Тест Розенцвейга

1967г. Денверc, Массачусетс.

      К мистеру Грею ходит много людей: высокие, низкие, спортсмены, толстые, лысеющие и наоборот — с пышными шевелюрами, но все как на подбор нужные.       Рей знает наперед, что будет. Все отрепетировано и сыграно на его глазах не один раз. Как отец будет хохотать над шутками про налоги и трясти руку очередному гостю. На столе воцарится блюдо с истекающей соком жареной уткой под соусом из старой доброй до обеденной молитвы. Мать, по случаю приема с ниткой жемчуга на шее, откроет бутылку вина, от которого по комнате разольется кислый запах, но гость обязательно похвалит букет. А после обеда отец с гордостью покажет свои главные достижения: памятную грамоту, подписанную генералом Маккартуром за освобождение Франции от бошей в сорок пятом, кубок по гребле, полученный еще в колледже и, наконец, Рея, попутно приписав успехи сына своему строгому подходу к воспитанию. И потом, когда разговор перекинется на предстоящие выборы, никто не посмеет усомниться, что мистер Грей достоин занять пост мэра и сумеет научить других жить так же образцово правильно.       А после того, как гость уйдет, отец ослабит узел на галстуке, упадет в кресло и скажет в пустоту «вот же гадина». Мать подожмет губы, ссутулится и промолчит. На людях миссис Грей улыбается счастливой улыбкой, но дома, и она, и Рэй предпочитают вести себя как можно тише. И все замрет, как выключенный аттракцион в парке развлечений, в ожидании, когда кто-то согласится оплатить билет на шоу крестиком в бюллетене. И тогда дверь распахнется, впуская нового лучшего друга мистера Грея, который якобы случайно заглянет на отрепетированный, показательно-образцовый обед.       В один из солнечных майских дней таким гостем оказывается доктор Эдвард Норрингтон — главврач местной психиатрической больницы.       Мистер Норрингтон крайне уважаемый в городе человек. Его голос, тихий, мягкий, почти мурлыкающий, окутывает собеседника как теплое одеяло и весит много. Две, а то и три сотни голосов обычных рабочих с местной лесозаготовки. Рэй видит, что отец счастлив. — Мой сын — Рейнольд и моя жена — Кристин, — представляет он домочадцев гостю. Норрингтон мягко улыбается. Так рады. Такая честь. Так чудесно выглядите. Фразы знакомы до зубного скрежета, но Рэй ощущает беспокойство. Может, потому что неотрывно чувствует на себе взгляд Норрингтона, может, потому что впервые именно он, а не утка — главное блюдо вечера. Разговор за столом крутится вокруг школы, но мистер Грей тщетно пытается начать рассказывать про свое видение реформ образования и местный муниципалитет. Мистер Норрингтон — «Ради бога, просто Эд», — расспрашивает Рея про школьные успехи и планы. С интересом выслушивает рассказ про исторический кружок и улыбается, узнав, что именно Рей занял первое место на олимпиаде по истории штата. — Как вам повезло с сыном, — заключает Норрингтон, обращаясь к чете Грэй, когда Рей умолкает. — Редко можно встретить молодого человека, настолько сосредоточенного на учебе и своем будущем.       На самом деле, Эдварду Норрингтону только двадцать восемь. Он старше семнадцатилетнего Рея на одиннадцать лет, и они могли бы быть братьями. Несмотря на игру в умудренного опытом, рассудительного взрослого, Эд всего два года как вернулся в родной город на постоянную практику после окончания медицинского университета, где снискал славу блестящего психиатра. Но сколько бы дипломов в рамках не висело на стене позади кресла в его кабинете, все в городе знают, что получить место главврача местной психиатрической клиники, перешагнув многих, более опытных и авторитетных кандидатов, Эду помогли не успехи на академическом поприще, а деньги прапрадеда, вложенные в строительство города, благодаря которым члены семьи Норрингтон на много десятилетий вперед заочно получили почет и уважение. — Вы уже выбрали колледж? Рей молчит. Он мечтает об археологии, но отец называет это блажью и намерен сделать из Рэя адвоката. — Почему бы вашему сыну не пойти на исторический, — добродушно предлагает Норрингтон. — Открывать тайны, погребенные во времени, на которые так скуден наш прагматичный, увы, лишенный фантазии, век. — Не желаете ли пирога? — быстро спрашивает мистер Грей. Его супруга испуганно поднимает голову. На обсуждении предстоящего ужина про пирог разговора не было. Мистер Грей еще не раз за вечер пожалеет, что пригласил молодого выскочку.       На прощание Эд пожмет всем руку и даже Рею, на которого другие гости обычно почти не обращают внимания. — Буду очень рад увидеться еще раз, — говорит Норрингтон уже у двери. Вроде бы всем, но Рея не отпускает ощущение, что это было сказано для него.

