Цвет сумерек

      Открыв шторы утром следующего дня, я обомлела. Время словно повернулось вспять, и вместо дышащего жизнью марта, землю захватил призрак декабря. Снег крупными хлопьями, похожими на перья, мерно опускался вниз, застилая прошлогоднюю пожухлую траву мягким одеялом. Чернеющие наготой ветви кленов и вишневых деревьев на заднем дворе были заполнены пушистой массой, будто за ночь кто-то заставил их зацвести.       Наверное, меня бы порадовал настоящий снег, который прежде можно было увидеть чаще на экране телевизора, чем вживую; но только если я бы не знала, что он пришел из гор. Оттуда, где накануне погиб человек. Вместо должного восторга волны мурашек покрыли тело от пяток до спины и сконцентрировались неприятным, холодным водоворотом под ложечкой. Дыхание сбилось; глаза закрылись, хотелось передохнуть от острой яркости белого цвета. Тогда темнота под веками заполнилась багровыми пятнами и реалистичными картинками. Красное на белом, белое на красном. Вместе с собой неожиданная вьюга принесла скорбь. Руки сами задернули занавески, погружая комнату обратно во мрак, освещенный тусклым золотистым светом маленьких лампочек. Эти уютные плетеные фонарики — как постеры и диски на полках — я привезла сюда из Аризоны. Каждую ночь они помогали хоть немного успокоиться, наполняя эти неуютные стены цвета выцветших океанских волн домашним теплом.       Казалось, я могла не делать ничего вообще, но смена одного хлама на другой была мне необходима. Ранее здесь были дурацкие старые рисунки пейзажей Аризоны и фотографии, вывешенные из желания видеть знакомые лица и места даже вдалеке. Всё кричало о том, что тогда моя голова была забита исключительно возвращением в Финикс. Среди полароидных фотокарточек были и изображения мамы, и старых друзей, и, разумеется, Саманты. Забавно, как Уильямс пробралась даже сюда, в маленький городок за тридевять земель. Разумеется, вживую ее тут никогда не было, но все-таки я сюда притащила её тень. Наше с Сэм совместное фото, булавкой закрепленное над рабочим столом глаза выхватили сразу, едва я успела поставить чемодан. На нем был её тринадцатый день рождения, я целовала ее покрытую золотыми блестками щеку. Этот снимок был сделан в тот год, когда мы официально стали лучшими подругами, обменявшись кулонами в виде половинок сердец, и в тот же год, когда я решила приехать в Форкс последний раз. Пять лет спустя всё тут резало глаза злой иронией. Несмотря на боль, которую причиняла мне эта фотография — кроме маминых — она стала единственной убранной в шкатулку: подальше от глаз, но в зону доступности. Словно где-то в подкорке я все еще продолжала надеяться на то, что скоро смогу безболезненно разглядывать этот снимок.       На самом деле, сохранение комнаты нетронутой — за исключением покупки кровати побольше аккурат перед моим приездом — меня крайне удивило. Чарли мог бы сделать тут кабинет для работы или хранилище для трофеев. Ему, по сути, ничего не мешало, кроме приступов ностальгии. Тоску по прошлому я заметила, как только преступила порог дома. В нём не поменялось ничего, вплоть до краски на кухонных шкафах — ну, может, всё облупилось сильнее спустя годы. Общие снимки с матерью, со мной в пеленках продолжали стоять в рамках по всему дому. Возможно, сохраняя эту фотографию с Сэм, я подтверждала те периодические замечания Рене о моей схожести с Чарли. Мы оба не умели оставлять прошлое позади.       Сам отец, судя по храпу, который был слышен даже в коридоре, еще спал, и я не стала его поднимать. У него явно выдались нелегкие деньки, особенно последние два. На холодильнике под магнитом в виде кактуса осталась записка о том, что доберусь до школы своим ходом. Я без особого аппетита покопошилась вилкой во вчерашней лапше из ресторана, затем собралась и, наконец, вышла за порог в промозглые утренние сумерки.       Когда приехал автобус, пальцы ног чуть не отнялись: вместо них ощущалось странное онемевшее покалывание. Все-таки нужно было надевать тёплые носки, которые какой день уже предлагал Чарли. Очевидно, зимние ботинки из Финикса годились только на мягкую осень здесь, в Вашингтоне. Собираясь сюда, к своей глупости я решила, что температура просто не может скакать так сильно в марте. А ещё мне не доводилось видеть снег в таком количестве раньше. Он не был мягким, как мне показалось из окна дома. Это была липнущая к подошвам, рыхлая масса, похожая на перемерзшее мороженное и издающая под тяжестью тела громкий, ни на что не похожий звук.        Ребята в школе, похоже, не разделяли моих чувств. Они искренне наслаждались погодой. Вместо того, столпотворения в коридорах, все, кто приехал, собрались на парковке, обкидывая друг друга снегом и лепили грязноватых снеговиков. Я же постаралась пройти ко входу незамеченной и почти сделала это, когда внезапно крепко слепленный ком снега прилетел мне прямо в плечо, разбиваясь на кусочки о ткань и твердость тела под ней. Спину обожгло, я тут же завертелась, вопя, пытаясь вытащить из-за воротника парки забившийся туда осколок ледяного снаряда.       — У нас раненный! — громко объявил Майк Ньютон, обхватывая мои плечи.       Я не знала, что было более мерзко: ощущать то, как под одежду течет холодная вода или то, как Майк мокрой перчаткой достает этот комок снега и при этом касается моей шеи, нарушая все негласные законы о личном пространстве. Я вздрагивала, кричала и извивалась, будто меня в самом деле пристрелили. Но лучше бы уж это было так. Перед глазами от ощущения влаги встала картинка разорванного горла, внутри меня происходила настоящая борьба с ощущением приступа тошноты. Улыбка Майка поблекла при виде моего лица; он чуть отступил.       — В автобусе укачало, — солгала я, предвосхищая его вопрос. — Пройдет.       Остальные, понятное дело, не знали о погибшем туристе; радоваться ничего не мешало. Да даже если они уже видели заголовки в газетах или в утренних новостях, то, наверное, вряд ли обратили внимание. Людям не показывают почти никогда того, что вчера волей случая увидела я. Красное на белом, белое на красном и синие окоченелые пальцы, как из пластика, торчащие из-под сугроба.       — Тебе просто нужно чуть свежего воздуха, — ответил Ньютон участливо обнимая меня за плечи. — Присоединяйся к снежной битве сейчас или после уроков.       Я стряхнула с себя руку и покачала головой, осаждая его энтузиазм:       — Не люблю снег. Точнее, пока не привыкла к такому холоду, да и перчаток нет.       — Я бы дал свои, вот увидишь, ты втянешься… — кажется, до него все же доходило слово «нет», потому он пожал плечами и улыбнулся. — Впрочем, как знаешь. Передумаешь — жду.        