Инстинкт

В чёрной чашке дымился кофе с одной ложкой сахара. Калистратов сидел за столом гостиничного номера перед включённым ноутбуком и просматривал материалы, которые пять минут назад ему скинул Брынский. Вернувшись в гостиницу после своей поездки к матери Кондратьева и следователю, майор сразу же позвонил в Петербург и попросил новоиспечённого коллегу найти ему информацию о школе и политехническом институте, в которых учился Юрий. Спустя какое-то время он получил письмо, в котором содержались нужные данные, пусть и в сжатом варианте — для собрания развёрнутых необходимо потратить куда больше часа. Но пока что Артёму и этого было достаточно. Он намеревался посетить учебные заведения Кондратьева. Пусть его друзей уже не было в городе, кто сказал, что у него не было никаких других связей? Смартфон запиликал, оповещая о сообщении. Калистратов с трудом отвёл взгляд от монитора и взял трубку. Писал Руслан. «Привет. Ты уже долетел?». Артём сделал глоток кофе и напечатал ответ: «Да, недавно. Ты в порядке?». Ожидая ответное сообщение, Калистратов взял листок, ручку и выписал адрес школы и института, а также номера класса и группы, в которых обучался Кондратьев. «Всё нормально, не волнуйся, но я хочу тебя видеть. Успел соскучиться». Артём прочитал смс и ощутил, как теплеет на сердце. «Скоро увидимся)». «Сколько ты там ещё проторчишь?». «Пока не знаю, но не думаю, что больше недели». «Я позвоню тебе позже, ладно? Пока на работе». «Буду ждать». Калистратов медленно отложил телефон и встал из-за стола. Разминая шею, он подошёл к окну. Небо хмурилось, но краткосрочный дождь уже прошёл. Ветер гнул деревья к земле, одаривая Артёма гнетущими и тревожными ощущениями. Они познакомились с Разумовским в спортивном баре, куда Виктор буквально затащил друга. Павлов, как обычно, перебрал, и спустя три часа Калистратов вместе с Русланом волокли его до дома, а он пьяно голосил: «Шумят ветра по подворотням и дворам… Всё не впервой, чё-то там… Оберегать на здешних улицах покой… Прорвёмся, опера!». Это была его любимая песня. Вспомнив об этом, Артём слегка улыбнулся. Нет, он не должен позволить прошлому завладеть собой, не должен позволить ему отобрать Разумовского. То, что было с Олегом — это прошлое. Прекрасное, волнительное, немного саднящее, но п-р-о-ш-л-о-е. А его, как известно, лучше оставить в покое. Калистратов отошёл от окна, вернулся к столу и сделал ещё один глоток кофе. Ему не нравилось думать о Монахове, потому что эти мысли вызывали в нём слишком сильную бурю эмоций. Нельзя так волноваться о том, что прошло. Главное — это то, что есть сейчас. А сейчас рядом с ним не Олег, а Руслан, и он не просрёт эти отношения, нет, ни за что. Успокаивая себя подобными размышлениями, Артём взял со стола листок с теми сами сомнительными стихами, который он нашёл у матери Юрия. Сев на край кровати, майор вчитался в написанное: «Со всех дворов зовём гостей. Чем больше нас, тем веселей. Что у нас тут приключилось, Вы узнаете сейчас… Сосна в лиану превратилась И позвали джунгли нас. Есть крокодил тут, Как ни странно. Есть кенгуру, есть обезьяна. Других зверей немало тут». И дальше шли подобные рифмы, все строки были посвящены джунглям. Калистратов не понимал, чем ему может помочь эта писанина, но что-то подсказывало, что может. Это «что-то» называлось, естественно, интуицией. Когда они с Монаховым ещё были вместе и тот работал в прокуратуре, Олег частенько рассказывал какие-то сугубо профессиональные вещи. — Испокон веков философы противопоставляли интуицию логике, считая, что одно — это полярная противоположность второму, что они никогда не могут существовать вместе. Но люди искусства опровергали это суждение, отмечая, что именно в творчестве интуиция