***

      В школе Рей рассеян. День за окном мутно-серый и время тянется как резиновое.       На уроке литературы мисс Дженнингс рассказывает монотонным голосом, как Луиза Финч рада подаркам и своего благодетеля непременно найдет*.       А что там кроется за завесой из красивых фраз — если слепо верить на слово все той же мисс Дженнингс — убогая мещанская безликая мораль, перед которой в здешних краях преклоняются как перед божеством. Если смотреть самому… Да кто ж позволит.       Естествознание, география, обед. Дребезжащий звонок, как будто миллион бутылок бьются друг о друга разом. Бледно-салатовые стены столовой. Все идет по утвержденному расписанию.       Во время обеденного перерыва громила Чаки избивает очередного дохляка из средней школы. Не за что-то, а потому что может. Размазывая кровавые сопли, тот бредет покорно прочь. И для него быть избитым в очередной раз — тоже в порядке вещей, как и остаться без обеда до конца дня.       «Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться».**       Рэй живет, как будто ему придавили голову подушкой. Вечером, за ужином отец спросит, как дела в школе, и придется рассказывать, пока мать будет сидеть неподвижно с прямой спиной, изредка бросая на супруга робкие взгляды — все ли тому нравится.       Рей мечтает однажды очнуться. Уехать жить на морское побережье или, может, уйти в далекую экспедицию к пирамидам. Картинки панорамы Долины Фараонов висят в его комнате прямо над письменным столом и цепляются краем за высокую гору учебников, на самой вершине которой примостилась мятая брошюра Национального юридического колледжа. Ведь бывает, люди мечтают побывать на Луне или взойти на Эверест. Мечты о независимой жизни безобиднее и проще, но эта морфиновая доза сладких грез, позволяет хоть на время забыться и очутиться где угодно, только не здесь.       А дни тянутся, словно сделаны из лучшего каучука Батон-Руж***. Рей чувствует себя мухой, увязнувшей в смоле. Все, что его окружает в полусонном пригороде: скучные уроки, убогие разговоры о налогах и приземленные взгляды отца, чье представление о счастье, как ни крути, сведется к дому с двумя спальнями, жене и праву голосовать на выборах в конгресс за того, кто говорит о семье и налогах лучше других. Безысходность душит, топит, жрет по кусочкам, и конца этому нет, пока в один из… Нет, ни дней — нет смысла делить тягучую липкую жижу, что здесь принято называть временем, на куски. Пока в один из моментов нескончаемого мучительного, как зубная боль, «сейчас», не происходит нечто.       Оклик настигает Рэя, когда тот выходит из дома ранним вечером, направляясь в соседний супермаркет. Солнце все еще палит нещадно, хотя уже пять. — Хорошего дня! День обычный, но дело не в словах. Рей оборачивается на жизнерадостный веселый тон, как собака на свист.       Под развесистым деревом у дороги стоит мистер Норрингтон, обмахиваясь белой фетровой шляпой. Тень кроны разукрасила его элегантный, с иголочки, костюм причудливым узором. — Как успехи? — Успешно, — не без иронии отвечает Рэй. Посмей он так ответить дома, отец бы три шкуры спустил с «наглого щенка» за неуважительный тон. — Если вы к отцу, хотите зайти… Норрингтон с улыбкой качает головой. — Хотел, а теперь, пожалуй, передумал. Ты куда? Давай подвезу. Садись. На обочине припаркован новый красный «Шевроле Корвет». — В «Пабликс».****       Неожиданный интерес Норрингтона выглядит странным, но идея прокатиться на такой машине вполне заманчива. Даже прохожие то и дело останавливаются поглазеть. Норрингтон улавливает реакцию Рея и добродушно усмехнувшись, открывает перед ним дверь: — Давай. А то мы тут как экспонаты в музее. И Рей садится в нагретый солнцем, пахнущий кожей салон.       За городом жара меньше. Норрингтон лихо сворачивает с шоссе на грунтовую дорогу, и минут пять они едут окутанные пыльным облаком, пока впереди не показывается проблеск голубой глади озера. Норрингтон болтает без умолку. Непринужденно обо всем подряд, рассказывает недавние смешные курьезы, мимоходом жалуется на строительные работы на шоссе, радуется хорошей погоде, легко вворачивает шутки одну за другой. Рей ловит себя на случайных улыбках и тянущем чувстве желания рассказать что-то в ответ, пытается мысленно одергивать себя, но тщетно. Пытается вернуться к насущным вопросам, но тоже не выходит. — Мне нужно было за молоком, в магазин. А мы куда сейчас? Норрингтон только дергает плечом. — Этим… заводским… Вонючим, как вода, в которой вымыли пса? Есть идейка по-лучше. И вообще, разве имеет значение, куда мы?       