Счастье, выжженное пламенем

«Меня всегда удивляло, как неожиданное стечение обстоятельств порой в корне меняет нашу жизнь. Никто не замечает, как кусочки невидимой головоломки сами собой складываются в единую картину, и это неотвратимо приводит к потрясениям». Марк Леви. Из книги «Первый день»

      На кухне пахло чем-то сладким, тёплым и почти болезненно домашним.       Я замираю на пороге, вцепившись пальцами в край дверного косяка, и несколько секунд просто смотрю перед собой, не решаясь войти. Утренний свет мягко растекается по столу, цепляется за светлую скатерть, за белые чашки, за блестящую ложку, оставленную у тарелки. На плите что-то тихо булькает, над кастрюлькой поднимается пар, а у окна, смешно болтая ногами, уже сидит маленький мальчишка с карамельными волосами и сосредоточенно ковыряет вилкой кусочек омлета.       Коичи.       Тот самый загадочный «Коичи», из-за которого меня, кажется, и будили в комплекте.       Я успеваю отметить, что он милый. Очень милый. Такой весь кругленький, живой, с чуть растрёпанной макушкой и чересчур серьёзным выражением лица для ребёнка, который пытается поймать кусочек сосиски и явно проигрывает эту битву.       А потом взгляд цепляется за Нану.       Она двигается по кухне легко, как человек, который сто раз уже делал всё это на автопилоте и не нуждается в том, чтобы думать о каждом движении отдельно. Подхватывает полотенце, переставляет тарелку, выключает огонь, заправляет прядь волос за ухо и улыбается — мягко, будто солнечный свет у неё не только за окном, но и где-то внутри.       И в этот момент на краю зрения тихо вспыхивает полупрозрачная табличка.

«Скрытое задание активно: Не напугайте Саваду Нану

Условия: — отвечать естественно — не молчать слишком долго — не смотреть на мать как на мистическое явление — не пытаться сбежать обратно в комнату Да, объект добрый. Нет, это не повод вести себя как призрак, впервые увидевший кухню»

             Да пошла ты. — Тсу-чан? — Нана замечает меня в дверях и тут же поворачивается всем корпусом, будто я действительно важнее кастрюль, завтрака, времени и всего остального. — Доброе утро. Иди сюда скорее, а то всё остынет.       Доброе утро. Господи.       Я тихо выдыхаю, заставляю ноги отлипнуть от пола и иду к столу, стараясь двигаться не слишком быстро и не слишком медленно. Нормально. По-детски. Естественно. Как будто я всегда сюда прихожу. Как будто у меня каждое утро начинается с этой кухни, с этого света и с этой женщины, которая сейчас вытирает руки о фартук и смотрит на меня с такой лаской, что хочется либо расплакаться, либо сбежать обратно наверх. — Доброе утро, Ка-сан, — выговариваю я, чуть запнувшись на последнем слове.       Слово царапает горло изнутри. Слишком чужое. Слишком тёплое. Слишком большое для меня.       Нана будто не замечает моей запинки — или делает вид, что не замечает. Она только улыбается ещё мягче и пододвигает мне стул. — Вот и умница. Садись.       Я осторожно забираюсь на стул. Ноги сами знают, как подтянуться, как удобнее опереться на край сиденья, как положить ладони на стол. И от этого снова неприятно тянет под рёбрами: тело ведёт себя так, будто уже жило здесь. Будто уже сидело за этим столом. Будто эта кружка с нелепо милым кроликом и правда моя. — Тсу-нэ, — шепчет Коичи, склонившись ко мне так близко, будто передаёт государственную тайну. — Сегодня данго дали.       Я перевожу взгляд на тарелку — и правда, рядом с омлетом лежат аккуратные сладкие шарики на шпажке, политые густым блестящим соусом.       Что-то внутри мгновенно отзывается тёплым, почти детским предвкушением. На краю зрения тут же всплывает новое окно.

«Замечен телесный отклик. Объект: данго Тип реакции: бытовая память / эмоциональная ассоциация Вероятность принадлежности текущему телу: высокая Поздравляем. Ваш организм уже имеет мнение по поводу сладкого».

