты тоже. Я — Хосок, кстати. Направляясь в сторону номера Мина, Хосок не думал, что тот позволит ему остаться. Он вообще ни о чем не думал. Это был внезапный импульс, спонтанное, ничем не обоснованное решение. Но сейчас, сидя напротив домашнего и растерянного Юнги, он понимал, что поступил правильно. Не каждый день увидишь обычно гордого и неприступного Мина в домашнем халате и с отпечатком подушки на щеке. Юнги не сразу понял, почему Чон так странно на него смотрит, а когда дошло, решил, что менять что-то уже поздно, и лишь плотнее завернулся в халат. — Ты сказал, что работаешь главным менеджером, — решил хоть как-то нарушить тишину Мин. — Верно. — Тогда почему тебя послали гоняться за композитором далеко за пределы Сеула? Ты не очень похож на мальчика на побегушках. — Ну, это действительно не входит в мои обязанности, но директор решил, что мне следует взять это на себя, — почти расправившись со своим ужином, произнес Чон, но, когда собеседник в недоумении вскинул брови, неловко добавил. — Я... видимо, умею привлекать к себе людей. — Это уж точно, — пробормотал про себя Мин, но когда понял, что сказал это вслух, сразу исправился. — Ну…То есть, ты очень прилипчивый, такого не обойдешь. За столом напротив него понятливо хмыкнули. — Кстати, что привело тебя в SNB? — решил быстро сменить скользкую тему Юнги. — Музыка? Деньги? Не ради же бумажной волокиты ты туда пришел? — Я танцор. То есть я был им, — с оттенком грусти произнес собеседник. — Мне было двенадцать, когда я понял, чего хочу от этой жизни. Я хочу танцевать. К счастью, родители поняли страсть своего сына и довольно мирно пережили утрату наследника. Семейное дело перешло к брату, а я…я стал танцевать. На мгновение он замолк, уставившись пустым взглядом в окно, и Юнги уже было подумал, что он и вовсе забыл о нем, как тот продолжил. — Тогда я совсем потерял голову. Изнуряющие тренировки изо дня в день. Редкие визиты к родителям. Я бежал за мечтой, я хотел достигнуть большего и совсем не понимал, что теряю что-то гораздо более важное. Но однажды я остался один. Друзья бросили попытки связаться со мной через пару месяцев, девушка ушла и то раньше. Даже родители перестали звонить так часто. Они научились жить без меня, и я думал, что тоже обойдусь сам. Ведь у меня была мечта. Мечта, которая рухнула на очередной тренировке. Врачи запретили заниматься танцами, в связи с серьезной травмой ноги. Тогда я был всего лишь трейни, которого можно было вышвырнуть без ущерба для бюджета, что и поспешила сделать моя компания. Он снова замолк, вслепую шаря по карманам, и не сразу заметил протянутую руку Юнги. — Возьми, — тот достал пачку своих сигарет, предлагая Чону. — Извини… Я не знал, что эта тема так болезненна для тебя. Несколько минут никто не говорил ни слова, лишь тонкая струйка дыма проникала через распахнутое окно, теряясь во влажном прибрежном воздухе. Юнги наблюдал. Ему нравилось смотреть, как тонкие пальцы Чона изящно обхватывают сигарету, стряхивая ненужный пепел. Юнги думал. Раньше он и представить не мог, что кому-то может быть так же сложно, как и ему. Хотя нет. Чону пришлось гораздо хуже — быть не в состоянии делать то, что хочешь, чему действительно готов посвятить свою жизнь… Хосок сильный. Юнги с каким-то оцепенением смотрел на волевой подбородок, четкую линию скул, уверенно сжатые губы. Хосок красивый. И он как никто мог понять его, Юнги. Он мог… Боже, Юнги, что за бред? Не забывай, кто ты. Из какой грязи ты вышел. Да и что тут неясного? У него была девушка. Девушка. Тебе пора смириться с тем, что ты будешь влачить свою жизнь до конца в одиночестве. Мысли в голове слишком ясные, почти ощутимые. Произнесенные холодным презрительным голосом. Сейчас он готов был поверить, что мать снова стоит за его спиной и смотрит с укором и злостью. Он бы поверил, если бы сам не присутствовал на ее похоронах. — Ты, наверно, хочешь узнать, почему я не ушел из индустрии музыки? — прервал его мысли Хосок, оторвав взгляд от окна и смотря прямо в лицо Мина. Его глаза были непривычно серьезны. — Я отвечу тебе: для защиты. — Что? — Юнги тряхнул головой, освобождаясь от навязчивых мыслей и не сразу находя нить разговора. — Для защиты