Несколько минут Рей обдумывает услышанное и понимает, что пожалуй, разницы действительно нет. Ему не хочется возвращаться. Когда из молочного пакета в стакан выкатилась лишь одинокая капля, и мать испуганно сжалась под тяжелым взглядом отца, Рэй сам вскочил со словами, что сходит купить еще. Лишь бы сбежать до того, как отец разразится гневной тирадой о порядке и ответственности. Так какая разница, если все с самого начала было лишь поводом. — Не волнуйся, — добродушно посмеивается Норрингтон, — уже почти приехали. — Ты уж прости, просто… Хотел помочь. Расслабься, представь, что это просто маленькое приключение двух друзей. Мы же можем быть друзьями?       Рей думает, что на свете нет людей, которые походили бы друг на друга меньше, чем он и главврач психиатрической больницы. У взрослого и уважаемого в городе человека, не может быть ничего общего с семнадцатилетним школьником в потертых джинсах и выгоревшей за лето футболке. Сам Рей не питает иллюзий, что нравится окружающим, не в последнюю очередь благодаря гневным речам отца о том, что в таком виде, да еще и с вечно взъерошенными волосами, он позорит семью перед соседями*****. У Эдварда Норрингтона аккуратно уложенные черные блестящие волосы и тонкие черты лица. Таких как он миссис Грей называет «впечатляющими мужчинами». Вопрос про дружбу явно очередная шутка, но как ответить Рей не знает.       Растерянность должно быть отражается у него на лице, потому что Норрингтон усмехается: — Ясно-ясно, все дело в костюме. И в этой шляпе, да? А давай попробуем так… Попеременно придерживая руль то одной, то другой рукой, он стаскивает с себя пиджак, комкает вместе со шляпой. Не глядя, закидывает их назад и закатывает рукава на белой рубашке. Бросает на Рея озорной взгляд и вдруг безжалостно ерошит свои волосы, приводя их в полный беспорядок.  — Что скажешь? Лучше?       Рей, не выдержав, прыскает. За рулем дорогой машины, с часами за добрую тысячу долларов, Норрингтон все равно не выглядит сверстником. Но невозможно отрицать, что он будто скинул вместе с пиджаком лет семь или восемь. — Вы не ответили, куда мы едем. В этот же момент из-за поворота выплывает дом с покатой крышей, окруженный изгородью. — Лучший молочный магазин в округе — все свежее и прямо из-под коровы, — радостно объявляет Норрингтон голосом зазывалы автомобильного проката. — И всего в получасе езды.       Табличка у дороги гласит «Ферма Вайтхилл». Краснощекий фермер в синем комбинезоне продает им бидон «настоящего», по выражению Норрингтона, молока и довольно потирает руки. У Рея в кармане только три доллара, но Норрингтон опережает и платит сам, лишь отмахнувшись на обещание вернуть деньги. — Ни в коем случае. Моя идея — мне и платить. Ну что, не пора ли нам обратно? — Наверно, — покладисто соглашается Рей.       На деле, лучше бы он лег на берегу этого озера и истлел. В отупляющей рутине повседневности невыносимо жить, но еще невыносимей туда возвращаться.       Норрингтон кладет руку Рею на плечо, ободряюще сжимает. Наверное, он и правда хороший психиатр, читающий в чужих душах. Рею кажется, что внимательный взгляд теплых карих глаз пронизывает его насквозь, словно просвечивает рентгеном. — Знаешь, — медленно говорит Норрингтон. — Я понимаю. Я видел твоих родителей и догадываюсь, каково тебе приходится… Ты чувствуешь себя одиноким, в каком-то смысле потерянным… Чувствуешь, что нет иного выхода, кроме как делать, что велят. Но ты не должен идти у них на поводу. Я беспокоюсь за тебя. Я пытаюсь сказать… Если будет нужна помощь, приходи ко мне, ладно? Трудно… Противостоять всему миру в одиночку. Твой отец, он хочет как лучше, но не понимает, что невозможно запихнуть апельсин в бутылку. А ты умный парень, и можешь сам решать… Не знаю… Куда поступать и как жить. Поверь, я знаю, что значит оправдывать ожидания семьи. Даже если это совсем не то, чего желаешь сам. Приносить себя в жертву в угоду их амбициям. Видеть в отпрыске успешного благонадежного гражданина. Как это угнетает. И ты не должен позволить им… Переделать себя. Становиться кем-то, кого хотят видеть они. Ты же говорил, что хочешь стать археологом. У тебя есть мечта. Неправильно отказываться от нее, потому что тебе так велят. Тебе по силам вырваться отсюда. Жить без оглядки на мнение остальных, своей жизнью. Поэтому, помни, пожалуйста, что я на твоей стороне, ладно?       