Парень унесся играть с ребятами, а я двинулась в сторону здания из красного кирпича. Наконец меня обняло безопасное тепло, отчего конечности стало пощипывать. Несмотря на весь галдеж позади, внутри здания не было так спокойно: шла перемена перед нулевым уроком, потому народа было достаточно. Многие толпились у классов и шкафчиков, общались или забирали свои вещи, но, стоило мне пройти мимо, они начинали шептаться. Это порождало в голове не самые приятные воспоминания, и заставляло в панике бежать к тихим углам, туда, где их взгляды до меня не дотянутся.       Спокойно, Белла, ты еще не успела тут налажать.       Не поддаваясь внутренней панике, я неловко приветствовала тех, кто узнавал меня и махал рукой, и только Эрику, обвешанному рюкзаком со спины и фотоаппаратом — на груди, улыбнулась совершенно искренне. Выглядел он на первый взгляд довольно угрожающе: худощавая тень в тёмной мешковатой одежде, на один глаз опущена черная челка, от которой он наверняка страдал, а полная нижняя губа проткнута пирсингом.       — Привет-привет, неспящая в Форксе, — поздоровался он, на удивление бодро улыбнувшись в ответ. — Ты что тут в такую рань?       — Пришлось ехать на автобусе. У вас, ребята, с транспортом тут не очень. А еще я записалась в вашу секту креативных писателей, но уже об этом жалею.       — Ого, так ты, возможно, скоро будешь сидеть со мной в редакции. Или напишешь сценарий. Драматург Свон, что-то в этом есть, — подкалывал Эрик.       Удивительно, но, кажется, я не знаю, кто он вообще, хотя мы будто общались уже сто лет.       — Да, такая честь говорить с великим репортером… М-м-м… Как твоя фамилия?       Он рассмеялся и протянул руку.       — Йорки. Эрик Йорки. Можно просто Великий. К вашим услугам. Так, а почему ты жалеешь о выборе? Тебе не нравится, как тут преподают?       Я неловко пожала руку в ответ, но быстро отдернула, она чуть запотела.       — Вовсе не в этом дело…       Мне не хотелось быть сплетницей, потому, пресекла недовольство по поводу присутствия Эдит и продолжила, концентрируясь на причинах заранее ненавидеть пресловутый факультатив:       — Я пока туда не ходила, ничего плохого сказать не могу. Разве что, мистер Дженкинс кажется не самым добрым учителем. В общем, просто переживаю, да это еще и по вечерам. Машиной, как видишь, я еще не разжилась и не знаю, стоит ли, если выпуск всего через полтора года.       Эрик нахмурился на мгновение, будто чуял двойное дно, но ответ дал нейтральный:       — Еще бы. В джедаи тоже не всех посвящают, тебе нужна сила. Магистр Дженкинс просто следит, чтобы все подряд к нам не ходили. Не то что на драму. Все поголовно актёры.       — Ну, если мне скажут, что я бездарна, придётся перейти на тёмную сторону.       Эрик ухмыльнулся, давая понять: тест на гика я прошла.       — А ты не из рыцарей снежного ордена? — спросила я. — Я про битву снаружи. Там куча ребят.       Тогда его улыбка померкла, и он явно почувствовал себя неуютно.       — Не хочу закончить головой в сугробе, — Эрик стряхнул челку с глаз движением головы, выказывая свое раздражение. — Может, у вас в большом городе было посвободнее, но тут не особенно любят тех, у кого душа наружу. Форкс — город, где все друг друга обсуждают, а иногда осуждают. Да и какое веселье, когда работа не ждет? До конца следующей недели нужно собрать еще материал. Если ничего сенсационного не случится, придется писать о том, что погода в марте еще никогда так не морозила задницы жителям Форкса. И что во всем виновата Белла Свон, покинувшая Аризону.       Я рассмеялась, пихая его в плечо:       — Про большой город ты не прав, там те еще придурки живут. Поверь, я правда знаю, что значит отличаться, и это — одна из тех причин, по которой я здесь. Скажу честно: пока люди мне здесь больше нравятся, хотя погода и правда дерьмовая.       — Сомневаюсь, что ты пытаешься самовыражаться в семье ортодоксальных иудеев, но, допустим, ты меня понимаешь. И всё-таки будь аккуратнее с доверием.       Зазвенел звонок, отчего сердце пропустило удар. Лицо Йорки сморщилось, и он прикрыл уши. Когда спустя время коридор погрузился в тишину и другие ребята потихоньку разошлись по кабинетам, Эрик оглянулся, изучающе посмотрел на меня, а после сказал:       — Раз тебе нечего делать, Свон, пойдем со мной. Покажу, что тебя ждёт, если попадёшь в редакцию.       Он перестал подпирать шкафчик плечом, закрыл его на замок, и, кивнув головой, жестом позвал следовать за ним. Я, разумеется, была рада оказаться где-нибудь при деле вместо бесцельного перемещения по коридорам школы.       — Если будешь ездить в школу вечером, — продолжал парень. — Смысл иметь машину есть, особенно тут, чтобы уехать куда-нибудь на выходных. По дешевке можно найти подержанную: у меня, вот, есть целый фургон. Конечно, не новый, но и не все взрослые себе могут позволить машину последней серии, как какие-нибудь Каллены.       Я вскинула брови, слыша знакомую фамилию.       — А что Каллены?       Мы зашли в дверь, спрятанную между офисом администрации и учительской, и оказались в маленькой комнате с единственным окном. Про каморку Эрик не наврал. Комнатушка, казалось, была меньше моей комнаты и завалена всяким хламом. На старых, списанных из классов полках, покоились проекторы, проигрыватели и кассеты, провода торчали и спутанной массой падали вниз, словно растения из будущего. На столе, помимо компьютера, стоял микрофон с кнопкой. Судя по всему, это была аппаратная, откуда делались объявления по школьному радио и, очевидно, одновременно тут располагалась редакция местной школьной газеты. Об этом говорила доска, к которой были прикреплены иголками различные заметки и фото. Эрик, сняв с себя камеру, положил ее на стол, затем потянул меня к окну за рукав куртки.       — Смотри, — сказал он.       Эта комната, справедливости ради, на самом деле была прекрасной обзорной площадкой. Отсюда открывался очень хороший вид на парковку, где оставшихся ребят разгонял по зданиям кто-то из администрации, но парень не обращал внимания. Он показывал пальцем на дальний угол, туда, где стоял очень дорогой внедорожник на высоких и мощных колесах. Рядом — черная спортивная машина, марку которой я не могла разглядеть, но, судя по ее изгибам и блеску краски, она была совсем новой.       — Наверное, они на Аляске золото копали, иначе такие дорогие игрушки я объяснить не могу. Большая тачка у этого громилы Эмметта, черная, кажется, у кого-то из Хейлов. Еще у Эдит Каллен серебряная.       Я тут же вспомнила все автомобили, которые тут заприметила, и моя память нашла лишь одну совершенно новую серебристую машину. Она принадлежала вовсе не учителю, а моей соседке по парте, кто бы мог подумать.       — Которая «вольво» последней модели?       Парень кивнул.       — Впечатляет. Так вы их здесь не любите, потому что они слишком богаты? Почти каждый, кого я спрашивала про них, говорит всякую чушь.       — Мы их не ненавидим. Хотя, может, кто-то и да. Большинство, я думаю, просто не знает их, но проблема в том, что и они этого не хотят. Тогда это работает, как гроза, когда заряженные облака сталкиваются, — Он поднял ладони, показывая пальцами взрыв. — Но вместо молний мы получаем сплетни. Каллены выбрали стратегию ничего не опровергать, но и не подтверждать. Вот теперь их и видят только с одной стороны, потому что они не дают никаких ответов. Ну, а кто их не знает, тоже скорее всего подхватит негативную энергетику.       — И на чьей стороне ты? — поинтересовалась я.       — Как журналист, — сказал он с некой гордостью. — Я не имею права принимать чью-то сторону. Наблюдаю. И иногда снимаю. Следить за скандалами всегда интереснее, чем ввязываться в них.       — А не как журналист?       Парень взял камеру и стал изучать ее, пока я разглядывала каждый сантиметр комнаты, в частности полки, на которых были стопками сложены предыдущие газеты, некоторые из которых, держу пари, были выпущены задолго до рождения Йорки. Там были пачки с пометками «1977». На доске же я увидела какие-то неразборчивые заметки о бале в апреле, вопрос о школьной ярмарке и театральной постановке, а затем много стикеров со своим именем. «Изабелла», «Белла», «Аризона», «дочь шерифа Свона». Он решил писать мою биографию? Не знай я о статье, испугалась бы, что он какой-то странный извращенец.       — Наверное, я всё равно скорее испытываю симпатию, — признался Эрик осторожно. — Как к объекту изучения.       Это прозвучало немного хищно: мои брови удивленно взлетели вверх. Я в этот момент смотрела на ручку второй двери в комнате, хотя за ней вряд ли пряталось что-то интересное. Может, еще один архив с более древними школьными заметками. Списанные проекторы или книги.       — И что ты изучаешь? То, как они получили такие машины в старшей школе?       — Ну, можно сказать и так, — Посмеивался Эрик. — Но Дженкинс пока не допустил тебя до газеты. Может, в один день ты прочтёшь заголовок вроде: «Доктор Каллен — часть итальянской мафии». И не в школьной газете, а в «Нью-Йорк Таймс».       Смеясь от абсурдности этой мысли, я все же приоткрыла дверь тайной комнаты, но ничего не разглядела в кромешной тьме. Сбоку был выключатель, который, похоже, не меняли с момента постройки школы. Не задумываясь, я на него нажала. От вспышки цвета крови по телу прошло цунами мурашек, заставляя меня отскочить прямо на Эрика, который подкрался слишком внезапно.       — Спокойно, Свон! Это просто проявочная, а не склад трупов.       Парень держал меня за плечи, чтобы я успокоилась и не разнесла всю аппаратную. Действительно, глаза поймали внутри полки и раковину, не более. Но все это было словно пропущено через красное стекло и резало глаза.        — Туда нельзя, — сказал парень, плотно закрывая дверь, прежде чем я успела увидеть больше. — Ничего личного, там фотографии в процессе подготовки, и любой луч света может запороть всю работу за месяц. Школа у нас старая, они не могут себе позволить современную аппаратуру, вот и приходится пользоваться тем, что есть...       Эрик нёс какую-то околесицу про химикаты, про сложности обработки снимков, про то, как это с другой стороны ему нравится. Его голос постепенно стал далеким и неразличимым, но я хваталась за него, пока моргала в попытках прогнать видения. Только вот, как и утром, стоило закрыть глаза, вместо темноты меня ждали плоть и кровь.       — Эй, Свон, все нормально? — спрашивал Эрик, он приподнял мое лицо и постукивал по щекам, стараясь привести в чувство. — Может тебе воды дать?       Дверь открылась. Я повернула голову и увидела Анджелу Уэбер. Она, похоже, билась с ребятами, оттого была вся мокрая и продрогшая, с красными щеками и носом. Эрик, тем временем, склонился надо мной, служа опорой, не позволяя рухнуть на пол совсем, а его рука была на моей щеке. Похоже, если не разобраться, многое можно было понять не так.       — Извините, ребята... — сказала Андж, выбегая назад.       Мы с Эриком посмотрели друг на друга, медленно понимая то, как все выглядело со стороны.       — Вот так и появляются скандалы, — сказал он.       Меня мутило еще с автобуса, и больше терпеть не было сил. Я оттолкнула Эрика немного с большей силой, чем ожидалось, так, что он едва не улетел в свой стенд с фотографиями. Ноги сами несли тело к ближайшему туалету. Нужно было освободить желудок от завтрака. Благо, аппетита утром не было. В голове всё смешалось: кровь, красный свет, слухи, скандалы из прошлой школы. Внезапно очень многое навалилось, будто всё, отодвинутое в глубину сознания с помощью блокировки эмоций теперь больше не могло оставаться за этой стеной. Она рухнула и вместе с истерикой придавила меня, будто гробовая плита. Я так скучала по маме, так скучала по теплу, по своей кровати и прошлой жизни, которую вернуть уже было нельзя. Липкими щупальцами мысль о том, что я хочу сделать себе больно зафиксировалась в горле. С другой стороны, это пока был не позыв, а всего лишь мысль. Мой психолог учила, что лучше проговорить проблему вслух, признать её, затем посчитать до пяти и отпустить.       Один.       — Финикс в прошлом, — прошептала я, загибая большой палец.             Два.       — Погода изменится.                   Три.       — Пути назад нет.                         Четыре.       — Я увижу маму летом.                               Пять.       Глаза закрылись, шум крови в ушах ушел и остался лишь легкой пульсацией в висках.       — Я уеду из Форкса через полтора года, — облизывая сухие губы, подытожила я.       Прошло достаточно времени, прежде чем удалось немного прийти в себя. Сконцентрироваться окончательно заставили шаги, которые были у раковины. Похоже, все время тут кто-то был, но старался мне не мешать. Аккуратные ботинки осторожно, почти бесшумно направились на выход, но замерли возле моей кабинки, помялись чуть-чуть на месте, словно бы их хозяйка хотела спросить что-то, а затем продолжили путь. Возможно, это была Анджела. Нужно было ее найти. Я поднялась, ухватываясь за эту мысль. Кроме того, зазвенел звонок с урока. Еще несколько минут ушло на то, чтобы умыться, прополоскать рот, закинуть две пластинки жвачки. После на ватных ногах я двинулась к нужному классу, оглядывая коридоры в поисках Андж. На самом деле, любой другой нормальный человек бы ушел в медпункт, но в Аризоне приходилось переживать и худшие дни.       Анджелы так нигде и не оказалось, что, наверное, было к лучшему, я могла сконцентрироваться на занятиях. К большему облегчению, вторая половина парты была пустой. Таким образом у меня был шанс прочистить голову от дурных мыслей, а заодно перечитать написанное накануне. Формально я уже делала анализ «Грозового Перевала», но он меня совсем не устроил, когда я его нашла. Текст показался таким детским и наивным, хотя в момент создания казалось, будто мне в этой жизни известно достаточно для описания чувств с такой уверенностью. Интересно, покажется ли то, что я написала прошлым вечером, таким же мусором спустя время? Вероятнее всего.       — Разрешишь присесть? — раздался голос Эдит Каллен сверху, прерывая размышления.       Признаться, подняв глаза, я поначалу испытала скрытое удовлетворение от того, что сегодня она наконец-то выглядела не лучшим образом: тёмные, с бронзовым отливом волосы не были собраны, а разметались по плечам и нуждались в расчёске. Конечно, на самом деле, это вовсе её не портило, но мне в этот момент хотелось так думать. Впрочем, всё остальное еще более красноречиво говорило о том, что всё было не очень хорошо: Каллен была одета точно также, как и накануне, когда мы столкнулись в коридоре — в белую блузку с голубоватым оттенком и юбку, но сверху было не пальто, а кофта, сидящая явно не по размеру в длине рукава. Похоже, она принадлежала Элис или кому угодно, кроме неё. Каллен не ночевала дома? Впервые она выглядела несколько беззащитной и похожей на обычного человека, потому торжество вскоре сменилось на странное беспокойство. Хотя, казалось, почему вообще нужно ей сочувствовать? Кивнув в ошарашенном приветствии, я поднялась и отошла, давая ей сесть рядом в ожидании мистера Дженкинса. Тем временем, класс давно уже собрался. Люди на первых рядах высказывались по поводу произведения для анализа. Создавалось ощущение того, что никто не был так уж воодушевлен, и я одна перечитывала взахлеб, засыпая с книгой в обнимку.       — Я еле дочитала. Там столько негатива. Три раза медитировала в перерывах, — говорила одна из девочек, как я поняла, она была фанаткой йоги. — Тупо рассказ о двух психах. Не знаю, кто может считать это романтичным.       — Ты-то хоть осилила. Я бросила на семидесятой странице и просто прочитала краткий пересказ, — ныла Джессика. — Мрачно, скучно. Не по моему характеру. А эта Кэтрин только и делала, что металась и подпортила жизнь стольким людям. Разве это вообще любовь? Она просто эгоистка и вообще какая-то сука!       По классу прокатилась волна шепота, погружая помещение в стыдливую тишину. Мистер Дженкинс вошел, мы его поприветствовали, а он позволил нам сесть и спокойно сказал:       — Нет ничего лучше бурной дискуссии. Наверное, противоречия вокруг «Грозового Перевала» — одна из причин, по которой роман не забыт до сих пор. Мисс Стэнли, не могли бы вы, поскольку я пропустил большую часть высказывания, более развернуто и корректно пояснить свою позицию?       — Да, Сэр, — уже с меньшим пылом отозвалась она, вся красная. — У меня иные представления о семье и отношениях. Читая, я надеялась на чистую и светлую историю любви, это — одна из главных книг на романтическую тему, судя по рекомендациям. Несмотря на это, я увидела здесь пример нездоровых отношений двух, не побоюсь этих слов, клинически больных людей. Кэтрин Эрншо — персонаж эгоистичный и явно скучающий, отчего она потом и сошла с ума, а Хитклифф ничем не лучше — абьюзивный тип, который не может смириться с тем, что его бросили. Но он, кажется, был сумасшедшим еще с детства. Какие ценности нам прививает эта книга? Романтизацию насилия? Думаю, мы бы видели меньше несчастных семей, если бы ее не существовало.       — Благодарю. Версию мисс Стэнли, доктора психологических наук, мы услышали, — по классу прокатился смешок. — Мисс Каллен, как считаете вы?       Эдит заговорила ровным тоном, даже не глядя в тетрадь, будто бы она просто выдумывала свое высказывание на ходу или вызубрила его наизусть:       — В детстве соседские мальчишки, дети фермера, постоянно дразнили мёдом прямо с сот. Насмотревшись, я пробралась на эту пасеку однажды по наступлению темноты. Разумеется, об экипировке, о правилах безопасности и всём подобном у меня не было никакого представления; мне просто хотелось мёда и утереть им нос. Не задумываясь, я залезла рукой прямо в улей, и тут же столкнулась с последствиями. Фермер долго ругался, даже позвал родителей, — она мягко, но печально улыбнулась. — Но всё же напоследок дал нам небольшую банку мёда. Попробовав его, я поняла, что все перенесенные мной страдания и укусы были пережиты зря. Мёд был отвратительным.       Казалось, Каллен немного задумалась. Не трудно было догадаться: она тосковала по родителям, которых, судя по всему, уже не было в живых. Как много Эдит помнила о них? Сколько ей было лет, когда ее жизнь перевернулась с ног на голову? Нет, Белла, только не говори, что ты начала ей сочувствовать.       — Так вот, — Продолжила Каллен, уже несколько более жестко. — Я хочу сказать о том, что, возможно, это — в самом деле неплохая книга про реальные отношения, но не все могут принять подобную точку зрения из-за навязываемой обществом модели диснеевских принцесс.       Учитель вскинул брови:       — Но, если вы не любите «Дисней», не значит, что остальным несимпатичны эти идеи и что они не работают вообще.       — Я, скорее, говорю о том, что люди хотят свой счастливый конец, потому что его подсовывает культура, которая, как известно, романтизирует многие вещи. Те же сказки в своих истоках были намного более кровавыми и жестокими, а затем кто-то решил, что детской психике вредно знать, к примеру, о спящей красавице, беззащитным положением которой воспользовался принц, имея в голове самые низменные мотивы, — Эдит почти театрально помолчала. — И вот, после вылизанных сюжетов без острых углов, все хотят встретить единственного в своей жизни человека, влюбиться за день и пожениться через два, умереть вместе. Давайте смотреть правде в глаза: сказки рассказывают об исключениях и вымышленных вещах с ноткой морали. Большинству людей на этой планете просто не дано узнать — даже если бы они жили дольше сотни лет — что такое любовь. В то же время «Грозовой Перевал» будто насмехается над «и жили они долго и счастливо». Эта книга вместо рыцаря в доспехах дает нам одержимого демонами мужчину без рода и племени, а в качестве принцессы здесь богатая и избалованная истеричка. В конце концов, автор показывает: в отношениях большинство вещей сводится к желанию обладать. Главный герой не может получить желаемое. Эйфорию, сравнимую с наркотиком. Но, быть может, любовь — такая же иллюзия, как и удовольствие от морфия? Был бы Хитклифф счастлив, получи свое? У меня есть предположение, что Кэтрин была для него тем самым мёдом, который я однажды так хотела.       