Горизонт Событий

      Теплые пальцы легонько перебирали взлохмаченные пряди, то и дело спускаясь на висок, скользя по впалой щеке к аккуратному носу, неспешно возвращаясь тем же круговым маршрутом к волосам, и Рицу, не до конца проснувшись, довольно заурчал, как пригревшийся на хозяйских коленях кот. Разомкнув веки, он провалился в бездну темно-бирюзовых, довольных такой реакцией глаз и в растерянности вскинул голову, поспешно отстраняясь, но ласкающая рука стала неожиданно твердой, грубо толкая его обратно.       — Ку-у-уда? – протянул еще хриплый, но отнюдь не страдальческий голос.       — Что, выздоровел? – так язвительно, насколько позволяло совсем не располагающее к надменности положение лицом в матрас, процедил Рицу.       — Говорил же, буду как новенький, а ты переживал. Смотрю, ночь напролет у постели просидел. Знал бы, подвинулся – место позволяет.       — Пусти! – Кагеяма вывернулся, поднимаясь было с пола на затекшие от неудобной позы ноги, но его притянули назад, сваливая на кровать. – Да хватит, сказал! Надо температуру проверить.       — Проверяй. – Шо склонился, прижимаясь лбом к переносице Рицу, притираясь, жадно вдыхая ускользающий аромат его кожи. – Ну?       Воздух застрял в горле.       — Вроде… нормально.       — А сейчас будет совсем хорошо.       — Даже не…       Дослушивать никто не собирался. Судзуки больно сжал дернувшиеся плечи, опрокидывая их на подушку, придавливая собой, обрывая фразу порывистым, злым, не терпящим возражений поцелуем. Слабо пискнувший Рицу попытался вырваться, но не сумел, и в отчаянии стукнул наглеца кулаком в грудь. Потом еще раз, уже не так уверенно. Третий удар и вовсе не дошел до цели, перехваченный ладонью Шо, а поцелуй стал глубже, неторопливее, жарче. Тело предательски обмякло, чем не преминули воспользоваться жадные до мелкой дрожи руки, уже забравшиеся под белую майку, медленно продвигаясь вдоль ребер к лопаткам и обратно. Рицу протестующе замычал.       — Тише, тише, – оторвавшись, наконец, от нещадно терзаемых губ, прошептал Шо. – Не сноси мне крышу, я же не смогу остановиться потом.       — Ты и так без этой крыши по жизни, было бы что сносить!       — Обожаю дерзкого Рицу.       — Заткнись!       — Заткни. – Прикрытые глаза лукаво блеснули. – Покажи класс.       — Ты чокнутый, слезь с меня!       — Да ладно, ты же без ума от такого.       — Мне телекинез применить?       — Я сильнее. И тебе об этом прекрасно известно.       — Проверим?       Шо с вызовом усмехнулся, обрушиваясь лавиной, погребая под собой беспомощно извивающегося Рицу, продавливая сопротивление его плотно сжатых губ и сминая их, как виссон. Однако пробив оборону, он сразу же сбавил темп, молниеносно сменяя грубость нежностью, напористость – прошением, а деспотичность – уступчивой, но не менее явной властностью, перед которой пали ниц последние блюстители потерявших всякий смысл принципов. И Рицу пал за ними следом, отвечая против воли, но не против желания, поддаваясь, растворяясь, пьянея от знакомой пряной сладости.       Как же ее не хватало.       — Даже представления не имеешь, чего мне стоит держать себя в руках. – Судзуки не потрудился отстраниться даже на волос, скользя губами вверх-вниз у самого краешка соблазнительно приоткрытого рта при каждом слове.       — По-твоему, это хоть немного похоже на «держать себя в руках»?       — Мы сутки в одной комнате, а я до сих пор не разложил тебя на кровати. Разве не образцовый самоконтроль? Думаешь, легко – знать, чего я себя лишал все это время, и не свихнуться?       — Шо, пожалуйста, – взмолился Рицу, но тот лишь покачал головой.       — Никаких «пожалуйста». Больше я тебя слушать не буду. Хватит. На всю жизнь наслушался.       — Ты только усугубляешь…       — Было бы куда усугублять – ты же мне всю душу вывернул своей придурью. И себе заодно.       — Я «пустой», Шо. – Гримаса муки и безысходности полоснула тупым скальпелем. – И ты не хуже меня понимаешь, чем все закончится рано или поздно.       — Кто сказал?       — Статистика. Холодная, беспристрастная статистика.       — Да пропади она пропадом! – С утробным рыком Судзуки грохнул кулаком по стене так, что стекла задребезжали. – Я! Я! Не безликие респонденты! Я хочу быть с тобой, Рицу!       — А я не хочу! Не хочу потом собираться по анатомическому атласу, когда ты потеряешь голову!       — Что за бре…       — Все теряют. Ты даже контролировать себя не сможешь, когда встретишь «своего». Видел, как это происходит? Я – да: есть человек – нет человека.       — Какое…       — И это правильно. Это естественно. Вы же связаны на совершенно другом уровне, который в принципе недостижим для таких ущербных, как я.       — Ты не…       — Ущербный, – мотнул головой Кагеяма. – И ты обязательно когда-нибудь это поймешь. А я не хочу видеть, как осознание меняет твой взгляд.       — То есть так, да? – не разжимая зубов, протянул Шо с опасно низкой интонацией. – На опережение решил пойти? Не можешь отразить удар – бей первым?       — Сам же потом спасибо скажешь, когда…       — Когда ЧТО?!       Рицу вздрогнул, теряя дар речи. Невменяемые глаза в исступлении дымились, брови сошлись на переносице, вибрация в легких пробивалась рокочущим хрипом – в таком бешенстве Судзуки он еще не видел никогда.       — Сам слышишь, что несешь вообще? Думаешь, прикроешь трусость благородными словами? Не со мной. Кому-нибудь другому вешай, я-то тебя знаю. Ты сам себя не знаешь, как я тебя знаю. Меня не проведешь.       У Шо зуб на зуб не попадал от клокочущего гнева: точь-в-точь разъяренный дракон – того и гляди целый район в пепел обратит.       — Испугался, что я подобрался к тебе слишком близко, и дал деру?       — Я не…       — Боишься, что наиграюсь и брошу? Что убегу за своим «меченым» прямо из магазина, оставив тебя с пакетами? Что разверну и отправлю на все четыре стороны без объяснений, как ты сам это сделал? Так скажи мне в лицо, трус! Скажи! Это! Мне! В лицо! И не надо приплетать сюда ни метки, ни тупую статистику, составленную не пойми кем и не понятно для кого! Скажи! Верни мне того смелого Рицу, которого я люблю! Скажи!       Кагеяма жалобно всхлипнул. Его запястья стиснули слишком сильно – казалось, кости сейчас затрещат и рассыплются мелким крошевом, но одичалые глаза напротив были непоколебимы. Они ждали, с нескрываемой тревогой выискивая в изученных до миллиметра чертах приговор.       До чего ты его довел, кретин.       — Я… боюсь.       Шо сжал челюсти так, что желваки побелели.       — Я боюсь. Я настолько боюсь, что не могу спать без кошмаров. И ты – самый страшный из них.       — Другое дело. – Судзуки облегченно выдохнул, падая на грудь Рицу, не глядя растирая его онемевшие кисти, но уже через пару секунд он приподнял голову, выманивая долгий, нетребовательный, но от этого еще более парализующий поцелуй. – Не бойся. Я вышибу из тебя эту дурь. И кошмары. И цифры с графиками. И все, чем забита твоя заумная голова.       — Ты же себя погубишь. И соулмейта своего.       — Да плевать. ТЫ мой соулмейт, ничего не знаю.       — Я бракованный.       — Ты свободный. И ты выбрал меня. Не потому что кто-то нарисовал мое имя у тебя под меткой. Не потому что гормоны после «пробуждения» прополоскали мозги. А потому что захотел. Сам. Ты ведь тоже без меня не можешь, признай.       — Шо…       — А я не могу без тебя. И не буду, ясно? Больше я тебя не отпущу.       — Больной.       — Не то слово.       Рицу сцепил руки за рыжим затылком, опрокидывая Судзуки на себя, впиваясь ногтями в кожу, целуя голодно, сумбурно, как в горячем бреду, и тот с восторгом откликнулся. Жаркая волна утопила обоих, путая волосы, пальцы, дыхание. От нее не было спасения, да и кому оно сдалось сейчас?       — Как я скучал по тебе, Рицу, – выпалил Шо, беспорядочно осыпая легкими поцелуями пламенеющее лицо. – Как же я скучал. Думал, реально спячу. Мать решила, я на наркоту подсел. Почти угадала так-то.       — Дурак. – Кагеяма щелкнул пальцем по влажному лбу.       — Не того парня прозвали ядом в белой майке. – Кончик носа зарылся в черных волосах у виска. – Для тебя не существует антидота. Или у меня его непереносимость.       — Да замолчи ты уже. – Рицу крутанулся, меняясь с Шо местами, усаживаясь сверху и тут же сваливаясь на него без сил, едва почувствовав спиной давление нетерпеливых рук – позвоночник будто превратился в желе, не способный выдержать даже легкое касание.       — Ты мне все вернешь. Каждую минуту, что я провел в этом аду из-за тебя. И с процентами. Теперь-то тебе не отвертеться.       — Погоди.       — Нет.       — Погоди, говорю. Тебя опять лихорадит.       — Это все ты.       — Это все вирус, балда. Сказал же, таблетки выпить. Будто я не знаю симптомы простуды.       — Ри-и-ицу-у-у! – прорычал Судзуки, хватая выскальзывающие из его ловушки предплечья. – Ты смерти моей хочешь?       — Успеешь. – Кагеяма спрыгнул с возбужденного Шо, одергивая задранную майку. – Вот как вылечишься, поговорим.       — Тебе конец, понял?       — Понял. А сейчас лежи, я приготовлю что-нибудь легкое.       — Да не нужна мне еда! – заныл Шо. – Вернись!       — Только когда поешь.       — А потом…       — Нет.       Судзуки с разочарованным стоном откинулся на подушку, закрывая глаза.       — Манипулятор.       — Как скажешь.       — Садист.       — Как скажешь.       — Дай ручку.       — Зачем? – удивился Кагеяма.       — Черную.       — Что опять задумал?       — Давай уже.       Любопытство взяло верх. Заинтригованный Рицу покопался на столе, выискивая среди тетрадей и карандашей хоть что-нибудь с темными чернилами. Вытряхнув подставку для канцтоваров, он выбрал самое приличное, что было, и с интересом подошел к Судзуки, а тот перехватил еще красное запястье и дернул на себя, утаскивая жертву обратно в постель.       — Шо!       — Да тихо ты, не рыпайся. – Задрав майку, парень толкнул вскинувшегося Рицу на простыню и, удерживая его одной рукой, зубами сорвал колпачок, приставив кончик стержня к животу справа, немного выше подвздошной кости.       — Эй!       — Смажешь же, не шевелись.       — Что ты делаешь?       — В собственность оформляю, «меченый» мой.       — Чего?.. Ах-ха… пере… ха… стань, ще… ха… котно!       — Во-от. – Склонив голову на бок, Судзуки удовлетворенно кивнул. – Как всегда здесь была. Нравится?       Кагеяма опустил взгляд. И обомлел, уставившись на выведенное неровной рукой «Судзуки Шо» у себя на коже. Точно в том месте, где у этого непоседливого монстра была его собственная метка.       — Ты…       — Ну что, легче стало, параноик? Твоя очередь. – Судзуки стянул футболку и вложил ручку в ладонь заторможенного Рицу. – Пиши, соулмейт. Прямо в кружочке, не промахнешься.       — Шо…       — Пиши, пиши.       — Ты и правда чокнутый! Тебе же больно будет!       — Ерунда.       — Что я, не знаю? Если прикасается не «свой», это все равно как…       — Ты считаешь, после всего, через что я прошел, это способно меня напугать? – Смотреть в глубокие, проницательные глаза стало до ужаса тяжело. – Тогда заткнись и пиши!       Губы Рицу задрожали. Осторожно, боясь случайно дотронуться до белеющей окружности на плоском животе, он поднес ручку к метке, и Шо, картинно возведя глаза к потолку, хлопнул по несмело замершей кисти, прижимая ее к себе.       — Что ты трясешься, как девчонка. Сказал, не больно.       Конечно же, он врал. Ощущения могли быть разными: на сайтах в тематических обсуждениях писали всякое, даже опросы устраивали, в которых с большим отрывом побеждали «иглы под ногтями», «сигаретные бычки за ухом» и прочие красноречивые метафоры. Преувеличивали, конечно, но болезненность «чужих» поглаживаний являлась неоспоримым фактом. Интенсивность варьировалась от «неприятно» до «убейте меня». Однако ни один мускул не дрогнул на сосредоточенно наблюдающем за нехитрыми движениями стерженька лице. Как только последний иероглиф был завершен, Судзуки притянул трепещущего Рицу за шею, укладывая его себе на плечо.       — Вот и все. Теперь ты официально «мой». А я – «твой». И попробуй еще хоть раз заикнуться на эту тему – продублирую метки канцелярским ножом. Доходчиво объяснил?       Кагеяма не ответил, цепляясь за Шо, как утопающий – за соломинку.       — Потом татуировками набьем, – тихо проворковал Судзуки. – У меня здесь мастер знакомый есть – документы не спросит, вопросы не задаст. Любой твой каприз, только не сходи с ума. Обоих же в могилу сведешь.       — Прости.       — Реально, завязывал бы ты со своими социальными драмами. Никак с их подачи все и началось. Ну не могла тебе, самому адекватному из нашей компании, прийти в голову такая идиотская затея без посторонней помощи. Это же надо было запороть целый год по из пальца высосанному поводу. И хоть бы объяснил тогда нормально – я бы тебе сразу мозги вправил.       — Прости.       — Ну все, перестань. А то я себя абьюзером чувствую.       — Прости.       — Перестань, сказал!       — Ты не понял, я про…       — Да все я понял. – Судзуки бережно провел ладонями по лопаткам Рицу, и тот зажмурился, прижимаясь еще теснее к его груди. – Никаких выкрутасов больше, договорились?       — Я считал…       — Ты слишком много считаешь, достал уже.       — Неужели ты не испытываешь… не уверен, что правильно могу это описать. – Кагеяма подался чуть назад, заглядывая в настороженные глаза. – Ну, там, томление.       — Я тебе что, школьница?       — По соулмейту, дурак.       — А, по тебе – другой вопрос. – Шо с бесстыдной улыбкой скользнул руками вниз по спине Рицу и, крепко схватив его за ягодицы, вплотную притянул к себе. – Что, разве не чувствуешь? Я вот твое «томление» очень даже чувствую.       — Ты вообще хоть о чем-нибудь можешь думать, кроме…       — Нет. – Шо бесцеремонно проник языком в рот смущенного Рицу, целуя запойно, безудержно, так что в глазах потемнело. – Я с тобой вообще думать не способен. И черта с два ты у меня с места сдвинешься, пока не придешь к тому же.       — Да я уже… – Рицу не успел продохнуть. – И так… ничего не… сообра… Да дай мне закон…       Но ему не дали. А через пару минут он и сам забыл, что хотел сказать, потерявшись среди дурманящих прикосновений без надежды выбраться. И малейшего желания выбираться.