Инстинкт

Дыхание окончательно исчезло в то мгновение, когда поцелуй разорвался. Артём тут же, словно получив пощёчину, шарахнулся в сторону. Серо-голубые глаза с ужасом смотрели на Монахова. Майор был готов снова впиться в губы бывшего возлюбленного, чтобы задохнуться в сладком экстазе. Калистратову хотелось этого так по-животному сильно, что он воскликнул: — Какого чёрта? Что ты делаешь?.. Олег молча смотрел на Артёма. Подняв руку, он мягко потёр пальцами свои чуть блестящие губы. Перстень блеснул, словно подмигнул. — Ты… ты… как ты мог?! — повышая голос, выпалил майор, задыхаясь. И сам услышал, насколько фальшиво его возмущение. Монахов был слишком умным человеком, а ещё он чрезвычайно хорошо знал Артёма, чтобы не уловить страстную интонацию, в которой скрывались оставшиеся чувства, что вдруг ожили и стали качать права. — Он, наверное, больше не придёт, — сказал полковник и посмотрел на дверь, а затем перевёл поблёскивающий карий взгляд на лицо Калистратова. — Ты это специально, да? — поджимая губы, как можно недовольнее спросил Артём, стараясь придать голосу тяжёлую и обвинительную интонацию. — А если бы я взял тебя прямо здесь, в коридоре? То как бы выглядело «не случайно»? Прости, что упал на тебя и вставил в тебя член? Это вышло само! — спросил Монахов, чуть улыбаясь. В спокойном и мягком голосе возникли саркастичные нотки. Как же Артём любил эту интонацию… — Я кое-что нарыл по делу, — добавил полковник и прошёл в глубь квартиры. — Вижу, ты сделал ремонт… Я скучал по твоей обители. «А я не скучал? Да я… я…», — мысленно захлебнулся Калистратов, шагая следом за мужчиной. Когда они целовались, голая грудь Артёма прижималась к кожаной куртке Монахова. И эти ощущения дополняли сладость поцелуя, заставляя торс покрываться мурашками. Майор смотрел на макушку Олега и думал, что с удовольствием повторил бы то, что они только что делали. С радостью бы снова потёрся грудью о грубоватую куртку полковника. Чёрт… Как же он соскучился! Самое страшное всегда происходило после пробуждения. Считается, что наивысшее горе человек ощущает, укладываясь в постель и гася свет. За окном свистит ветер, неуютно мигает уличный фонарь. Темно. Пусто. И на сознание обрушивается рой мыслей, воспоминаний, сомнений. Человек остаётся один на один с собой. И тогда отчаяние обрушивается на него со всей своей феноменальной силой. Но у Калистратова было иначе. Вечерами, конечно, накатывала страшная тоска, но в то тяжёлое время Артём специально брал как можно больше работы, чтобы засыпать в ту же секунду, как голова коснётся подушки. В ту же не получалось. Он успевал испытать страшную боль и бесконечное одиночество, но утром… О, утром было гораздо, несравнимо хуже. За ночь сознание и психика отдыхали. И стоило Артёму открыть глаза, вынырнуть из чудесного мира сновидений, как он сразу же, с места в карьер, сталкивался с реальностью, а она была ужасна, она была уродлива. Место рядом пустовало. И от подушки больше не пахло одеколоном «Armaf Club De Nuit Intense», которым пользовался Олег. Калистратов знал, что поднявшись и пройдя на кухню, он не увидит там Монахова, который всегда вставал раньше и к моменту пробуждения любовника был свеж и бодр. Понимание, что всё действительно закончилось, что нельзя зажмуриться, очень сильно пожелать того, чтобы оказаться в прошлом, а затем оказаться в нём — точнее, можно, но это ничего не даст — уничтожало. Всё закончилось. И с этой дикостью надо жить. Жить, к слову, паршиво. Моральная боль полностью завладела и телом Артёма. Обычное дело — психические заболевания повлекли за собой соматику. Он часто ощущал слабость и головные боли, начали ныть мышцы плеч и шеи. Калистратов не жил в полном смысле