В классе повисла тишина, в которой все пытались переварить высказывание Эдит. В том числе, это делала и я. Теперь перед глазами проносились все события, начинавшиеся с той злосчастной ночи прошлой осенью. Было ли чувство к Сэм «тем самым»? Или же я просто перепутала свою привязанность к человеку и подменила ее на нечто по описанию похожее на любовь, никогда не зная, что это на самом деле такое? Одновременно я почувствовала, сколько времени утекло в реальности. Моя душа на секунду будто треснула напополам. Уже был март, я была в другом месте, с другими людьми, но в общем и целом — совсем одна и не могла с этим смириться. Я пробовала двигаться дальше, но все еще испытывала почти забытый трепет, только не могла понять, скучала ли я по человеку или же просто по ощущению того, что в моей жизни что-то происходит. Периодически Джереми Айронс тоже возвращался в воспоминания. Он был действительно хорошим парнем и, наверное, продолжи я с ним встречаться, все бы на этот момент уже даже не помнили об инциденте. Но ведь так я думала уже сейчас, когда всё закончилось, а еще в январе страдала от невыносимости своей жизни. Кончик большого пальца проник под длинный рукав теплой серой кофты и коснулся корявого следа от пореза на запястье.       Всё закончилось. Выдохни.       — …Мисс Свон, близки ли вам идеи «Диснея»?       Я вздрогнула, не сразу понимая, что мистер Дженкинс спрашивал меня. Дрожащие от нервов пальцы быстро перелистывали страницы тетради, пытаясь найти написанный текст. Я не должна была сплоховать перед учителем, который, очевидно, еще раздумывал над тем, чтобы взять меня на свой факультатив.       — Я не совсем согласна, — Это было сказано осторожно, будто бы непререкаемому главенству Каллен был брошен вызов. — Для меня Бронте все же писала о бессмертной и безусловной любви. О том, что есть нечто большее, чем обладание телом человека. Это обладание душой. Может звучать, как проклятие, если вспомнить книгу, да и, наверное, у Хитклиффа с Кэтрин были не лучшие обстоятельства, чтобы быть вместе. Но всё-таки это книга о чувствах в том числе. Их души принадлежали друг другу и никому больше. Наверное, это и называется истиной любовью. Грязь, которая происходит на фоне, для меня говорит о несправедливости. О проблемах социального положения, например.       — Прошу прощения, — ответила Эдит вместо Дженкинса. — Но я полагаю, что всё происходящее между Хитклиффом и Кэтрин неправильно изначально. Это — та связь, которая не должна существовать вовсе, потому что союз двух настолько тёмных и подверженных страстях душ даже при наличии любви не приводит ни к чему хорошему.       Если это и была попытка снова завести со мной диалог, то я ее решила проигнорировать, в частности потому что мистер Дженкинс уже раздавал нам тесты. Задания местами перекликались с теми, что были в Финиксе, пусть и не полностью. Какое облегчение. Всё это время я, как могла, пыталась не смотреть на Эдит, однако чувствовала то, как она всматривалась в меня, будто бы до этого я была призраком. Не выдержав напряжения, я скользнула по ней взглядом. Она писала задание. Затем меня поразило разрядом внезапного осознания. Чувство того, что в ней было что-то не так, преследовало с самого её появления сегодня в классе.       Теперь же до меня дошло, что дело даже не в том, как внезапно девушка с медными волосами заметила мое существование. Цвет ее глаз сто процентов поменялся. Он больше не был настолько черным, как во сне, как вчера в коридоре, как в описании Хитклиффа. Это были поразительно красивые глаза, радужки которых будто были вытканы золотой нитью. Линзы? А еще я заметила выглянувший из-под свитера белый манжет, пропитанный чем-то алым. Она обтянула рукав посильнее, нервно ёрзая, а я отвернулась, ощущая головокружение, лишь допуская мысль о том, что это была кровь.       — Мисс Свон, сдайте работу! — сказал Дженкинс.       Я даже не поняла, в чем дело, но Эдит сообразила раньше меня.       — Она спросила запасную ручку, мистер Дженкинс, — ответила та ровно, изящным движением вытягивая названный предмет из пенала.       Учитель с натяжкой принял аргумент, потому мне позволили решить тест до конца. Ручка, на самом деле, полностью соответствовала Каллен: даже от этой мелочи веяло дороговизной и сдержанностью, а оформленный в черный и золотой корпус напомнил ее глаза. Покрутив вещь в руках, я уткнулась в свой лист, но занимаясь отнюдь не размышлениями о символизме в романе Бронте. Эдит завершила задание чуть раньше, и решила воспользоваться правом на досрочное освобождение по завершении задания.       — Напоминаю, что жду всех из группы в актовом зале к шести, как и вас, мисс Свон, — сказал мистер Дженкинс, прежде чем Каллен успела выйти из класса. — Без опозданий и пропусков, прошу вас отдельно, мисс Каллен.       Девушка замерла в дверях, посмотрела на меня со всполохом непонятных эмоций, кивнула учителю и просто ушла. Тогда же пришло понимание, что ручка всё еще была у меня. Наспех подписав тест и закинув вещи в рюкзак, я вылетела в коридор следом, но след Эдит простыл.       Послонявшись туда-сюда, как потерянный котенок, я остановилась у окна. Снег давно прекратился, а тот, что выпал ночью, уже начал таять, шумно стекая вниз по козырькам. Не знаю, что могло быть хуже: это или жуткий холод. Когда ученики стали потихоньку выходить, они, всматриваясь в тот же пейзаж, разочарованно вздыхали.       — Второго раунда снежной битвы не будет, — грустно сказал Майк.        — Печально, ну, может, сыграете в другой день, — сказала я.       Майк что-то заговорил о планах на новый раунд, если погода будет благоволить, о командах и стратегиях, но я воспринимала информацию как белый шум, потому что заметила то, как Анджела Уэббер шепчется у шкафчиков с Джессикой Стэнли.       Тошнота все еще была на месте, она перемешивалась с паникой и глухо стучала в сердце. Еще одного обморока быть не должно, но мне нужен был отдых.        — Прости, Майк... Я себя сегодня плохо чувствую, голова идёт кругом. Мне, наверное, нужно в медпункт.        Тогда Майк перестал гудеть и тут же собрался, чтобы повести меня за собой. Он пообещал показать, где был медпункт. Правда, его молчания хватило ненадолго.       — Возможно, это всё из-за погоды, — бубнил тот. — У моего отца была серьёзная травма, и теперь, когда он старик, его коленная чашечка постоянно ноет. Он как чёртов экстрасенс! Может сказать, когда будет буран или ливень...       Майк провёл меня по лужам и талому снегу, и, наверное, было к лучшему, что он говорил со мной, так как я могла концентрироваться на его голосе и не падать. Зданием медпункта оказалась отдельная постройка за школой, рядом со спортзалом, там Майк покинул меня, так как хотел успеть на ланч. В общем-то, ничего интересного далее не происходило: после того, как добродушная медсестра дала мне таблетку, я стала ждать отца.       Чарли прибыл спустя пятнадцать минут на своем форде с мигалками и огромной надписью «Полиция». Чувствую, не поясни я, в чем дело, они бы были включены и сирены разрывались бы на весь район. Ученики, тем временем, высыпали к столовой, и таким образом все видели то, как я сажусь в отцовский автомобиль.       — Прости, — сказала я, снимая капюшон. — Наверное, лапша не очень. Надеюсь, ты ее не ел.       Кажется, и он, и я избегали темы фотографий, потому поддержал эту идею.       — Может, ты просто не привыкла к местной кухне, если думаешь, что дело в ней, — говорил отец. — У меня-то желудок крепкий.       — Сегодня приготовлю что-нибудь сама к ужину.       — Тебе явно нужен отдых, да и ты разве не идешь на свои эти танцы или что там у тебя?       — Кружок по письму, — едва разборчиво пробубнила я. — Не знаю, посмотрю по самочувствию.       Отец завел машину и, к счастью, увез меня как можно быстрее. Дома действительно стало получше: я подремала. Сон, правда, я видела точно не из приятных. Кошмары были частыми гостями, но привыкнуть к такому, кажется, я не смогла бы никогда. Переваривая увиденное, я уговаривая себя в том, что воображение таким образом справлялось со стрессами, полученными в последнее время, и готовило к столкновениям с новыми трудностями.       По сюжету я сидела в кафетерии на своем месте с Джесс и Андж, столовая была полной, но вдруг люди исчезли, и в конце концов, кроме меня, осталась одна Эдит Каллен. В ее руках оказалось яблоко. Она его надкусила, но картинка была не важна, дело было в звуке. Он звучал невыносимо громко, будто эхо в горах и вовсе не похоже на то, как надкусывают яблоко, скорее, это был хруст костей. Тогда же по щелчку свет погас, и всё вокруг стало красным, совсем как в проявочной Эрика, которую я видела утром. Под тёмным светом картинка осталась негативом с плёнки: одежда Каллен стала белой, ее глаза — демонически-черными, без белков и радужек, а яблоко, стоило мне отвлечься на другие детали, превратилось в человека. Судя по его неподвижности, он был мертв, а из его шеи потекли реки крови прямо к моим ногам. Когда горячая жидкость подступила к кончикам пальцев, я проснулась.       После еще какое-то время мне нужно было осмыслить реальность. Спать днем я просто ненавидела, особенно здесь, в Форксе. Когда бы ты ни проснулся, не было ясно, что за окном: день, вечер или утро следующего дня - за шторами всё было серо-черным и сумеречным. Сколько времени стало ясно тогда, когда часы показали три после полудня. Было время подумать о том, стоило ли идти на чертов факультатив.       Ко времени, когда нужно было собираться, всё было против моей лени: боли прошли, на улице относительно распогодилось, картошка и курица для папы были готовы, полы вымыты. Тогда, взвесив все «за» и «против» я решила: первое занятие лучше не пропускать и не показывать себя безответственной ученицей. Мир уже накрывали тусклые сумерки, растворяя в темнеющем небе серовато-синие дождевые облака. Полупустой школьный автобус высадил меня и еще пару спортсменов, затем скрылся за зданием школы, не давая пути назад. Выбравшись в морозный вечер, я поймала себя на мысли, что смотрю именно в тот угол, где был припаркован внедорожник Эмметта Каллена и на машину рядом.        На фоне этого монстра серебристый «Вольво» выглядел изящно и тонко, но в то же время строго, как и его хозяйка. Её на улице видно не было, а вот здоровяк садился в машину к блондинке внутри, громко хлопнул дверью, после чего завел ревущий мотор. Колеса беспрепятственно раскололи замерзшие лужи, начав выезжать, но водитель медлил. Или это мне происходящее казалось замедленным фильмом? Я прекрасно видела: они тоже не отрывали от меня взгляда. Моё тело застыло, как у оленя, встречающего смерть на дороге. Машина приближалась, ехала прямо на меня, но в последний момент со скрежетом свернула в сторону. Всё это время я не дышала и при этом почему-то не посчитала нужным сойти с пути, словно выдерживала какое-то негласно начатое испытание. Это такое гостеприимство с Аляски?       Прошло время, прежде чем путь к школе продолжился. На самом деле, трудности лишь начинались: выяснилось, что я понятия не имела, где актовый зал, а карта, похоже, была успешно забыта в медпункте. Пришлось еще какое-то время поблуждать. Зловеще-пустые коридоры заполнял призрак музыки, на который я пошла интуитивно, пока тот не усилился. Гармония звуков пианино успокаивала, возвращая мысленно в те дни, когда мой преподаватель по балету сидела в зеркальной комнате, играя музыку для балета.       В конце концов, постоянно смолкающие и начинающиеся вновь мелодии привели к двустворчатым черным дверям. Приглушенный свет внутри был достаточно теплым, чтобы не отталкивать, а заманивать во тьму. Первое время пришлось идти наощупь, по стене; затем со светом стало получше, и перед глазами вырисовался довольно просторный для этой школы актовый зал. Шторы были завешаны, источником света был лишь только настенный свет и тот, что горел внутри сцены. На самом помосте стояла неизвестная мне девушка, которая пыталась безуспешно взять высокую ноту. Мистер Дженкинс, сидящий рядом с другим преподавателем, поморщился. Второй учитель сдирижировал ладонью, и пианист остановил игру плавным затуханием, в то время как девушка перестала петь слишком резко.       — Спасибо, на сегодня всё, результаты прослушивания вывесим позже, — показывая разочарование своим лицом, нейтрально объявил второй учитель и поднялся.       Пожав руку Дженкинсу, он ушел. Вслед за ним стали расходиться другие ребята. Тогда я увидела движение на задних рядах. Оживились приехавшие на драматическое искусство. Тут была и Джессика, и пара других ребят с французского. Моей группы писателей среди них не было, но, разумеется с волнением я высматривала лишь одно лицо, будто бы присутствие Каллен меняло дело. Нахмурившись, я растерянно обернулась и только тогда увидела, что она, разминая запястья, грациозно спускается с помоста, словно чуяла, что я пришла. Она вежливо кивнула, и я неловко сделала то же в ответ. Всё это время девушка, по всей видимости, была за кулисами и играла на прослушивании. Кто бы мог усомниться в её мастерстве и тут.       Разумеется, всё время Эдит в школе не торчала, от ее несвежего утреннего вида не было следа: она уже переоделась в кашемировую водолазку оттенка слоновая кость, кофейного цвета брюки с широким ремнем и завязала волосы лентой. Пряди немного выскальзывали из хвоста, что смягчало строгий вид. Этот восхитительный минимализм был противоположностью Саманты Уильямс, но по каким-то причинам я не могла перестать их сравнивать. Вернее сказать, противопоставлять. Вне сомнения, обе девушки были будто не из этого мира, а пришли прямиком из телевизора. Из той вселенной, где всё выверенно и блестит от лоска.       — О, Аризона! Ты пришла, — воскликнул Майк Ньютон излишне восторженно, заставляя меня подпрыгнуть.       — Не вижу смысла записываться в кружок, если я не собираюсь в него ходить, — Мой ответ вышел резче, чем я думала.       — И то правда. Ты прикинь, кто-то стал разгонять, что тебя забрали в полицию. Придуркам надо напоминать сто раз, кто твой отец.       