равносильна логическому мышлению, — сказал как-то Олег, с хитринкой улыбаясь Артёму. Они сидели в залитой утренним солнечным светом кухне Монахова, полуголые, с чашками кофе. После бурной ночи любви Калистратов выглядел совсем размякшим, чуть осоловевшим, но крайне довольным. Впоследствии Артём избегал даже того, чтобы проезжать по той части Дрезденской улицы, в которой находился дом Олега. Ночами майор постыдно рыдал в подушку, кусал её и почти раздирал зубами, запрещая себе думать, вспоминать, но тщетно. Думал и вспоминал. Но ни разу не позвонил и не сказал жалостливо: «Вернись ко мне, я не могу без тебя». Хотя очень хотел. Монахов был блестящим следователем. И Артём только сейчас подумал: «Почему он пришёл в полицию?». Ведь прокуратура, грубо говоря, являлась более важным, солидным органом, нежели полиция. Неужели всё дело в его дружбе с Леонидычем? Калистратов медленно лёг на спину, глядя в потолок. Они с Олегом познакомились семь лет назад, в июне, в субботу, когда шёл дождь. Артём был приставлен к следователю Монахову помощником от полиции, они расследовали двойное убийство композитора и его сына. Майор никогда не забудет тот хлёсткий, как удар кнута, взгляд карих глаз, когда они с мужчиной впервые прикоснулись друг к другу, пожимая руки. Всё закрутилось достаточно быстро. Как-то неожиданно, сидя в машине, они вдруг потянулись друг к другу, их губы встретились, и слияние в поцелуе получилось томным и страстным. Олег покусывал его губы, оставив на них кровавые ранки. Монахов был страшным собственником и ревность делала его ещё более ядовитым, чем обычно. Калистратов не раз ощутил на себе её кислотность, но именно эта ревность была доказательством того, что он очень нужен Олегу… Артём сглотнул и резко сел. Взяв лист со стихами, он силой воли заставил себя переключиться на эти строки. Внизу была написана дата: «1989». Получается, Кондратьев писал это незадолго до убийства. Зов джунглей, джунгли, джунгли зовут… Что это значит? И значит ли что-нибудь? И вдруг в сознании всплыла мысль: «А ведь была такая программа». Калистратов резко встал и натянул кожанку. Да, действительно, в конце восьмидесятых транслировалась детская и юношеская передача «Зов джунглей», в которой молодые таланты могли заявить о себе. Что, если всё это как-то связано? Именно с этими мыслями Артём вышел из гостиницы и, поймав такси, поехал в школу, в которой некогда учился Юра Кондратьев. Как выяснилось, его классная учительница Мастеркова Нина Дмитриевна ещё преподавала. Майору пришлось подождать сорок минут, поскольку он приехал к самому началу урока. Он прохаживался по пустому школьному коридору, рассматривая плакаты и огромные окна. Снова моросил дождь. Небо становилось всё чернее. И когда, подгоняемые звонком, ученики 10 «В» шумно вывалились из кабинета, смеясь, толкаясь и что-то бурно обсуждая, Артём вошёл в класс. Седовласая женщина с тугим пучком на голове, в очках и бородавкой на подбородке, складывала тетради в видавший виды кожаный портфель. — Добрый день, — сказал Калистратов и показал удостоверение, представился, объяснил цель своего визита. Нина Дмитриевна поправила очки и чуть улыбнулась: — Юра? Хороший был мальчик, покладистый. У меня о нём остались только тёплые воспоминания. — Каким он был подростком? Что любил? — чтобы не стеснять педагога, Калистратов сел за первую парту. — Он пробовал себя в поэзии. Стихи были сырыми, но факт того, что он пытался мыслить в стихах, говорил о нём очень много, — сказала женщина, закрывая портфель. — Больше никаких особых талантов он не проявлял. — У него были друзья? Влюблённости? — С кем Юра дружил, я сейчас не вспомню — прошло больше тридцати лет. А вот влюблённость была, это была странная