этого слова, он функционировал. А Олег всегда оставался рядом. Мужчина думал о нём, просыпаясь, думал о нём днём, в течение рабоче дня, думал, отходя ко сну. Он знал по памяти номер Монахова, и это всё усложняло. Простым удалением заветных цифр из телефона было не обойтись. Артём, бывало, в голос рыдал, пинал мебель, разбивал костяшки в кровь, дубася стены, лишь бы не сорваться и не позвонить Олегу. Ему это удавалось, но какой ценой. Когда антидепрессант вывел мужчину в ремиссию и острая боль притупилась, Калистратов всё равно думал о Монахове. Он стал ловить себя на том, что часто задумывается: «А что бы сказал на это Олег?», «Как бы он поступил на моём месте?» и так далее. Иногда, возвращаясь домой, он забывал, что Монахов больше не встретит его, и заходить в пустую квартиру было дико. Порой, забывая обо всём случившемся, он думал: «Надо позвонить Олегу», а потом одёргивал себя. Так что Монахов в полном смысле никогда не покидал Артёма. У Калистратова слегка подкашивались ноги, когда он смотрел на любовника. Тот был словно кофе с добавлением ликёра. Горький, сложный, характерный, харизматичный, циничный… «Мой… был когда-то», — с болью подумал майор и рвано, дрожаще выдохнул ртом. — Присядем? — ухмыльнувшись, Монахов прошёл в гостиную и вальяжно рассеялся на диване, закидывая руку на спинку. Артём покорно пошёл за ним. Обведя комнату растерянным взглядом, словно он находился в чужой квартире, майор опустился в кресло. — Что ты нарыл? — спросил Калистратов чуть подрагивающим от волнения голосом. — С нами согласилась встретиться преподаватель истории из исторического университета. Она к тому же заведует университетским музеем, в котором хранятся документы, подтверждающие существование культа, о котором я давеча тебе говорил. — И она в курсе, чем именно занимались участники этого культа? — голова Калистратова отказывалась нормально работать после пылкого поцелуя. Губы всё ещё приятно жгло. Хотелось облизнуться. — Думаю, что да. По крайней мере, побеседовать с ней не будет лишним. Собирайся, мы должны быть на месте… — он взглянул на на свои наручные часы, — через двадцать минут. Артём встал. Монахов скользнул вызывающим, очень жадным взглядом по торсу мужчины. Тот поспешил ретироваться, испытывая приятное волнение, которое от горящих глаз бывшего становилось ещё сильнее. Он вытащил из шкафа чёрную футболку, натянул её, мельком глянул на себя в зеркало и пригладил волосы движением руки. — Я готов! — оповестил он полковника, выходя из комнаты. Тишина заставила Калистратова вернуться в гостиную. Олег стоял у окна и держал в руке фотографию. Внутри у майора всё оборвалось, потому что он понял, что это за снимок. Артём запечатлел любимого во время их прогулки по мрачному и пасмурному Питеру. Монахов никогда не любил фотографироваться, но на этой фотографии он улыбался, хоть в глазах и читалось возмущение. Калистратов так и не нашёл сил выбросить снимок. Он лежал на подоконнике, под толстым словарём, который мужчина никогда не поднимал. Не поднимал, потому что знал, что, подняв, увидит его… — Хранишь, — тихо произнёс Монахов, неотрывно глядя на фото. — Храню, — с трудом ответил Артём. Полковник открыл словарь и убрал в него фотографию. Когда он повернулся, в светлых глазах Калистратова было столько ярких эмоций, что Олег изменился в лице. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга, вспоминая всё то, что между ними было. Всё то, что могло быть. А потом Монахов тихо сказал, что нужно идти. И они вышли из квартиры, в которой провели столько замечательных минут, в которой, наверное, не было места, на котором они бы не занимались любовью в те далёкие и великолепные дни…