Как мило с его стороны заступаться. Но я этого не просила. Каллен, тем временем, снова огибала меня за километр и смотрела с противоположного конца зала, так, будто снова хотела, чтобы ее безупречный наряд был в крови. Моей.       — А вдруг меня все-таки задержали? Откуда тебе знать? — парировала я.       Попытки отстраниться все-таки пошли прахом. Парень только оперся о стену локтем и склонился ближе, чтобы шепнуть мне ухо то, от чего я вся внутри сжалась, и вовсе не от приятных ощущений.       — За то, что ты была слишком милой?       Игнорируя Ньютона, я ухватилась за любое происходящее вокруг движение и поспешила к Дженкинсу, вокруг которого внезапно собиралась моя группа для совещания. Людей тут в самом деле было не так уж и много: в основном — те же лица, которые были со мной на первом уроке. К ним прибавились также Эрик и Андж. Обернувшись, я с облегчением отметила отсутствие Майка.       Наконец, участники заняли места под сценой. Рядом с кем я встала, дошло не сразу, только когда втянула воздух в легкие. Этот запах духов Каллен с примесью чего-то, что напоминало о грозе, можно было чуять за версту. Он был слишком особенным и, пожалуй, единственным приятным в ней.       — Итак, — тема этой четверти, если кто-то забыл или об этом не знает, Шекспир, — Дженкинс посмотрел на меня так, что я невольно вжалась в стул. — И нас ждут проекты. Я думал освободить одного из вас в силу того, что было нечётное количество учеников, но, благодаря мисс Свон, будут заняты все.       — Спасибо, Белла! — прошептал язвительно один из учеников.       — Дэвид, это точно был бы не ты со своей хромой грамматикой, — он подождал, пока волна смешков закончится. — Так вот, чтобы всё было справедливо, доверимся случаю.       Мужчина показал на перевернутые карточки на столе. Шесть, когда нас было двенадцать. Ничего хорошего это не сулило. Рядом стоял цилиндр.       — Суть игры проста. Тот, кто подойдет, берет карточку, а затем — бумажку из шляпы. Попадаешься сам себе — перетягиваешь. Вытянутый из шляпы будет вашим партнером по проекту. Поясняю сразу: не позднее первой недели после каникул, вы должны написать, так скажем, кусок сценария по выбранному произведению, а затем разыграть его. Лучшая идея будет доведена до состояния полноценной постановки и разыграна нашим драматическим кружком в финале года. Мисс Уэббер, начинайте.       Анджела с волнением встала, посмотрела с беспокойством на Эрика. Девушка осторожно взяла большой листок. Какое-то время она на него смотрела.       — Зачитайте, — попросил Дженкинс.       — Когда же два больших огня сойдутся, Они сжигают все, что их питает. От ветра слабого крепчает пламя. От сильного порыва угасает… — прочитала она осторожно своим приятным, глубоким голосом радиовещателя.       — Произведение?       — «Укрощение Строптивой», сэр? — сказала девушка неуверенно, будто задала вопрос.       — Вы мне скажите.       — «Укрощение Строптивой», — увереннее сказала она.       Дженкинс кивнул:       — Вытягивайте пару.       Андж помялась, покусала губу, затем засунула руку в шляпу. С закрытыми глазами та вытянула листок, медленно его развернула, а затем одним глазом посмотрела.       — Эрик Йорки!       Казалось, она сказала это с облегчением, будто бы всё это время молилась, чтобы это был именно он. Парень закрутил головой, потому что был погружен в свои мысли, а Дэйв хлопал по плечу и желал удачи.       — Мистер Дуайер, вы слишком много улыбаетесь, прошу к сцене, — объявил учитель.       Тут с лица Дэйва смыло улыбку, он встал и подошел к шляпе, сначала вытянул бумажку.       — Эй, Ник, мы влипли, — бросил он парню в очках рядом со мной.       — Лист тяни! — отозвался темноволосый парень в очках громко.       — Надеюсь, это не какая-нибудь сопливая фигня, — сказал тот, переворачивая карточку.       — Читайте цитату! — подгонял Дженкинс.       — Как люди ни хитри, пора приходит — И все на воду свежую выводит, — невыразительно промямлил Дэйв.       — Произведение?       Парень пожал широкими плечами. Из-за его худощавости и долговязости, казалось, что его огромная толстовка прыгала на нём, как на вешалке.       — Мистер Кроу?       — «Король Лир, сэр,» — ответил Ник, уже делая пометку в блокнот.       Спустя одного человека весело уже не было. Пары явно испытывали друг к другу неприязненные ощущения, а Эдит Каллен всё еще выбрана никем не была, и смотрела на всё так, словно вот-вот встанет и уйдет. Двое парней тихо спорили, кому достанусь я.       — Мисс Свон, было бы неправильно не оставлять вам совсем никакого выбора. Выходите.       Будь у меня выбор, от участия я бы отказалась. Вот так с порога было не слишком честно давать задание. Но спасибо и на том. Вслух я, конечно, такого говорить не стала, просто вышла и потянула карточку.       — Что есть любовь? Безумье от угара, Игра огнем, ведущая к пожару. Воспламенившееся море слез, Раздумье — необдуманности ради, Смешенье яда и противоядья, — прочла я осторожно и вдумчиво. — «Ромео и Джульетта», сэр.       Парни затаили дыхание, кто-то загудел, делая ставки, кому «повезёт».       Вытянув карточку, я объявила:       — Тут пусто.       — Ну, тут уж сама судьба велела! Поскольку, судя по тесту, вы хорошо работаете вместе, займетесь и сценкой с мисс Каллен, — объявил учитель. — Именно её за успехи в учёбе я планировал освободить от задания на каникулы.       Сердце пропустило пару ударов от этого имени.       — Давайте махнёмся, я отличный Ромео! — выкрикнул Дэйв, на что я закатила глаза.       — Дуайер, сейчас дам тебе эссе на пять страниц. Занимайте место, мисс Свон, — мужчина кивнул в сторону стульев.       Мы с Каллен переглянулись. Она смотрела хмуро, отчего-то почти печально, а я — с полнейшей паникой и безысходностью. Мы должны будем работать вместе, а еще он думал, будто я содрала ответы на тест. Шикарно.       Остаток часа прошел за распределением обязанностей и обозначением условий.       — Помните, что на презентации вы показываете отрывок, — говорил учитель. — Не затягивайте, максимум — десятиминутный. Песни и танцы можно не включать, обойдемся пока без номеров, покажите мне идею! Теперь к зачёту по произведениям приглашаются те, кому не был предоставлен выбор...       На самом деле, эта суета вокруг мини-постановки охватила меня и утопила с головой, отбрасывая остальные проблемы. Я возвращалась в форму, хотя еще пару часов это казалось чем-то оставшимся в прошлой жизни. Но как сильно присутствие Эдит Каллен помешает мне в этом?       Хотелось вылить куда-то эмоции, и уже после выхода заметила Джессику Стэнли возле шкафчиков, к которой я и поспешила. Она, наверное, осталась из-за Андж и теперь в ожидании поправляла свой блеск для губ, глядя в небольшое складное зеркало. Несмотря на мой оклик, она даже не обернулась.       — Ты не поверишь! Меня засунули в пару с Каллен…       Я не успела закончить. Девушка наконец бросила заниматься самолюбованием и обернулась. Она была чуть ниже, но тогда я почувствовала себя слабее и сделала шаг назад.       — Я не могу поверить, но скорее в то, какая ты быстрая, Белла, — ядовито прошипела Стэнли, вгоняя меня в ступор. — Может, позовешь своих бойфрендов с ней разобраться?       Застыв, я не знала, что делать, дыхание сперло. Девушка совсем не была настроена дружески.       — О чем ты, Джесс?       — Ладно, сделаем вид, будто ты правда не понимаешь. Одно дело обжиматься с Эриком! Уэбер ведь сама не может ему сказать, что этот придурок ей нравится, хотя они делят эту подсобку с девятого класса.       Я уже оставила инцидент с Йорки позади и совсем забыла о нем, наивно полагая, что Анджела так среагировала просто от неловкости. Ну, конечно. Как я могла не догадаться? Анджеле нравился Эрик! Она ведь уходила вслед за ним из столовой, поправляла волосы, когда он появлялся на Французском и очень тупо хихикала, стоило ему сказать хоть слово. Еще и так обрадовалась, когда его объявили партнёром по сценке. Я ощущала эти романтические вибрации, но игнорировала их, потому что Йорки совершенно не интересовал меня в романтическом плане. О, черт, как же я влипла!       — Я не…       Она не давала вставить слова, всё продолжала.       — Но, чтобы сразу с двумя, это просто сенсация! Ты перевелась сюда из школы шлюх, Свон, или что?       Так. С Эриком все было ясно, но кто был второй? До меня не сразу дошло, что дело было в Майке и том, как тот вел себя со мной. Во-первых, его утренние попытки обнять не прошли бесследно и новости о них, разумеется, сразу же распространились до ушей Джесс. Её подружка Уэбер не только застала меня с Эриком, но и принимала активное участие в снежном замесе. Во-вторых, он помог мне дойти до медпункта, а в зале паренек просто таращился на меня и открыто проявлял своё внимание. Вот это комбо.       — Все не так, как ты думаешь, Джессика, — осторожно ответила я, а затем сдуру ляпнула: — И у меня есть парень, если тебя это так волнует.       Казалось, теперь Джессика навострила уши для сплетен.       — Да ладно, — скрестив руки на груди, хмыкнула Стэнли. — И как его зовут?       От адреналина, разгоняющего кровь в сердце, я выпалила первое имя, крутящееся в голове:       — Сэм!       Ну я и попала.       — Что-то я не помню у нас Сэмов. Тот ботан, что ли, который сидит у помойки?       Остальная ложь была более лёгкой, автоматической:       — С чего ты взяла, что он вообще отсюда? Он учится в Порт-Анджелесе, в колледже. Думаешь, стала бы я сюда просто так перебираться из Финикса? Этим утром я себя плохо чувствовала и даже ушла после первого урока, эти двое просто пытались мне помочь…       — Не хочу вмешиваться, — звучный голос раздался, будто из пустоты. — Но я стала невольным свидетелем того, как Беллу тошнило добрые полчаса. И, возможно, это не моё дело, но для меня очевидно, что Ньютон любит играть сердцами новеньких и пристаёт к ним сам.       Появление Эдит Каллен ошарашило Джессику не меньше, чем меня, потому она какое-то время просто хлопала большими глазами, не находя слов. Мотивов прикрывать меня у Каллен совсем не было, Стэнли тоже это понимала, потому она умерила свой пыл.              — Да я пошутила! Белла сразу стала такой популярной, — с волнением пригладив волосы, девчонка нервно заулыбалась. — Но многие забывают об осторожности из-за этого. Хотелось просто дать дружеский совет не доверять ему. Майк меняет девушек, как перчатки, а потом они пропадают.       Стэнли убежала, оставляя меня в замешательстве. Или потому что испугалась Эдит? Я взглянула на Каллен, и сейчас та в самом деле выглядела непреступной статуей, внушающей угрозу для всех, кто мог подойти к ней. Её обманчивая хрупкость исчезла; осталась холодная жесткость. И странное дело: еще вчера я бы побоялась стоять рядом, когда она пылала такой злобой, но сейчас она словно источала особую ауру. Это была защита, которая была направлена на меня, отчего сердце слегка подпрыгнуло и закололо. Поглядев вниз, я тут же узнала ботинки. Утонченные и аккуратные, утром они вышагивали под кабинкой. Тут же я вспомнила, что она спасла меня уже трижды за этот день, потому полезла в рюкзак за ручкой.       — Спасибо, — Севшим от волнения голосом сказала я и протянула ей предмет.       Она взяла ручку, немного хмурясь, будто я делала нечто странное.       — Могла бы и не возвращать. У меня их полно, — ответила Эдит, всё же убирая её в сумку.       — Не люблю брать чужое. Но я не только за это благодарю. Так ты подслушивала?       — Как и сказала, невольно. Оба раза.       Кажется, мне пора было сваливать. Повисла долгая, очень неловкая пауза. Эдит слышала, как я потеряла контроль утром, узнала что-то совсем личное. И все-таки красное пятно на ее рубашке, которое попало в поле моего зрения утром, не давало мне покоя.       — У тебя тоже было не всё порядке? — спросила я, наконец. — Я видела кровь на рубашке. Или ты скажешь, что это был кетчуп?       Она отвечала так непринужденно, словно репетировала или повторяла это тысячу раз:       — Носовое кровотечение, именно потому я и оказалась с тобой в дамской комнате в нужное время. Благо, сестра одолжила мне кофту, хотя, от твоих глаз это не укрылось.       Она сделала паузу, почти театрально сложила руки в замок за спиной, а ее ступни скрестились в очень знакомой мне пятой позиции.       — У меня анемия, — Призналась Эдит. — От этого я себя порой неважно чувствую, особенно когда погода так быстро сменяется. Тебе ведь она тоже не по душе?       Первый раз я слышала о таком заболевании, но всё-таки это звучало, как что-то убедительное. Её вопрос заставил меня нахмуриться. Она переводила тему - это значило нежелание говорить о крови, но при том продолжала беседу.       — Наверное, да, — нехотя признала я. — Но я просто еще не привыкла к резкой смене климата. Сама понимаешь, насколько это отличается от Аризоны. Кажется, мне комфортнее в тепле.       — Но ты ведь наверняка знала, куда едешь. Вряд ли тепличный цветок когда-либо привыкнет к Антарктиде. Скорее, он здесь погибнет.       Это звучало почти угрозой, которую я решила проигнорировать.       — Если я и какой-то цветок, то, наверное, кактус, — усмехнулась я. — Эти ребята и с холодом прекрасно справляются. А какой цветок ты?       Я завернулась в парку и натянула капюшон. На фоне элегантной небрежности Каллен, разумеется, мой внешний вид был нелеп: спутанные волосы мышиного цвета, потрепанные джинсы, под курткой — заношенный свитер оттенка то ли еловой иголки, то ли морской волны. Девушка обернула черный шарф вокруг шеи и с улыбкой дала ответ:       — Papáver, мак.