Хорошая мать

      Она Органа. Она Соло. Она Скайуокер. Она тонет в серых буднях.       Лея сжимает тонкие пальцы, натягивая кожу как на гунганском барабан, хрустит суставами, злится, выдыхает. У нее популисты и центристы в Сенате, неэффективная работа по управлению галактикой и вечно отсутствующий муж. А еще маленький сын.       — В честь генерала Кеноби.       Хорошее решение, дань памяти, жаль, что большая семья с большим домом не про него. Что Скайуокеры, что Кеноби, что Соло — отголоски легкого сплина одиночества. Бен – маленький волчонок, раздувает ноздри, слепо ищет мать. Никого иного не нужно, даже няньки-дройды FA-5 3 класса не справляются. У него сильная хватка, большие ладони. Он кусает Лею до крови, с жадностью припадая к материнскому молоку. Втягивает, высасывает досуха, смакует, пачкается в бесцветной жидкости вперемешку с кровью носителя Силы. Сын бессильно жесток в своей ревности. Заходится воем, видя Хана, не желая делить мать с отцом.       — Все хорошо, – обескровленными губами улыбается принцесса.       Она маленькая, а сердце большое, и кажется, его хватит на всех. Только на этом сердце кровавый камень, как кайбер-кристаллы ситхов. Череда дней незапоминающимися картинками проходит мимо. Темнота души легендарного деда маячит на горизонте, словно немая угроза. Лея сильная, Лея – победитель. Она никогда не склонится, не признает, что в Бене есть задатки тьмы. Пусть Хан радуется — сын весело гогочет, когда здоровенный вуки подбрасывает мальца в ангаре «Тысячелетнего Сокола». Чуи на каникулах, прилетел с Кашиика навестить друзей. Хан вернулся из очередного рейда с Внешнего Кольца от пиратов Канджиклаба, Люк заявился с идеями восстановления Ордена Джедаев с R2D2 и поисками древних храмов. Они почти едины, почти нормальны и по-семейному сварливы.       Лея смеется вместе с сыном, ощущая теплые руки Соло на плечах. Бен тянется к обоим. Все же больше к матери. Раздражающе яркие ореховые глаза зеркалят ее взгляд. Слишком по-взрослому, отчаянно выскребая на подкорке предупреждение.       — Хватит, Бен Соло! Не послушаешься – оставлю тебя здесь!       Кажется, ее царственная мораль прогибается под упрямой твердолобостью сына. Он сидит на корточках перед зданием Сената, найдя небывалый цветок, "королевское сердце с Набу", стараясь уловить каждую деталь пытливым взглядом. Чуждый равнодушию, открывающий мир, больше от Люка, чем от прагматичной Леи. Не оторвать. Похвально?       Дипломат Новой Республики добрая и справедливая. Вот только политические игрища приторной сладостью заплетают жизнь Леи в череду постоянных дел, в спешку, в окрыляющие дебаты. Хана снова нет, принцессы с Альдераана тем паче, а Бен ждет. До отчаяния, до скрипа в зубах выводя мать из себя, лелея тихую надежду, что та поймет…       — Мама, смо...тли.       Он плохо говорит, привык к тишине, но Лея столь же своенравна, как все Скайуокеры, а ныне вынужденно-искренне улыбчива. Спешит в Сенат, ищет канцлера Мон Мотму. В Республике бардак, а подписанный Акт о разоружении возможно имеет двойное дно.       — Бен, я тороплюсь! Все — ухожу.       Безнадеждно-поломанный всплеск-всхрип. Детское отчаяние разметает мир треклятой принцессы на ошметки. Бен — пятно по памяти, слепым щенком рвется к ногам матери, заливается слезами, цепляется до синяков.       — Мама, стой. Мама! НЕ УХО...ДИ.       Боль царапает ребра, падает в низ живота. Лея сжимает сына, сцеловывает капли слез, клянется никогда не отпускать. Чрезмерно крепко, неправдоподобно рьяно. Невралгия в четырехкамерном шевелится не засыпающей тьмой за спиной. Алого цветка нет, лишь беззвучная пустота.       Хану она не скажет       Лея смотрит в датапад, что-то нервно помечает, заполняет голокрон, хмурится.       — Мама…       Черноволосый мальчик цепенеет: ранимый, капризный, заботливый, высокий не по годам. Лея пахнет свежестью и роскошью, хрустящими арбузами, тортом сик, альдераанским бластером LN-21 и железом протокольного дройда. Сын разрушителен, зависим, одержим. Душа Бена бьется в широких плечах, тонких ключицах, стучит недосказанностью, недоласканностью, забытостью.       — Ты устала? Я принес воды. Мама, я тебя люблю.       Его все же прорывает. Как острие ножа слова в сердце Леи Органы. Та улыбается, обнимает сына, прижимает к себе, кутая покрывалом безмятежности. Ее гордость теперь говорит и мыслит вполне разумно. Немного муштры, немного безразличия, капля взрослой стальной воли. Любовь матери – страшная, а Лея еще умеет ломать чужие желания. Она забывается, закрывается, не желает видеть наследство деда в чернильной тьме бабушкиных глаз. Принцесса обожает сына, беззаветно, жестоко до болезненных спазмов в теле, и в тоже время - боится.       — А папу?       Мальчик замирает, мнется, отворачивается. Соло как звезды, далек и недосягаем, поверишь в него и просочится, как песок сквозь пальцы. Мать более земная, живая, теплая. Теперь уже чувствительный Бен греет заледеневшие пальчики в ее руках. Свет огней Хосниан-Прайм бликами играет на бледном лице. Ее сын вырастет красивым мужчиной, хоть гены Скайуокеров чуть портит массивный профиль контрабандиста Хана.       — А меня ты любишь, мама? Или Республику ты любишь больше?       Хан вновь возвращается, все еще полный романтизма, задора, мечтаний. Он зарывается в эбонит ее волос, вдыхает полной грудью. Охрипший стон ловит ускользающие губы. Лея его любит, ненавидит, в смятении. Соло ее единственный Король, болезненный смех, проигранная партия в голошахматы без уверенности в завтрашнем дне. Органе позарез нужно раствориться в его руках, забыть о работе, о делах, доме… Сын о себе не позволяет.       — Мама, посиди со мно… Папа?!       Бен вбегает в спальню черным клином разрывая объятия, острыми ребрами, сильными запястьями прорываясь между Леей и Ханом. Он маленький обсидиановый ураган, любимый до боли, все еще светлый внутри, все еще жаждущий познать привязанность и нужность.       — Зачем с тобой сидеть? - Хан хватает мальца на руки, в свои пять Бен на все восемь: высокий, плотно сбитый, физически сильный. Только глаза еще по-детски наивны. – Ты же уже взрослый. Чего боишься, бандит?       Царапина унижения в пыль стирает радость с лица маленького Соло. Приторная инфантильность совершенно не то, что контрабандист с Кореллии хочет видеть в своем отпрыске.       — Я боюсь чудовищ.       Для мальчика это признание – глубинный стыд, страх на периферии сознания, вкус беззвучной презренной пустоты под колкими взглядами родителей и обидный смех отца в ответ.       — Чудовищ не существует, а от тех, что есть, легко избавиться, пальнув из бластера. Я тебе подарю мой старый DL, с Эндора храню.       Бен качает головой, видя недоверие отца. Его маленькая трагедия, неспособность оправдать ожидания Хана, жуткой гнилой мыслью вползает в подкорку детского ума, застывая клубком незабываемой боли.       — Папа, чудовища есть. Правда. Одно из них со мной разговаривает.