— Вижу, — бормочу я. — Мама хотела съесть твою порцию, — сообщает Коичи всё тем же заговорщическим шёпотом. — Коичи-кун! — тут же возмущается Нана, обернувшись через плечо. — Я просто пошутила. — Но ты сказала, — не менее возмущённо парирует он, защищая, видимо, принцип справедливости в нашем отдельно взятом доме.       Я смотрю на него, потом на Нану, которая прикрывает рот ладонью, сдерживая смех, и не понимаю, что делать с внезапным теплом, разливающимся где-то под рёбрами.       Это же обычная бытовая ерунда. Глупость. Мелочь. Но у меня от неё сжимает горло. — Ну всё, — Нана ставит передо мной чашку и аккуратно поправляет сползшую ложку. — Ешьте, а то и правда опоздаете.       Опускаю взгляд в тарелку и на секунду зависаю. Омлет. Рис. Маленькие сосиски. Данго. Чай.       Всё выглядит простым, нормальным, домашним. И именно это выбивает сильнее всего. Потому что система — это страшно, но понятно. Новый мир — страшно, но захватывающе. Даже чужое тело — это хотя бы экстрим с элементами ужаса.       А вот завтрак на кухне в чужой семье — это почему-то почти невыносимо.

«Не смотрите на рис так, будто впервые видите еду. Это подозрительно даже для ребёнка».

      Беру ложку. Рука сначала чуть дёргается, потом движение выравнивается. Тело и тут знает, как правильно держать столовый прибор. Ненавижу это.       Делаю первый кусочек. Проглатываю. Вкус — простой, тёплый, чуть сладковатый, такой домашний, что внутри снова всё неприятно сжимается. — Тсу-чан? — Нана чуть наклоняет голову, внимательно глядя на меня. — Всё хорошо?       Да. Нет. Не знаю. Внутри коротко вспыхивает уже знакомая строчка.

«Навык активирован: Разум Игрока Форма: аварийная стабилизация сознания».

      Мир не становится проще — только ровнее. Паника не исчезает, но перестаёт лезть в горло. — Просто… сонная ещё, Ка-сан, — выдыхаю я наконец, поднимая на неё взгляд и заставляя себя улыбнуться.       Нана сразу будто светлеет ещё сильнее. — Бедная моя. Тогда ешь и просыпайся. В садике тебе понадобится много сил.       Коичи кивает с умным видом. — Там надо бегать, — веско сообщает он. — И рисовать. И ещё Шику-кун громко смеётся. — Ужас, — тихо бурчу я прежде, чем успеваю отфильтровать реплику.       Коичи фыркает, а потом неожиданно подвигает ко мне маленькую тарелочку с данго. Совсем чуть-чуть, едва ли на пару сантиметров, но с таким выражением лица, будто сейчас совершает великое благородное деяние. — Вот, — шепчет он. — А то забудешь.       Я смотрю на него и вдруг понимаю, что он за мной наблюдает. Не пристально. Не подозрительно. Просто следит краешком глаза. Как будто волнуется. Как будто знает, что я странная этим утром. Как будто не понимает, в чём дело, но всё равно по-своему пытается помочь.       И мне становится совсем неловко.

«Связь обновлена: Савада Коичи Тип отклика: забота / наблюдение Глубина анализа: низкая. Маленький объект заметил вашу странность»

К счастью, решил, что вас надо не бояться, а кормить.

— Спасибо, — говорю уже тише.       Он важно кивает, принимая благодарность как должное, и тут же возвращается к своей тарелке, очевидно, сочтя семейную миссию выполненной. Нана смеётся — легко, беззлобно, совсем не так, как смеялись надо мной в прошлой жизни, когда я что-то делала не так. Просто смеётся, потому что ей смешно, и в этом смехе нет ни иглы, ни подвоха, ни раздражения.       Я украдкой поднимаю на неё взгляд.       Большие тёплые глаза. Лёгкая усталость в уголках. Добрая улыбка. Домашний фартук. Волосы, собранные кое-как, но всё равно мило. Типичная домохозяйка, — пытается язвительно подсказать старая часть меня. Но внутренний укол уже не такой уверенный.       Потому что передо мной не карикатурная «женщина у плиты», не фоновая мать героя, не удобный архетип. Передо мной человек, который с утра готовит завтрак двум детям, следит, чтобы никто не опоздал, смеётся, поправляет мне ложку и спрашивает, всё ли у меня хорошо, так, будто ответ ей действительно важен.       И это страшнее, чем хотелось бы. — Тсу-чан, — Нана ставит передо мной ещё одну маленькую тарелочку и мягко проводит пальцами по моим волосам, убирая прядь с лица. — Ты совсем тихая сегодня.       Сердце болезненно дёргается. Опасно. Очень опасно. Не в смысле угрозы. В смысле — ещё чуть-чуть, и я привыкну. — Просто думаю, — бормочу я, уткнувшись взглядом в еду. — О чём? — тут же интересуется Коичи, совершенно не щадя мою тонкую душевную организацию.       О том, как бы не расплакаться от того, что твоя мать такая добрая. О том, что ты чертовски милый. О том, что я не знаю, имею ли право сидеть здесь вообще. — О садике, — отвечаю первое, что приходит в голову. — А-а, — важно тянет он, как эксперт. — Там нормально. Только не бери зелёные карандаши, они сломанные.       Я моргаю. Нана тихо смеётся снова. — Очень ценный совет, Коичи-кун. — Конечно, — не менее важно отвечает он и подцепляет вилкой сосиску.       А потом всё происходит вдруг как-то слишком просто. Я ем. Нана садится напротив с чашкой чая. Коичи болтает что-то про мальчика, который вчера упал, но не плакал. Нана охает, улыбается, кивает, поправляет ему воротничок. Я слушаю их вполуха, иногда вставляя короткие «да», «угу», «правда?», и постепенно понимаю, что дышать становится легче.              Не потому, что всё хорошо.       И не потому, что я расслабилась.       Просто мир не рухнул от того, что я сказала «Ка-сан». Никто не уставился на меня с подозрением. Нана не заметила ничего страшного. Коичи не испугался. Кухня не исчезла. Всё продолжает существовать — чай, утро, солнечные пятна на скатерти, смешная кроличья кружка, детские голоса.       На краю сознания мягко вспыхивает новая строчка.