история, поэтому и запомнилась. Извините, мне нужно закрыть класс. Идёмте, я вам по дороге расскажу. Они встали и вышли из кабинета. Прозвенел звонок, означающий начало следующего урока. Нина Дмитриевна шла неспешно, в одной руке сжимая ключ, в другой портфель. — Была у нас в классе девочка… Зиягул Осмонова. Такое вот редкое имя было. Она была киргизской. Тихая, очень скромная… Перешла к нам после седьмого класса и тут же стала, что называется, изгоем. Ребята на неё не смотрели, девочки иногда задирали, но по большей части тоже не обращали внимания. Они спустились на первый этаж и подошли к гардеробу. — Курточку-то надо было снять, мужчина, — сварливо сказала толстая гардеробщица с ярко-алой помадой на губах. Артём ничего не ответил. Женщина взяла бирку Нины Дмитриевны и вскоре вручила ей тонкое коричневое пальто. — Спасибо, Женя, — любезно произнесла учительница. — Доброго здоровьица. — В общем, никто долго не замечал Зиягул, с ней не дружили, а ведь она была очень способной девочкой. Мне было её жаль. И однажды, перед началом урока, я застала Кондратьева вместе с ней в углу коридора, они обнимались и целовались. Что ж, молодость. Если бы это была не Зиягул, я бы непременно сделала замечание, а так… решила не портить девочке жизнь, может, это её шанс. Они вышли на улицу и пошли под моросящим дождём. Мастеркова надела серый берет. — На следующий день они сидели за одной партой. Вот так. Встречались до самого выпускного, а на выпускной Зиягул не пришла — заболела. Что было после — как знать. Но я видела Зиягул в городе, она всегда была очень грустна и подавлена, словно… призрака увидела. Бледная, печальная. А потом она исчезла. Может, уехала куда-то. — А вы не знаете, где она жила? — Вятская улица, девятый дом. Номер квартиры не подскажу — не помню. — Спасибо за то, что уделили мне время, — Артём остановился и чуть улыбнулся женщине. — Надеюсь, это поможет в вашем расследовании, — кивнула Нина Дмитриевна и пошла прочь. Майор проводил её взглядом, достал смартфон и открыл Гугл-карты. Изучив свои будущие маршруты, он понял, что сперва лучше наведаться на Вятскую, она была куда ближе, чем институт. Сверяясь с картой, Калистратов прошёл два квартала, свернул направо и оказался в тихом дворе. Справа от него находился старый трёхэтажный дом, на котором висела табличка «Улица Вятская, дом 9». На лавочке у подъезда сидела древняя старушка и наблюдала за двумя голубями, важно вышагивающими на крыльце. — Добрый день, — сказал Калистратов, подходя к гражданке. — Здравствуй, сынок, — ответила та, с интересом посмотрев на Артёма. Майор показал удостоверение и представился. — И чего это нашим домом милиция-то заинтересовалась? — ухмыльнулась бабушка. — Значит, вы проживаете в этом подъезде? — Ну да, уж пятьдесят лет как! А чего? — Мне нужно знать, в какой квартире жила или живёт Зиягул Осмонова. Помните такую? — А как же, — старушка как-то странно фыркнула. — Только нету её тут, милок, давно нету. — Уехала куда-то? — Давно, году в девяностом. Очень давно. — А её родные? — У неё только мать была, да та умерла, ну Осмонова вскоре и пропала. Видимо, уехала, а квартиру продала, потому что там стала жить Галина с дочерью, а потом и их сменили двое мужчин, грузины. Сейчас там студенты, шумная парочка, Вероника и Рустам. Квартира-то прямо над моей. Артём потёр подбородок, поднимая взгляд на окна. Стало быть, близких у первой любви Кондратьева не осталось. Жаль. — А чего она натворила-то? Уже столько лет о ней ничего не было слышно… — недовольно пробубнила старушка. — Был у неё молодой человек Юра Кондратьев. Может, видели его? — Нет, не видала. Она всегда одна была, по стенке пробиралась, будто боялась чего-то. — Дурная она была. Бешеная, — раздался