***

Гроховская Римма Глебовна ожидала мужчин в своём кабинете, на втором этаже Института истории СПбГУ. Это была женщина лет шестидесяти с бледным морщинистым лицом и броским макияжем: багровая помада, серые тени, жирная тушь на ресницах. Она была облачена в чёрный брючный костюм и белую блузку. Крашенные тёмно-каштановые волосы Гроховской были не сказать, что свежими и имели небрежный вид. При этом на её пальце красовался старинный и явно безумно дорогой золотой перстень с агатом. — Добрый день. Присаживайтесь, — сказала историк хорошо поставленным голосом, не вставая из-за своего стола. Монахов и Калистратов заняли первую парту. — Как вы понимаете, дать вам документ с собой я не могу, а показать — пожалуйста, — Гроховская провела ладонями по жёлтому листу, лежащему в файле на столе. — Но сперва мне бы хотелось узнать, почему вы вдруг заинтересовались этим малоизвестным культом. Если это не тайна следствия, конечно. — У нас есть все основания полагать, что эта секта воскресла, — вкрадчиво ответил полковник. — Это, конечно, удивительно, — задумчиво сказала Гроховская. — Но мир, вообще, удивителен. Встав, она медленно подошла к парте и протянула листок Монахову. Тот принял его и заскользил взглядом по газетному листу: «В ночь с 11 на 12 марта покончила с собой актриса театра «Голубой шар», Ангелина Караулова. Новость потрясла весь театральный Петербург. Напомним, что госпожа Караулова играла в таких успешных спектаклях, как «Вишнёвый сад», «Евгений Онегин», «Ромео и Джульетта». Наш тайный сотрудник смог установить, что Ангелина Евгеньевна состояла в неком секретном культе. В том же самом, благодаря которому три месяца назад ушёл из жизни прославленный хирург Иван Дорожкин. Что же это за зловещее место? Кто сможет противостоять невидимой силе зла? И кто скрывается за ней?». — Есть что-то ещё? — спросил Олег, передавая документ майора и переводя вопросительный взгляд на Римму Глебовну. — Боюсь, что нет. Культ был закрытым, не известным широкой публике, да и просуществовал он недолго. — В нашей беседе вы упомянули, что сможете рассказать подробнее о жертвоприношениях Ваалу, — откинувшись на спинку стула, Монахов скрестил руки на груди. — Я имею диплом теолога, — кивнув, задумчиво ответила Гроховская переводя туманный взгляд на окно. — Поклонение Баалу — это не только оккультизм, это и истинная вера. В некоторых культурах это бог, например, почитавшийся в Финикии, Ханаане и Сирии как громовержец, бог плодородия, вод, войны, неба, солнца. Это могущественное божество. Поклонение Баалу тянется с востока. Он считался настолько кровожадным, что древние люди совершали жестокие жертвоприношения — бросали в костёр детей и младенцев до семи лет. Чаще всего живьём. Вера в Баала, страх перед ним, неразрывно были связаны с сексом. Прежде, чем поднести приношение, устраивались оргии. Калистратов взволнованно глянул на Олега. То, с чем они имели дело сейчас, тоже имело сексуальный подтекст. Сперва совокупление, потом смерть. И этот знак… — А что насчёт насилия? Насколько я понял, адепты уходили из жизни по собственному желанию? — продолжил Монахов, не сводя взгляда с Гроховской. — По собственному желанию, вы правы, — женщина ответила на взгляд. — Но все религии мира, скажем так, пластичны. Каждая культура добавляет что-то своё, а на что-то закрывает глаза. Пример я привела пару минут назад. Для одних Баал был божеством, для других жестоким демоном. Нельзя исключать того, что нынешние преступники дополнили существующую концепцию своими идеями. — Вы давно преподаёте здесь? — Да, очень. Почти сорок лет, — чуть улыбнулась Римма Глебовна и вернулась за стол. Её движения были неспешными, в светло-голубых глазах читался интерес к этому разговору. — Но