«Ментальная перегрузка снижена. Текущее состояние: условно стабильно Вы всё ещё на грани. Но уже не на той, с которой хочется немедленно лечь на пол и умереть. Прогресс»

      Нана встаёт первой. — Ну всё, мои хорошие, доедайте и пойдём собираться. Тсу-чан, не забудь кофту. Утром прохладно. — Угу, — отзываюсь я автоматически.       Нана подходит ко мне ближе, наклоняется и поправляет ворот кофты. Потом приглаживает волосы — бесполезно, конечно, они тут же снова начинают жить своей жизнью, — и улыбается. — Вот и умница, — говорит она совсем тихо.       Я поднимаю на неё взгляд и вдруг понимаю одну неприятную вещь. Вот сейчас. Вот в эту секунду. Она выглядит не как «мама Тсуны». Не как персонаж. Не как часть канона. А просто как женщина, которая искренне хочет, чтобы у ребёнка всё было хорошо. И от этого внутри становится больно так резко, что я едва не морщусь.              Потому что слишком настоящее.       Потому что я не успела заслужить это.       Потому что не знаю, можно ли вообще. Но всё равно киваю. — Хорошо, Ка-сан.       Что-то мягко щёлкает на краю сознания. Перед глазами вспыхивает тонкая табличка.

«Скрытое задание выполнено: Не напугайте Саваду Нану

Результат: успешно

Награда: — стабильность первого дня сохранена — доверие не нарушено — семейный отклик усилен

Новый эффект: Тёплый семейный фон — активен

Поздравляем. Вы пережили первое утро и не заставили добрую женщину срочно искать детского психолога»

      Я мысленно закатываю глаза, но почему-то почти улыбаюсь. Коичи в этот момент спрыгивает со стула и, конечно же, тут же едва не спотыкается о собственную ногу. — Осторожнее! — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать.       Он оборачивается на меня и расплывается в такой сияющей улыбке, будто я только что совершила подвиг. — Я не упал!

«Новая запись в листе связей: Савада Коичи Текущий отклик: доверчивый»

— Это пока, — бурчу я.       Нана смеётся в третий раз за это утро — и мне уже не хочется вздрагивать от этого звука. Только дышать чуть глубже. И, может быть, совсем немного верить, что этот день я всё-таки переживу.

***

— Иди поиграй с девочками, милая, — мягко проговаривает воспитательница, слегка толкнув меня в сторону играющих девочек. В куклы, конечно же. А во что же еще? Это же детский сад, да еще и девочки… Чего еще ожидать? Да и ладно, побудем еще и расистами, мы же в Японии, тут же везде эти чертовы традиции.

«Скрытое задание активировано. Не выглядите подозрительно среди детей.

Условия: — не молчать слишком долго — не смотреть на сверстников как на лабораторных крыс — не пытаться сбежать с площадки

Награда:

адаптация в группе

Штраф за провал: косые взгляды воспитателей Вы взрослый человек в теле ребёнка. Мы в курсе. Постарайтесь хотя бы не пугать окружающих этой мыслью.»

      Все же киваю, видя милую улыбку женщины. Усталый вздох срывается с губ, но я все же иду к двум маленьким девочкам, что, завидев меня, перестали играть. И уставились в мою сторону, смотря с удивлением. Ну да, я же такой удивительный персонаж, правда? От меня так и веет красотой и харизмой. И это, черт возьми, не шутки.

