Тест Розенцвейга

2017г. Колумбийский университет.

       Джек Стюарт уходит из университета уже вечером, когда небо сигналит красными полосами на горизонте «Вали домой, парень. Вали, не оглядывайся».       От свежего воздуха пьянеет голова, длинные тени змеями выползают из-под деревьев, ложатся под ноги, волочатся за прохожими по асфальту как развязанные шнурки.       Алекс Райт сидит на ступенях университетского кампуса с дымящейся сигаретой в руке, нелепым дополнением к каменным львам по обоим сторонам. Джек замечает его мельком и открывает было рот возмутиться, но, наверное, Бог знал, что делал, когда первым сказал «не осуди ближнего своего». Потому что Алекса Джек замечает, а его сумку, набитую учебниками у себя под ногами — нет. Пинок отправляет сумку в полет вниз по ступеням, книги вываливаются, сам Джек теряет равновесие и чудом остается на ногах, практически повиснув на перилах.        Алекс не вскакивает, не извиняется, не пытается свалить от греха подальше, только наблюдает с вежливым любопытством, по прежнему сидя, лишь слегка повернув голову. Будто ничего не случилось, будто в его глазах профессор Стюарт всегда был именно таким — в нелепой позе, цедящим ругательства сквозь зубы, в тщетной попытке удержаться, хватаясь за все вокруг. — Аккуратнее, — единственная фраза, которую произносит эта сволочь. Джек выпрямляется, с трудом запихивая себе же в глотку ответы, вертящиеся на языке. Все, где есть матушка Алекса и предметы, сразу переводящие невинный спор в категорию «для взрослых». — Что вы здесь забыли, мистер Райт? Алекс смотрит на него, как на законченного кретина. И злое шипение Джека — гадюка позавидовала бы — его не смущает. — Сижу. Вы бы тоже присели. Курите? — Нет.       На самом деле Джек курит. Бросал десятка два раз, самое большее на двенадцать часов, но каждый раз возвращался к помятой пачке, может, потому что слабохарактерен, может, потому что в природе человеческой — куда-то возвращаться. — Курить на территории кампуса, мистер Райт, разрешено только в специально отведенных местах. — Да, это они здорово придумали, — соглашается Алекс. Сигарета тлеет, но Джек замечает, что фильтр девственно чист, — мой отец говорил: «правила — пустой звук, если нарушителя не ждет наказание». Вы собираетесь меня наказать, профессор Стюарт?       Под конец фразы в голосе Алекса прорезаются ехидно-игривые нотки, и успокоившийся было Джек снова вспыхивает.       После их знаменательной «голубой» ссоры прошло чуть больше двух месяцев. На следующем занятии Алекс ведет себя как ни в чем не бывало, и добрая половина лекции уходит псу под хвост за их с Джеком яростной перепалкой, какие из психометрических диагностик точнее. А потом мальчишка стихает, будто выдыхается. День ото дня сдает позиции, умолкает, отсаживается подальше, растворяется среди прочей аудитории, будто решает не существовать.       Сначала Джек рад, потом радость уходит. Потому что чувствует — это неправильно. Потому что знает, это — непорядок. И сейчас Алекс тоже как будто лишь играет в себя прежнего. — Жаль, отец не говорил вам как надо вести себя со старшими, мистер Райт, тем более, с преподавателями. — Ну, у меня есть оправдание, — Алекс тянется со смаком, до хруста в плечах, встает и неторопливо бредет по новой набивать сумку разбросанными книгами, — я, на самом деле, его очень смутно помню. Но вот эту фразу он буквально вбил мне в голову.       Джек не находится, что ответить. Но лезть в семейный омут семьи Райт — точно не его дело. Он видел обоих родителей Алекса на вступительном собрании, а чуть позже декан тыкал ему под нос фотографию их благодетеля, мистера Райта-старшего, жмущего руку министру образования. Хватило уже Райтов с головой.       Алекс возвращается на прежнее место, пристраивая сумку рядом и, для верности, придерживая ее локтем. — Может, вам все-таки сигарету, профессор?       