резкий голос. К подъезду подошла дородная женщина лет пятидесяти. На ней был вишнёвый плащ и чёрные полусапоги. Русые волосы, убранные в хвост, теребил ветер. — Вы были с ней знакомы? — уточнил Артём. — А то. Я её соседка, — жуя жвачку, ухмыльнулась женщина. — Ночами она так выла, что мне приходилось стучать в стену и по батареям. Мать у неё тоже с приветом была — они ни с кем не общались, ходили всё время пришибленные, напуганные. Ужас какой-то. Моя тётка была уверена, что они колдуют, порчу наводят. — Говорили, что мать её… как звали-то? А, Тамар? Я забыла, — старушка защёлкала пальцами, жмурясь. — Ляззат её звали, — ухмыльнулась Тамара. — Точно! Так вот, говорили, что она сама себя убила. Так-то молодая была, с чего ей помирать? — Ой, я не удивлюсь, — соседка махнула рукой, скорчив гримасу. — Таких в дурдоме содержать надо, а они по улицам расхаживают, а потом мы смотрим в новостях, что появился очередной маньяк! — Не знаете, куда Зиягул могла уехать? — Понятия не имею, — отчеканила Тамара, смерив Артёма убийственным взглядом. — С какой целью интересуетесь? Натворила чего-то юродивая? — Она получила наследство, ищу для того, чтобы гражданка Осмонова могла вступить в права, — ответил Калистатов и тут же добавил: — Спасибо за помощь. Всего доброго. Уже уходя, он слышал взволнованные голоса: — Ольга Ивановна, вы слышали? Наследство? У этой? Откуда? — Может, у этой… матери… ну как её? — Ляззат! — Ага, ну вот… Может, у этой Лизки-то была родня, мы-то откуда знаем? Она же сюда переехала, когда её девка в школу уже ходила… Политехнический институт представлял собой трёхэтажное длинное серое здание, больше походящее на административный корпус какого-то советского санатория. Чтобы получить информацию о кураторе группы, в которой учился Кондратьев, Артёму пришлось оббегать восемь кабинетов и подождать два часа. Когда, наконец, его пригласили в небольшой душный кабинет, на двери которого висела табличка: «Кафедра «Теплотехника и гидравлика», за окнами, на которых блестели влажные капли, было совсем темно. — Здрасьте, — сказал сидящий за столом усатый мужчина лет шестидесяти. — Мне сообщили, что вы из полиции и интересуетесь Юрием Кондратьевым. Присаживайтесь. — Здравствуйте. Да, всё так, — Артём сел на стул, стоящий перед рабочим столом. — Меня зовут Евгений Петрович Сысоев, я был куратором группы, в которой учился интересующий вас юноша, — мужчина говорил не столько сухо, сколько устало. — Можете задать мне интересующие вас вопросы. — Мне бы хотелось узнать, с кем особенно тесно дружил Кондратьев? — Ох, сложный вопрос, — чуть нахмурившись, Сысоев снял очки и задумчиво покрутил их в руке. — Я вёл в их группе всего один предмет, но, насколько помню, он дружил с Брагиным. Боря Брагин… они сидели вместе. — Кто-то ещё? — Вряд ли смогу выделить кого-то ещё. — Он хорошо учился? — Среднячок, я бы сказал. Не без способностей юноша был. — Хобби, увлечения? Участвовал в каких-то институтских кружках? Сысоев вернул очки на место и посмотрел прямо в глаза майора, явно погружаясь в воспоминания. Его пышные усы слегка шевелились. — Так-так… он хотел участвовать в какой-то молодёжной программе на телевидении, писал рассказ на конкурс… — А не стихи? — тут же напрягся Калистратов. — Точно, стихи. — «Зов джунглей»? — Ага, — чуть улыбнулся Сысоев. — Сам бы не вспомнил, а вот вы сказали, и в памяти всплыло. Точно, он говорил, что будет участвовать в конкурсе в эту программу. Господи, как давно это было! — Тридцать лет назад. — Кошмар. Как быстро летит время… Смартфон Артёма зазвонил. Тот вытащил его из кармана: — Извините. Звонил Олег. Мужчина со злорадством сбросил звонок и взглянул на Евгения Петровича: — Можете предоставить мне адрес Брагина?