«+15 Отношения с Шимори Ниру (Фракция Воспитатели)»

      Мне даже становится неуютно под их выжидающими и вопросительными взглядами, и я, невольно прижимая мягкую игрушку к себе ближе, задумалась о том, что вот я — взрослый человек, и волнуюсь из-за какой-то фигни. Причем полнейшей фигни… Где моя бывалая стойкость и дерзость? А, точно, там же, где остался выключенный Разум Игрока. — Она странная, — спокойно замечает темноволосая девочка, глядя на меня так, будто уже вынесла диагноз. — Хана-чан! — тут же возмущается Киоко. — А что? — пожимает плечами та. — Она смотрит так, будто сейчас или заплачет, или укусит.       Я моргаю. Нет, ну надо же. Первый человек за весь день, который не попытался утопить меня в карамельной милоте, а сразу ткнул палкой в больное место.       Уже почти нравится. Растягиваю губы в улыбке — нервной, слегка смущенной и натянутой. Я никогда не была выдающейся актрисой. Искренность для меня была на первом месте, а вот играть было слишком сложно. Киоко вскидывает руки, начиная забавно в извинении трясти ими. Это… что-то новенькое. — Хана просто иногда говорит слишком прямо, — виновато улыбается Киоко, подвигая ко мне кукольную чашечку. — Но она хорошая. — Ага, — невозмутимо подтверждает Хана. — Только не люблю, когда люди врут лицом.       Улыбка замирает на губах. Прикрываю глаза, всего лишь на мгновение, чтобы собраться. Почему я не попалась взрослым, но первый же попавшийся ребенок ударил в самое больное, главное? Такого ведь не может, черт возьми, быть. — Я… не вру лицом, — бурчу раньше, чем успеваю подумать. И это — единственная реакция, которую мой мозг принял за верную.       Повисает пауза. Чудесно. Просто блестяще. Именно так и говорят нормальные шестилетние девочки, да. — Эм… можно с вами поиграть? — неуверенно спрашиваю, чуть наклонив голову и возвратив на них взгляд. Мне было неуютно — но уже интереснее. Словно слова, заставшие меня врасплох, заставили меня взбодриться. — Конечно! — солнечная улыбка словно на секунду озаряет, заставляя невольно сморщиться. Секунда, и в мою голову стреляет мысль, заставляющая замереть. Киоко… Да и появившееся табличка с именем над ее головой подтвердила это.              Эта светлая девчонка, от которой меня всегда воротило. Слишком правильная. Идеальная. Не бывает идеальных людей. И это слишком бесило.       И сразу, словно издеваясь, перед глазами выскакивает табличка с информацией о ней. Ну спасибо, но не слишком ли поздно, Система?

«Сасагава Киоко Возраст: 5 лет Статус: ключевой узел Первое впечатление: слишком светлая Доступно: базовое наблюдение Недоступно: глубокий анализ

Осторожно. От таких милых лиц потом обычно одни сюжетные осложнения»