Рей снова не знает, что сказать. Подозрения и удивления сплетаются воедино, мысли цепляются друг за друга, и, в итоге, он опять сидит с недоумением на лице. Со стороны наверняка выглядит глупо. Неожиданно, Рея это тревожит, и хочется выглядеть уверенным в себе и взрослее — хоть пиджак со шляпой надевай. Хочется ответить: «Я справлюсь», и чтобы Норрингтон поверил. А еще неожиданная поддержка приятна. Приятно, что кто-то не посчитал сумасшествием мечтать не о стабильно пополняемом счете в банке и работе — каждый день до пяти, кроме выходных, пасхи и рождества, — а о нечто большем. Это ощущение облегчения сродни удовольствию от прохладного сквозняка душным знойным полуднем. Приплыли, называется.       Остаток пути проходит в такой же болтовне, с той лишь разницей, что Рей начинает отвечать. Сначала неуверенно, обдумывая, что хочет сказать, потом быстрей и свободнее, где-то со смехом, где-то искренне, не как «надо», а как думает на самом деле. — Хорошо прокатились, — удовлетворенно провозглашает Норрингтон. До дома семейства Грей остается всего пара кварталов. — Теперь, ты хоть улыбаешься, а то раньше выглядел, как будто тебе пистолет к голове приставили. Да ладно, не объясняй, всем надо время от времени развеяться. Тоска, ипохондрия это от нереализованных порывов, я тебе как врач говорю. Надо порой «сбрасывать» лишний груз, потеряться ото всех людей, проблем, уехать и…       На веранде, облокотившись на перила, стоит мистер Грей и цепко вглядывается в лица прохожих. Рей чувствует, как начинает предательски сосать под ложечкой. Его не было больше часа — достаточно времени, чтобы перетаскать в тележке до дома весь молочный отдел супермаркета. Но в тот момент, когда паника начинает душить, подступая к горлу, узкая ладонь ложиться Рею на глаза, закрывая обзор, будто пряча от всего мира. — Не надо, — мягко говорит Норрингтон, — не смотри на него. Не думай о нем. Ты не сделал ничего дурного. Нечего бояться. Твоей вины не существует. Представь, что его не существует. Представь и успокойся. Посиди с закрытыми глазами и считай до двадцати, хорошо? Я все улажу.       Рей считает. Когда он открывает глаза, мистер Грей и мистер Норрингтон жмут друг другу руки. Из машины нельзя услышать их разговор, только видно, как отец поправляет галстук и кивает. Норрингтон возвращается к автомобилю, достает из багажника злополучное молоко, открывает дверь, и показывает Рею выбираться. — Еще раз примите благодарность, ваш сын любезно мне помог. Вот он — пример должного воспитания молодежи. Очень хотелось бы увидеть, как после победы на выборах вы внедрите этот опыт в школы для воспитания молодых людей нашего округа. — Конечно, — натужно соглашается мистер Грей и сдвигает галстук так, что ровный узел теперь оказывается сдвинут набекрень, — Конечно. Я рад… Что ж, мы могли бы обсудить это, знаете, например на днях в моем офисе… — Конечно, — в унисон ему сладко вторит Норрингтон, — буду только рад. Знаете, я посмотрю время в своем расписании на следующей неделе, ведь пост мэра — это крайне важно. Нам есть, что обсудить. Всего доброго мистер Грей, надеюсь, скоро увидеться.       Уже вечером, когда Рей, по заведенному правилу, заходит перед сном в кабинет к отцу, тот, перебивая натянутые пожеланий приятной ночи, ворчливо интересуется: — Когда это ты успел побывать на ферме Вайтхилл, что смог помочь выскочке Норрингтону показать дорогу? — Давно, — отвечает Рей первое, что приходит ему в голову. — С классом, на экскурсии, мы ездили смотреть по биологии… Мистер Грей морщится и отмахивается от деревянных объяснений. — Иди спать. Скажи матери, я еще посижу. Надо привести в порядок отчеты. И бюджет, да, план по бюджету. Если этот умник захочет посмотреть… Наверняка захочет… Урвать для своей больницы по-больше финансирования, да… Пусть только явится на следующей неделе, я поймаю его на крючок.       Рей выходит и плотно прикрывает за собой дверь.