ко мне ещё никогда не обращались из вашего ведомства. — Только у вас в Петербурге есть информация о секте, которая существовала здесь до революции. — Вы не могли бы припомнить, не спрашивал ли у вас кто-нибудь о Ваале? Или о самом культе? — вдруг спросил Калистратов, резко поднимая голову и всматриваясь в светлые глаза Гроховской. Краем глаза майор заметил, что Монахов повернулся к нему. — Мне нужно подумать. Недавно — точно нет, я бы запомнила. А вот когда-то давно… — историк сцепила пальцы в замок, упираясь локтями в столешницу. Некоторое время в кабинете стояла тишина. И вдруг задумчивое лицо Гроховской прояснилось. Она взволнованно закусила нижнюю губу, посмотрела сперва на Олега, потом на Артёма. — Кажется, вспомнила. Да, у меня был студент, который писал курсовую работу по Баалу. — Вы помните, как его звали? — быстро спросил Монахов. — Меркулов… Слава. Да, точно. Именно так, — неспешно ответила женщина. — В каком году это было? — Точно не скажу, но примерно в восемьдесят пятом, может быть, в восемьдесят шестом. — Если мы обратимся в деканат, нам дадут досье на этого студента? — Артём ощущал прилив воодушевления. — Да, конечно. Но он ведь всего лишь написал курсовую. Это научный интерес. Не думаете ведь вы, что он как-то связан с преступлениями? — в голосе историка звучало изумление. — Нам пора. Всего доброго, — официальным тоном ответил полковник и встал. Калистратов попрощался с Гроховской, и мужчины вышли из аудитории. Они прошли в конец коридора и обратились в деканат. Спустя полчаса у них на руках было досье на Меркулова Вячеслава Тихоновича. Он окончил университет в восемьдесят седьмом году. Особой надежды на то, что бывший студент исторического проживал по тому же адресу, что тридцать лет назад, не было, но пришлось ехать на Кузнецовскую. Недавно покрашенный в розовый цвет пятиэтажный дом, тихий дворик, двое парней с бутылками пива на лавке. Артём, вылезая из машины, хмуро осмотрелся и последовал за Монаховым в подъезд. Они поднялись на второй этаж. Дверь открыли почти сразу. Девушка в джинсах и вытянутой синей футболке, с русым хвостом на боку, взволнованно посмотрела сперва на одного мужчину, потом на другого. — Ой. Здрасьте, — сказала она. — Вам кого? — Добрый день. Вячеслав Тихонович Меркулов здесь живёт? Из полиции беспокоят, — ответил Олег, показывая удостоверение. — Он тут не живёт… тут я теперь живу, — округлив глаза, подозрительно протянула девушка. — А зачем вам папа понадобился? — Так вы его дочь? — Ну да… А чё такое-то? — Ничего страшного, не беспокойтесь. Его знания могут помочь нам в расследовании. Он ведь историк, верно? — обаятельно произнёс полковник, улыбнувшись. А улыбался он здорово. — А, ну да, — облегчённо ответила девушка. — Я уж испугалась. — Как ваше имя, простите? — Полина. — Полина, очень приятно, — продолжал излучать обаяние Монахов. — Как нам связаться с вашим папой? — Проходите, я вам дам его номер. Только телефон возьму, он в комнате. Олег и Артём прошли в квартиру, Полина скрылась за одной из дверей. Вернувшись со смартфоном, она несколько раз ткнула в экран, и продиктовала номер отца. Монахов поблагодарил девушку. — Не заметил ничего странного? — спросил он, когда они уже были на улице и подходили к машине. Калистратов на миг задумался. Нет. Конечно же, он ничего не заметил. Что он может заметить после страстного поцелуя, вкус которого ещё хранили его губы? Мозг отказывался нормально работать, тело было наполнено истомой. — Нет, а ты? — тихо ответил Артём, переводя рассеянный взгляд на Монахова. Карие глаза горели страстным огнём. У майора тут же пересохло во рту. Но полковник не успел ничего произнести — у Калистратова зазвонил телефон. Тот вытащил