      Чуть хмурюсь, всматриваясь в табличку. И едва сдерживаю улыбку, прочитав комментарий системы. Сюжетные осложнения, значит? Неужели ты, милое солнышко, сможешь помешать чему-то важному в будущем? — Ты ведь Савада Тсунаёши, да? Коичи-кун твой братишка? — она смотрит на меня сияющими, словно маленькие солнышки, глазами, и меня почему-то бросает в дрожь. Я ощущаю как руки мелко вздрагивают, а паника снова щупальцами ползет вдоль позвоночника, проникая глубже, под самую кожу… Заставляя морщиться от не самых приятных ощущений.       Да, братишка оказался той еще милой булочкой, к слову, не слишком активной и слегка пугливой. Я даже на секунду загорелась идеей быть старшей сестрой, но потом, поразмыслив, сдулась. Не-не, мне бы самой выжить, извиняй.       Почему-то представление того, что все это — тоже самое, что было когда-то на экране, — медленно рушится, крошится, расщепляясь на атомы и исчезая. От этого руки покрываются мурашками, а я невольно сильнее закутываюсь в белоснежную кофту, смотря на них. Но после вздыхаю, расслабляясь. Просто рушится канон, медленно, по кусочкам крошится, превращаясь в пыль.       Чувствую себя ребенком, который боится опозориться и заводить новые знакомства. Черт… Надо просто взять себя в руки. Всего лишь вздохнуть и расслабиться. Что в этом сложного?! А сложности, дорогая моя, просто в слиянии личностей. Тебя, такой грубой и порой резкой, и милой и пугливой девочкой, что боялась своего папочку из-за вечных видений. Ей уж виделось, что за его спиной что-то страшное, безумное и давящее. Откуда я знаю это? Так во время завтрака шандарахнуло воспоминаниями по моей головушке. Больно, но пришлось терпеть.       Запускаю руку в волосы, слегка щурясь и улыбаясь им шире. Они дети. Всего лишь дети. Слишком прямолинейные и грубоватые, но дети. Что они мне сделают? Ничего. Они не смогут, даже если очень захотят. Ну, или даже если смогут, мне это особого вреда не принесет. — Да… а ты? — спрашиваю увереннее, отгоняя от себя чувство паники и страха. Её взгляд словно загорается ярче, и она ослепляет меня улыбкой, из-за чего я едва сдерживаю себя, чтобы не скривиться. Мои губы слегка дергаются, но остаются во все той же широкой улыбке. Почему такая… яркая? И почему мне это не нравится? Почему я внезапно так восприимчива к подобному? Неужели малышка Тсуна действительно была… такой? — Сасагава Киоко, приятно познакомиться, Тсунаёши-чан! — на удивление её голос звонкий и четкий, отчего мне становится чуточку не по себе. Дети разве говорят настолько четко? Что же, надеюсь, это будет самым большим удивлением. — Курокава Хана, — бросает довольно холодно темноволосая девочка, заставляя мою улыбку чуть померкнуть. — Знаешь, у меня тоже есть братик, он самый лучший! Хочешь я вас как-нибудь познакомлю? — спрашивает она, подсунув мне в руки какую-то куклу из разряда «Барби». Киваю на её слова, снова слыша её лепет и натянув на лицо улыбку. Социализация — это очень сложно. Особенно когда ты взрослый в теле ребенка.       Просто… это нужно. Хотя бы, чтобы не вызывать лишних вопросов и ненужных проблем, а также выполнить чертово задание, что мелькало на периферии сознании. А то еще к психологу отведут… И, мне показалось, или это звучало из разряда «Оу, у тебя такой классный телефончик… А вот у меня айфон вот, новый, папочка купил…»?       Кручу в руках куклу, смотря в её улыбающееся и замеревшее лицо, чуть наклоняясь вперед. У меня не было кукол. Ну, точнее были одна-две, но они всегда валялись в дальнем углу и были доставаемы мной лишь тогда, когда приезжала двоюродная сестра, которая обожала в них играть. Это было лучше, чем обсуждать какой-то бред из разряда слишком мило-умилительно-розово.       А так я была не любителем этого. У меня были машинки, различные карточки с персонажами, разные мелкие игрушки и много мягких плюшевых. Но я никогда не любила кукол. Мягкие игрушки куда приятнее!       «Куклы… всегда улыбались и казались слишком мертвыми», — мелькает мысль и я цепляюсь за нее, как за нечто очень важное. Просто потому, что они похожи на людей. Ведь некоторые точно так же замирают, с такой улыбкой, вроде бы счастливой, но совершенно мертвой. И замирают точно так же, навсегда.       Невольно поднимаю взгляд, натыкаясь на Киоко, которая что-то увлеченно рассказывает, и я пропускаю весь её разговор мимо ушей. Всегда улыбается, но выглядит слишком мертвой. Хотя… может просто я так вижу? Ведь другим она нравится. Но улыбка её широкая, а взгляд такой же яркий, как и на нарисованном лице куклы. А еще ветер в голове, это уж точно. Или я опять несу полнейший бред?       