мечты. Не своей, уже чужой мечты. Можно тысячу раз смотреть новости в соцсетях о травмах айдолов, но не знать, что это в должной мере. А я знаю. Но есть и те, кто всегда остается в тени, танцуя на подмостках, но оставаясь незамеченными. Трейни. Я остаюсь в шоу-бизнесе, чтобы хоть попытаться предотвратить повторение своей истории у других. Кажется, это было лишним. Смутившись за свой порыв, Хосок нервно взглянул на часы. — Боже, уже почти полночь! Думаю, я засиделся, — поспешно сказал он, поднимаясь со стула и чуть не опрокидывая его. — Мне пора. Чон, не оглядываясь, поспешил прочь. Слова Юнги догнали его у двери, заставив замереть на месте. — Хочешь знать, почему я не позволяю исполнять свои песни? — стоя спиной к Мину, Хосок скорее чувствовал, чем слышал, как тот встает из-за стола, неторопливо направляясь к нему. — Потому что мне противна сама мысль, что результат моих трудов и усилий будет изменен, исковеркан и бездарно испорчен. И кем? Дрессированным щенком, который без помощи агентства и ноты вытянуть не сможет. — Последние слова он буквально прошипел на ухо Хосоку. Тот дернулся как от пощечины. Неужели он ошибся? Неужели он зря раскрыл душу перед этим человеком, который так жестоко сейчас втаптывает его в грязь? Чон хотел протянуть руку, открыть дверь и уйти. Сбежать. Никогда больше не видеть Мин Юнги и его жутких, смотрящих в самую душу глаз. Но он лишь продолжал оставаться на месте, вслушиваясь в прерывистое дыхание, жаром опалявшее шею. — Я с самого детства знал, что у таких как ты, принятых родителями и обществом, куда больше шансов добиться желаемого. Таким как ты легче. Я так думал. Но сейчас мне тошно от этого. От этих мыслей. От поступков. От самого себя. — Юнги уже не шипел, он лихорадочно бормотал слова, проглатывая буквы и звуки. Он словно боялся, что не успеет, что позорно сорвется. Хосок замирает, забывая дышать. Он боится верить в услышанное, боится верить Юнги. Но потом становится все равно. Он резко оборачивается, отчего не ожидавший этого Мин отшатывается, но сразу оказывается прижатым к стене. Он смотрит вперед, в потемневшие глаза Чона и не понимает. Лишь когда тот наклоняется вперед, обдавая щеку теплым дыханием и зарываясь носом куда-то в район шеи, до него начинает постепенно доходить. Становится неудобно и боязно. Он жмурит глаза и вжимается в жесткую стену, когда тонкие пальцы осторожно приподнимают его подбородок. Хосок серьезен. Его темный, изучающий взгляд пробегается по лицу Мина, останавливаясь на губах. В следующую секунду он приникает к ним, касаясь осторожно, словно боится отпугнуть. Сначала Мин не двигается. Он в ступоре замирает в руках Чона, которые сейчас удобно расположились на его талии. Он не отвечает, не может ответить. Но потом эти руки начинают дрожать, а сам Хосок почти отчаянно целует его губы. Он ждет. Надеется, что Мин решится. Юнги кажется, что Чон готов заплакать. Это окончательно выводит его из оцепенения. Тихо простонав, он цепляется рукой за плечи Чона, вторую запуская в темные и невероятно мягкие на ощупь волосы. Юнги отвечает. Отвечает так, как не делал этого никогда прежде. Ни при первом поцелуе с одноклассницей, после которого пришлось чистить зубы, ни при поцелуе с выбранной родителями девушкой. Какого это, целовать парня? Ощущать под собой твердую грудь и широкие плечи. Быть не в силах даже пошевелиться в кольце крепких рук. Какого это, казаться слабым? Тогда Юнги думал, что это страшно. Но сейчас, когда Чон вжимает его своим телом в стену и придерживает затылок, Юнги так не думает. Даже, когда язык Хосока проходится по нижней губе, он может лишь со стоном приоткрыть рот и доверчиво прижаться к сильному телу. Кажется, Хосок теряет контроль. Когда оба растрепанные и тяжело дышащие, они отстраняются друг от друга, неловкость возвращается. Юнги боится поднимать глаза на Чона, а тот готов растерзать себя. Он почти напал на Юнги. Принудил его. Почти вытребовал ответа. Он отвратителен. — Я-я…Прости меня. Юнги, ради бога, прости меня. — Хосок почти задыхается, он не смотрит на Мина, лишь продолжает невнятно бормотать извинения, совсем как сегодня утром. Потом входная дверь хлопает, и Юнги остается один. Снова.