трубку из кармана и посмотрел на экран. Звонил Разумовский. Это слегка отрезвило Артёма. — Алло? — Может, объяснишь, что это было? — раздался резкий, наполненный злостью, голос. Калистратов отвернулся от Монахова и посмотрел на золотой православный крест находящейся неподалёку церквушки. Да, конечно, следовало побежать за Русланом, догнать его, всё объяснить… Но главный вопрос — что именно нужно объяснять? Артём представил, что клянётся Разумовскому в любви, говорит, что «это было ошибкой, он сам на меня набросился», и тут же ощутил отвращение. Он не считает это ошибкой. Ему понравилось. Он бы сам с радостью продолжил этот поцелуй. Более того, он, крепкий мужик, не оказал должного сопротивления, растаял. Лгать Руслану не хотелось. — Что молчишь? — нервно спросил Разумовский. — Я… не знаю, что сказать, — голос майора был хрипловатым от волнения. — Ха. Забавно. И давно это у вас с ним? — язвительно поинтересовался мужчина. — Это был мой бывший. Я тебе как-то говорил, что у меня были долгие отношения до тебя… — Когда я был в твоей квартире, ты сказал, что это коллега! — Он стал моим начальником. Совсем недавно. Мы очень давно не виделись, — обрывисто произнёс Артём. — Надо было сразу рассказать. — Да, надо было. Всё, я тебя понял. Удачи, — голос Руслана звенел от гнева. Разговор оборвался. Калистратов убрал телефон в карман джинсов. Повернувшись к машине, он увидел Олега. Тот пристально смотрел на бывшего. Всё слышал. — Я испортил твои отношения? — неприятно улыбнулся полковник. — А ты хотел их испортить? — вздрогнув, спросил майор. — Хорошие отношения посторонний не в силах испортить. — Буду знать, — ухмыльнулся Артём. — Ты позвонишь Меркулову или мы продолжим обсуждать мою личную жизнь? — Как можно обсуждать то, чего нет? Пардон, уже нет, — иронично отозвался Монахов и посмотрел в свой смартфон. Калистратов не понимал, почему ему приятно такое поведение бывшего. Впрочем, «приятно» — это не совсем то слово, которое могло охарактеризовать чувства мужчины. Скорее, он испытывал мягкое удовлетворение. Появление Олега в жизни майора сильно спутало ему все карты. Он потерял интерес к Руслану, он снова окунулся в воспоминания и позволил им взять над собой верх. И Артём понял это только сейчас, стоя на вечерней питерской улочке, под порывом осеннего ветра. Почему, стоило Монахову просто посмотреть на него, внутри всё дрожало, оживало, становилось податливым и чувственным? Господи, так было всегда! Калистратов надеялся, что убил в себе любовь, что Олег навсегда остался в его прошлом. Прекрасном, ярком, страстном, но прошлом. Получалось, что нет… — Едем. Он ждёт нас у себя дома, — голос полковника прервал поток мыслей Артёма. …Вячеславом Меркуловым оказался мужчина средних лет. Невысокий, с залысинами, в вытянутой чёрной кофте, обтягивающей довольно большой живот, он выглядел очень неухоженным. А вот квартира, в которой он жил, производила благоприятное впечатление: бежевый и кремовый цвета в обоях и мебели, богатое убранство, свеженький ремонт. Мужчина провёл гостей на кухню и занялся приготовлением кофе. Дорогая техника блестела под лучами приглушённого света подсветки, перемигивалась разноцветными огоньками. — Да, я действительно писал курсовую о Ваале. Мне хотелось как-то выделиться среди одногруппников. Я выбрал оригинальное божество, — кашлянув, сказал Меркулов. — Ваша курсовая сохранилась? — сцепив пальцы в замок, спросил Олег. В его голосе всегда звучал некоторый вызов. И Артёму это очень нравилось. — Что вы… Нет, конечно. Это было так давно, — улыбнувшись, Меркулов водрузил на глянцевую поверхность белоснежного стола две стеклянные чашки с ароматным чёрным напитком. — Прошу. — Спасибо, — тихо