Но это пугает, на самом деле. Именно то, что такое сравнение пришло мне на ум. И именно то, что это слишком похоже на правду, но я отчаянно мотаю головой, вникая в разговор и пытаясь казаться ребенком. Просто ребенком, чтобы не накручиваться и не думать слишком много.       Киоко поправляет платье кукле с такой серьёзностью, будто от этого действительно зависит чья-то судьба. Осторожно поддевает пальцами тонкую ткань, разглаживает складку, которая, по-хорошему, вообще никому не должна мешать, и только после этого довольно кивает самой себе. Потом усаживает вторую куклу ровнее, поправляет ей волосы, чуть поворачивает голову — так, чтобы лицо смотрело прямо, а не куда-то вбок. — Нет, так будет лучше, — говорит она с неожиданной убеждённостью. — Ей неудобно.       Я моргаю, переводя взгляд с куклы на неё и обратно. Кукле. Неудобно.       Киоко же, кажется, не видит в этом ничего странного.       Наоборот — она выглядит спокойной, сосредоточенной, почти довольной, будто только что исправила что-то действительно важное. Её маленькие пальцы снова касаются игрушечного плеча, расправляют крошечный воротничок, и она мягко улыбается — светло, правильно, без единой запинки.       Слишком правильно.       Я смотрю на неё чуть дольше, чем стоило бы. Даже здесь. Даже в такой ерунде. Всё ровно. Всё аккуратно. Всё как надо. Будто у неё внутри уже сидит это дурацкое, взрослое: следить, поправлять, делать лучше, брать на себя, даже если никто не просил. Будто если что-то стоит криво, сидит не так, улыбается не вовремя или просто выбивается из картинки — она не сможет пройти мимо. Обязательно поправит. Обязательно вернёт на место. Мягко, вежливо, с этой своей солнечной улыбкой, от которой почему-то хочется не расслабиться, а начать нервничать ещё сильнее.       И меня это вдруг задевает.       Не потому, что она делает что-то плохое. Наоборот. Потому что это выглядит слишком… безупречно. Слишком естественно для человека, который, по идее, ещё должен быть ребёнком. Мы в детском саду. Тут дети должны сажать кукол вверх ногами, терять туфли, спорить, кто будет мамой, а кто собакой, и вообще не думать о том, удобно там кому-то или нет.       А Киоко думает. Киоко замечает. Киоко исправляет.       И от этого внутри поднимается тупое, липкое раздражение, которому я не сразу нахожу имя. Потому что передо мной сидит не просто милая девочка. Передо мной сидит кто-то, кто уже сейчас как будто пытается удержать мир в правильном положении — даже если этот мир пока состоит из пластиковой куклы, крошечной юбки и игрушечного стула.       Я опускаю взгляд на её руки. Аккуратные. Уверенные. Спокойные. И почему-то в голову лезет неприятное: она ведь, наверное, и людей так же будет видеть.       Кого посадить ровнее. Кому поправить платье. Кому сказать, как будет лучше. Кого — улыбнуться и направить. Кого — удержать.       Губы сами собой дёргаются в странной, почти кислой усмешке. Ну конечно. Даже здесь. Даже в куклах. Всё правильно. Всё аккуратно. Всё как надо. И меня почему-то начинает это раздражать еще сильнее.       Кидаю взгляд в сторону, пытаясь отвлечься, и замечаю что-то активно говорившего Коичи. Как только мы пришли сюда, он сразу же пошел к своим друзьям, оставив меня. Нет, я его совершенно понимаю. Да и это довольно привычно, если учитывать те воспоминания, что передались мне… но обида все равно поселяется в груди, отдавая какой-то легкой болью.       Цепляется за сердце, заставляя жмуриться. Он хоть и робкий мальчик, но нашел себе друзей… молодец, хоть кто-то справляется с социализацией.       И именно в этот момент замечаю его взгляд, скошенный в нашу сторону. В груди что-то вздрагивает — от осознания второй, более взрослой части. Будто проверяет. Нормально ли я. Не реву ли. Не убежала ли уже обратно к воспитательнице.       И от этой мелочи внутри вдруг неприятно щемит уже меня, настоящую. Маленький предатель. Но переживает.       Все-таки я полностью не заняла место Тсунаёши. Она — теперь часть меня. И все, что когда-то чувствовала она — чувствую я.       Я взрослая, разумная, травмированная женщина. И меня сейчас морально побеждает кукольное чаепитие.       И, господи, это все до сих пор кажется мне безумным сном.