Подвернутая щиколотка болит, словно по ней провели пилой. И расстояние до автобусной остановки кажется такими же непреодолимым как Омаха-Бич*. И Джек убеждает себя, что это единственная причина, почему он сдается, садится рядом с Алексом, берет у того из рук пачку Кента**. И обещает сам себе завтра сделать вид, будто ничего этого не было. — Неужели домой не хочется? Алекс пожимает плечами. — Сами-то сидите до вечера. От великой любви к дому что ли?       Обижаться Джеку лень. Для этого надо встать. Сделать серьезное лицо. Вспомнить, что он профессор, что старше, что чего-то там не потерпит. — Коллоквиумы проверял. Вашу группу, между прочим. — Тратите время на такую ерунду, — Алекс хмыкает, глядя на тлеющий огонек сигареты, — я вам и так скажу, что будет. Бобби написал чистейший бред, а Фрэнки у него скатал, не глядя. Томас — молодец, как обычно. Дерек мог бы лучше, но Линси его отвлекала, просила помогать ей. Поэтому, у нее—то все правильно, а вот он под конец свалял дурака. Но вы все равно поставите ему отлично. Потому что иначе у него стипендия улетит в трубу. И вы его пожалеете. — Ну, а ты сам? — Тоже — как обычно, — Алекс подносит сигарету ко рту, но медлит, не делая затяжку, — сначала не мог понять, как будет правильно, и напортачил по полной. А когда понял — у меня закончилось время… И исправить я уже ничего не успел… Так что, вы должны мне переэкзаменовку, профессор Стюарт. — Я думаю, это ты должен — учить так, чтобы не хватать «неуды», — уязвленно отзывается Джек, — наш факультет не место для лентяев. Если хотелось студенческой жизни с пивными вечеринками, и не прикасаться к учебникам неделями, то ты не по адресу, Алекс. Ты неглупый парень, быстро усваиваешь материал за короткий срок, но долго так не протянешь. Порядок должен быть***. Если лень учиться, зачем ты вообще пошел в психиатрию? — Я и сам часто думаю, — Алекс делает нервную затяжку и безжалостно плющит сигарету об ступени, — хотелось понять. Людей. Себя. Когда вы покупаете винтовку, вы же должны иметь лицензию. Что вы не идиот, и знаете как пользоваться оружием. Не пристрелите кого-нибудь ненароком. А человек опаснее винтовки. Поэтому психиатрия так важна. Было бы правильно, если бы каждый был обязан получить диплом психиатра, чтобы понимать — хотя бы самого себя. Как правильно пользоваться собой. Чтоб не навредить другим и не сломать себя раньше времени.       Пару недель назад Джек сказал бы однозначно — издевается. И плевать на тон, пускай Алекс вещал бы хоть мягким баритоном как у Перри Комо****. Но сейчас уверенности нет. — Это тоже отец тебе говорил? Алекс качает головой и встает, неторопливо вскидывая сумку на плечо. — Нет, это… Один друг сказал. Старый друг, очень давно… Он тоже болел за психиатрию, как вы, профессор. Удивительно, да? Сколько ненужной информации мы храним глубоко в подкорке. Доброго вечера вам, профессор.       Сумерки сгущаются быстро, Джек хочет язвительно сказать: «Спокойной ночи». Но Алекс уже идет прочь.       Где-то за поворотом раздается писк сигнализации и утробное рычание мотора. Богатенький сопляк, конечно же, на машине. А ему, Джеку, теперь топать до остановки и трястись на автобусе добрых пол часа.       «Показушник, бестолочь, зараза», — думает Джек, старается, но разозлиться не выходит. Даже несмотря на больную ногу. Напротив. Парень оказывается не так прост. Не типичный безмозглый мажор и хам, и запихнули его на факультет, значит, не родители насильно, как Джеку всегда казалось.       Неожиданно Алекс становится ему интересен. Как трудный кроссворд в газете. Как лотерейный билет, с которого так и тянет стереть верхний защитный слой, узнать, что под ним. Как шутка, конец которой прослушал и теперь не можешь выбросить из головы, пока не узнаешь в чем же соль. «Тук-тук. Кто там?» — Признаки переутомления и зацикленности, дружок, — говорит себе под нос Джек, — Домой. Отдыхать.       Рейсовый автобус со скрежетом открывает дверь во внутрь своего чрева, мир становится на паузу, и все становится хорошо.