***

Выйдя из института, Артём решил пройтись пешком. Боря Брагин жил неподалёку, в пяти минутах ходьбы. Снова раздался звонок. И опять звонил Монахов. На этот раз майор ответил. — Алло? — Привет. Ну как ты там? — Рою, рою, пока ничего конкретного, — как можно равнодушнее ответил Артём. — А у тебя есть новости? — Смог найти информацию о секте Ваала. Засекреченная информация от федералов, так что не по телефону, — голос Олега звучал как-то странно. Или Калистратову просто показалось? Они молчали, прижимая трубку к уху. И это молчание было гораздо красноречивее, чем тысячи слов. Артём остановился, задохнувшись от неожиданности — перед ним расстелилось синее зеркало Амура. Было тихо. Под ногами хлюпала влажная жёлтая листва. Мужчина смотрел на дальние огни кораблей, ощущая сладковатый прохладный ветер, несущийся с дамб. Повернувшись назад, он увидел вдалеке мрачные горбы гор. Небо было синим и чёрным, низким. Комсомольск-на-Амуре разительно отличался от Петербурга. Тихий, кроткий, с широкими улицами и в основном невысокими старыми домами сталинской эпохи, он словно застрял в советским прошлом, в его тягучей неспешности и встревоженном молчании. Или это было молчание не города, а их с Олегом? — Амур красивый, — вдруг сказал майор. — Хотел бы я быть сейчас там, рядом. Сердце у Калистратова ёкнуло и он сбросил звонок. Убрав смартфон в карман кожанки, мужчина продолжил путь, запрещая себе думать о Монахове. В рот попал сладкий вкус влажных листьев, будто он их проглотил. Пришлось зажмуриться. Ах, до чего же жгло сердце!

***

— Нет Бори, давно уже. Умер он, — сказала пожилая женщина с хмурым взглядом. Пропускать Артёма в квартиру она не стала — время было позднее. — От чего? — В тюрьме убил сокамерник. — А за что вашего сына посадили? — Из милиции и ничего не знаете? — насмешливо спросила Инна Леонидовна. — Убил он кого-то, урод такой. — Ваш сын дружил с Юрой Кондратьевым. Помните такого? — глухо отозвался Калистратов. — Ещё бы. Они вместе ездили к нам на дачу, строить пытались туалет, да ничего у них не вышло. Артём промолчал. — Взяли лопаты, сказали, что поедут на дачу, суки такие. Я сказала, что с ними поеду, вдруг они мне грядки попортят. Но запретили. Я, дура, послушалась их тогда. Ничё не построили, зато срач развели. Копали, копали, да ничего не сделали! — лицо Брагиной покраснело от злости. — А где находится ваша дача? — вдруг насторожился Артём. — Вам-то она на кой? — пробасила женщина. — В интересах следствия. Та помолчала, а потом отчеканила: — Заброшен дом уже давно. Лавинный дачный посёлок, близ города. Участок пятый. Довольны? И хватит ко мне ходить. Я от выродка своего открестилась, когда он убил человека. Я его, падлу, такому не учила! — рявкнула Инна Леонидовна. — Мне жена убитого столько крови попортила, мол, как я такого родила? Да лучше б не рожала! — До свидания. Артём уже спускался по лестнице, когда Брагина крикнула: — И Юрку за дело убили, уверена! Тоже, поди, таким же паразитом оказался, как Борька! И дверь с грохотом захлопнулась. Вернувшись в гостиницу, Калистратов заказал ужин в номер и позвонил Разумовскому. — Я как раз хотел