***

— Тсу-нэ, — шепчет он потом, когда воспитательница отвлекается на какого-то разревевшегося мальчишку у окна, а я уже отошла от напрягавших меня детей. — Тебе было страшно?       Я моргаю, переводя взгляд на него. Он стоит совсем рядом, неловко переступая с ноги на ногу и теребя край своей кофты, будто сам не уверен, стоило ли спрашивать. Смотрит снизу вверх — серьёзно, почти хмуро, с той самой детской сосредоточенностью, которая почему-то выглядит искреннее любого взрослого участия.       Я открываю рот, чтобы привычно отмахнуться, сказать что-нибудь лёгкое, незначительное, но слова застревают где-то в горле. Моргаю ещё раз, глядя на него сверху вниз. То есть… снизу вверх. Чёртово детское тело. — Немного, — признаюсь тихо, после короткой паузы. И почему-то не вру, не увиливаю, не прячу это за шуткой, как сделала бы обычно. Просто говорю, как есть.       Коичи тут же важнеет, подбираясь, будто ему доверили что-то очень-очень серьёзное. Кивает с такой основательностью, словно мы обсуждаем не куклы и детский сад, а как минимум вопрос выживания в дикой природе. — Я тоже сначала боялся, — сообщает он вполголоса, наклоняясь ближе. — Когда первый раз пришёл. Тут все шумели, и воспитательница громко говорила, и дети всё время бегали… Я думал, что мне не понравится.       Он мнётся, потом всё-таки добавляет, уже чуть тише: — Но потом привык.       Я смотрю на него несколько секунд, не сразу понимая, почему именно эта простая фраза цепляет так сильно. Потом привык. Так легко сказано. Буднично. Без драмы. Без великого преодоления. Просто как что-то само собой разумеющееся.       А ведь для маленькой Тсуны, той, что жила здесь до меня, это, оказывается, так и не стало само собой разумеющимся. Обрывки памяти шевелятся где-то на дне сознания — не чётко, не до конца, а скорее ощущениями. Тяжёлая скованность в груди. Неловкость рядом с другими детьми. Привычка стоять чуть в стороне. Смотреть, как играют другие, и не подходить первой. Ждать, что позовут, — и почти всегда не дожидаться. Или дожидаться слишком поздно, когда место в игре уже занято, роли разобраны, и остаётся только тихо отступить обратно, делая вид, что тебе и так нормально.       Она ведь правда ни с кем толком не общалась здесь.       Не потому, что не хотела. Потому что не умела. Потому что боялась. Потому что каждый чужой взгляд ощущался как что-то слишком острое, слишком громкое, слишком непонятное. Потому что проще было прижать к груди игрушку и сделать вид, что этого достаточно.       И внезапно мне становится от этого… больно.       Не как от собственной памяти. Чуть иначе. Тише. Но не слабее.       Как будто я вдруг очень ясно чувствую: ей было одиноко. Действительно одиноко. Не красивым книжным одиночеством, не подростковым «меня никто не понимает», а этим детским, самым беспомощным, когда ты просто не знаешь, как подойти к другим и почему у всех это получается легче, чем у тебя. Вот и ответ, почему маленькая Тсуна завидовала Сасагаве Киоко. Как все, оказывается, просто.       Я опускаю взгляд, машинально сжимая в пальцах край рукава. Привычка. Не моя, тела. — Ты привык быстрее, — говорю тихо, просто чтобы что-то сказать. Нельзя в детском теле молчать, нельзя. Все, что в голове — показывай, сотрясай пространство. И меняйся — постепенно, по шажкам. Иначе — провал.       Коичи удивлённо хлопает глазами. — Ну… наверное, — бормочет он, чуть смущаясь. Потом переводит взгляд в сторону девочек, с которыми я только что сидела, и снова смотрит на меня. — Но ты сегодня тоже молодец, да…       Я замираю. Молодец. Так просто. Так по-детски. Так без задней мысли, что на секунду даже становится тяжело дышать.       Он не хвалит меня за что-то великое. Не видит во мне взрослого человека, который пытается не спалиться. Не знает ни про попаданчество, ни про страх, ни про то, как мне хотелось развернуться и уйти ещё в первые пять минут. Не потому, что страшно. Потому что не надо.       Он просто заметил, что мне было страшно. Не давал этому определения. И заметил, что я всё равно осталась. — Я… просто сидела с ними, — отзываюсь немного глухо. — Ага, — он снова кивает, будто это только подтверждает его правоту. — Это всё равно сложно.       И вот тут меня наконец отпускает. Совсем чуть-чуть. Не страх, не тревога, не весь этот день — просто что-то внутри перестаёт болезненно сжиматься в тугой узел. Потому что впервые за всё утро кто-то не ждёт от меня правильной реакции, не восторгается, не оценивает, не подталкивает, не считывает по строчкам статуса.       Просто говорит:       я тоже боялся.       И мне почему-то становится легче. — Тсунаёши-чан, Коичи-кун! За вами пришла мама, — легко вздрагиваю, переводя взгляд сначала на воспитательницу, как на источник раздражения, а после замечая и Нану, что смотрит на нас с добротой и лаской. Типичная домохозяйка. Это именно то, что приходит в голову, смотря на нее.       И не то, чтобы это плохо, но… мне не нравится. Просто, ну… всегда раздражало это. Даже в моей семье, в прошлом, меня это бесило. Просто выводило из себя, и нет, с возрастом это не прошло.       Она готовит, смотрит те самые сериалы, что обычно полны романтики и драмы, в которых сюжет настолько банален, что становится дурно. Я не скажу, что она типичная японка. Они более… традиционные и какие-то зажатые. Уж как-как, но зажатой Нану не назовешь. Она именно милая, но что-то подсказывает мне, что она отнюдь не зажатая.       Нет, она молодец. Одна воспитывает двух детей, ждет своего мужа, который никак не отрывается от работы. Типичная домохозяйка… на самом деле, мне всегда казалось жутким это. Особенно если я сама стану такой. Какая мечта у девушек? Найти свое счастье, каким бы оно ни было. И к моему сожалению, у многих это спокойная семейная жизнь. И это обыденность домохозяйки.       Не отстаю. Нагоняю Коичи, натягивая на лицо улыбку — в этот раз почти привычно, без раздражения. — Ка-сан! Сегодня было так весело! Шику-кун поделился своими игрушками! — я не успеваю подойти, как меня задевает маленький вихрь в лице моего братишки. Он петляет вокруг Наны, что-то говоря и заставляя её смеяться. Он сразу преобразился, переключая все внимание на себя.       Я закатываю глаза, недовольно нахмурившись и снова чувствуя ту самую обиду, что идет изнутри. Прижимаю плюшевого львенка ближе к себе, обнимая его и подходя к Нане. Невольно фыркаю, заметив, как Коичи спотыкается, неуклюже приземлившись на пол. Это точно не мои эмоции, но сдержать их не могу, слишком уж они приклеились к телу. Тсуна ревновала маму к брату, за которым вечно приходилось смотреть, совершенно ненавидела его отношения с отцом, когда к ней он относился более… робко. Маленькому ребенку не заметить этого, о он просто не понимал, что делать. Эх, и во что я вляпалась? Вот и всё. Ещё немного — и я начну понимать, почему дети иногда просто садятся на пол и орут. — Ох, Коичи-кун! Надо быть осторожнее, — Нана склоняется над ним, аккуратно поднимая и ласково ему улыбаясь. Переводит взгляд на меня, ступив несколько шагов в мою сторону и потрепав по волосам, заставляя зажмуриться и мягко выдохнуть.              Приятно… Ладно, ребенком быть немного приятно. — Как прошел день, Тсу-чан? Тебя не обижали? — Нет, Ка-сан… — я мотаю головой, поднимая взгляд и мило улыбаясь. — Книжка. И… девочки были хорошие.