ответил Калистратов, беря чашку и делая глоток. Монахов кивнул вместо слов благодарности и продолжил: — Тогда, может быть, вы расскажете нам подробнее об этом демоне? — Что именно вас интересует? — Меркулов опустился за стол. — Жертвоприношения. Их принцип. Насилие, связанное с поклонением этому божеству. Вячеслав сморгнул. Пару мгновений он молчал, словно подбирая слова, а потом сказал: — Древние служители культа связывали поклонение Ваалу с человеческими жертвоприношениями, историки полагают, что жертвами часто были дети. Также частью ритуала были массовые оргии, где участие принимали все взрослые жители. Совокупление символизировало связь бога с супругой Астратой, таким образом приверженцы культа надеялись получить божественную милость, дарующую высокий урожай. Ранние проповедники иудейских теологических учений приложили максимум усилий в процессе искажения и уничтожения исторических фактов, затрагивающих конкурирующие религии. В отдельных источниках можно обнаружить смешение сущностей, яркими примерами является отождествление Ваала с Молохом, Петбе, Мелкартом, Вельзевулом. Историки находят следы поклонения в регионах Африки. Считается, что бог-демон стал «прототипом» для местных «святых» черного континента, где в эпоху античности и позднее процветало множество жутких, кровавых культов. — Правильно ли я понимаю, что одна и та же «религия» может по-разному трактоваться в разных концепциях? — чуть прищурившись, спросил полковник. — Что вы имеете в виду? — Допустим, может ли быть так, что жертвами стали не дети, а взрослые? Что оргии, совершаемые перед жертвоприношением, были не добровольными, а настоящим насилием? — Разумеется! Как я только что сказал, культов существует огромное множество, — Меркулов развёл руками. — Ясно. Могу ли я воспользоваться туалетом? Вячеслав слегка вздрогнул и тут же льстиво улыбнулся: — Да, конечно… Артём изогнул бровь, провожая взглядом Монахова. Просьба показалась ему более, чем странной. Он сделал глоток кофе и посмотрел на лоснящееся лицо Меркулова. — К вам когда-нибудь обращались люди, заинтересованные в Ваале и религии, связанной с ним? — Нет, — мужчина ответил слишком быстро. Слишком нервно. Значит, лгал. — Вы уверены? — Да-да. Никто и никогда, — протараторил Вячеслав и встал, взял тарелку и принялся её мыть, повернувшись к Калистратову спиной. Артём, взволнованно думая, как же вывести этого историка на откровенный разговор, не сразу заметил, что Олег уже вернулся и стоял на пороге. В перчатках, с каким-то нехорошим чувством в глазах. Приподняв в воздухе пакетик с белым порошком, он язвительно спросил: — И кто учил вас прятать соду в унитазе? Вячеслав медленно повернулся. Сглотнул. В его глазах отразился ужас. А Калистратов вопросительно взирал на Монахова, не понимая, что происходит. — Вы спрятали в бачке наркотики. Кокаин, полагаю? — продолжил Олег. — Это не моё… Вы мне подкинули… — пробормотал Меркулов. — Да ну? — недобро улыбнулся полковник. — На пакете только твои пальчики, историк хренов! — Рассказывайте, кто и когда интересовался у вас сектой Ваала. Тогда мы закроем глаза на то, что вы балуетесь дурью. В первый и последний раз. Или будем составлять протокол? — спросил Калистратов, резко вставая. Монахов нахмурился, глядя на майора. Тот ответил на взгляд одними глазами: «Доверься мне». — Х-хорошо, я всё расскажу, — прошептал Меркулов. — Я… я слабый человек. Я подсел на эту гадость, и теперь мне без неё никак… Прошу, не надо протокола. — Валяй, удиви нас, — ехидно произнёс Олег и выразительно посмотрел на стул. Историк, опустив плечи, подошёл к нему и тяжело рухнул на мягкое сидение. Обхватив голову руками, он упёрся локтями в стол и тихо застонал от бессилия.