тебе звонить, — сказал Руслан. — Ты как? — Скучаю, конечно! А ты? — рассмеялся мужчина. — И я, — улыбнулся Артём. — У тебя сейчас почти десять, да? — Почти одиннадцать. — А я пришёл с работы, поспал. Ненавижу ночные смены. Сейчас варю пельмени. Что у тебя на ужин? — Рис, рыбные котлеты и расстегай с курицей, — ответил Калистратов, глядя на поднос с едой, стоящий перед ним на столе. — Звучит намного аппетитнее, чем мои покупные пельмени. — Прилетай, я тебе такой же ужин закажу, — ухмыльнулся майор. — Всё, уже выхожу из квартиры! — Отлично, — хохотнул Артём. — А если серьёзно, то, когда ты вернёшься, я часов пять не выпущу тебя из спальни! — Договорились, буду ждать этого чуда! Они ещё немного поболтали и Калистратов, отложив трубку, принялся за еду. «Надо рассказать ему всё о Монахове», — решительно подумал он, ощущая внутренний протест против этого.

***

Земля была рыхлой, поэтому поддавалась очень хорошо. Дождя не было, но погода хмурилась. Истекая потом и вытирая его со лба, Артём продолжал копать, ведь интуиция говорила, что это обязательно нужно сделать. Приехав в полузаброшенный дачный посёлок, мужчина без труда отыскал бывший участок Брагиных и увидел деревянные штыри, которые явно остались от попытки что-то построить (или от имитации). Артём останавливался, делал перерыв и снова копал, копал, копал, ощущая, как болят мышцы во всём теле. И вдруг лопата ударилась обо что-то твёрдое. Калистратов сел на корточки и принялся убирать землю с гладкой поверхности, которая оказалась крышкой коробки. Майор быстро подкопал с двух сторон от неё и достал находку. Железная коробка имела небольшой вес и, судя по всему, не содержала внутри золотых слитков. А содержала видеокассеты — это Калистратов узнал, сняв крышку. Приехав в город, он зашёл в магазин комиссионной техники и купил старый видеомагнитофон. В гостиничном номере Артём оказался в пятом часу вечера. Наплевав на свой вид, на руки, перепачканные землёй, он включил магнитофон и принялся рассматривать кассеты. На одной было написано «Зов джунглей». Калистратов вытащил её из подкассетника и вставил, нажал на «Плей». На экране появилась серая рябь, а затем лицо Юры Кондратьева. За его спиной виднелся тёмный лес, снимали в сумерках, звук был шуршащим, камера подрагивала, внизу справа значилась дата: «12. 09. 1986». — Меня хорошо видно? — ухмыльнулся парень, затягиваясь. — Да, норм, — раздался хрипловатый голос оператора. — Смотри, кто это у нас? Камера обратилась к черноволосой девушке с киргизским разрезом глаз. Она скромно улыбалась, обняв себя за плечи. На ней была бледно-голубая джинсовая куртка. — Как тебя зовут, красавица? — спросил Юра, смеясь. — Ой, не надо… — тихо ответила та, стараясь укрыться от камеры. — Не отстанем, пока не назовёшь своё имя! — Зиягул, — смущённо рассмеялась девушка и закрыла лицо ладонью. Потом камера затряслась, голоса стихи, и снова появилась рябь. Пару мгновений ничего не происходило, а потом на экране появился тот же вечерний лес. Движение, вспышка… То, что увидел Калистратов в следующую, заставило его похолодеть и буквально пригвоздило к креслу. — Нет, — прошептал он.