«+1 Очарование!»

— Это же так чудесно! — она прикладывает к щекам руки, смотря на меня и продолжая улыбаясь. Клянусь, когда-нибудь меня начнет напрягать это, но не сейчас. Поднимаю взгляд, встречаясь глазами с ней. И невольно замираю, вглядываясь в них. Такие большие… и искрящиеся… в них можно заметить что-то настолько теплое и нежное, что я туплю взгляд, чувствуя как щеки невольно загораются. Приятно. Но так непривычно видеть… такой живой и нежный взгляд. — Вы не против мороженого? Можем зайти в магазин по пути домой. — Да! Мороженое! Мне шоколадное, Ка-сан! — я не успеваю вставить слова, как Коичи оказывается рядом, широко улыбаясь. Невольно расширяю глаза, резко переведя взгляд на него. Он легко смеётся, хватая мою ладошку своей и мягко сжимая. Смотрит точно таким же живым взглядом, только его взгляд больше напоминает огонь… или янтарь… яркий, пылающий… Ведь в отличие от Наны, у него взгляд более светлый, яркий… у неё же его можно сравнить с горячим шоколадом, с крапинками чего-то золотого и кажется сладким даже на вид. — А ты какое будешь, Тсу-нэ? — спрашивает он меня, и я чувствую, как сердце пропускает удар, отдаваясь шумом в ушах. Почему… на меня все это так влияет? — К-клубничное… — даже как-то шокировано выдыхаю, полностью растворяясь в этом непонятном ощущении. Это — кошмар. Все эти детские тела, эмоции, смятение. — Вы такие милые вместе, — умиленно вздыхает Нана, подталкивая нас к выходу и прощаясь с воспитательницей.       Иду следом, опустив взгляд на свою руку, что покоилась в такой же маленькой ручке Коичи… Непонятное чувство заполняет меня, исходя из сердца. Он тянет меня за собой, смеясь, и на фоне я слышу нежный голос Наны… И почему я словно теряюсь в этих ощущениях?       Выходя из детского садика с примитивным названием «Солнышко» в совершенно потерянном состоянии, не понимая, какие чувства бушуют внутри… но я определенно чувствовала тепло, заставляющее против воли улыбнуться.       Мне предстоит еще многое узнать и во многом разобраться. Слишком во многом.

«Скрытое задание выполнено: Не выглядите подозрительно среди детей Статус: завершено успешно Получено: — адаптация в группе повышена — социальная маскировка сохранена — внимание воспитателей не привлечено — лист связей обновлён — новые задачи отмечены — карта окружения уточнена — синхронизация повышена Особая награда: зафиксирована Неплохо. Вы всё ещё взрослый человек в теле ребёнка, но хотя бы не выглядите как маленькая экзистенциальная катастрофа»

***

— Ну Ка-сааан! — братец строит такие умоляющие глазки, что я против воли снова улыбаюсь, невольно переводя взгляд на Нану. Та, разумеется, сдаётся почти сразу.       Ну, а кто бы не сдался? Особенно если на тебя смотрят снизу вверх с этим полным детской надежды лицом, вцепившись маленькими пальцами в ткань лёгкого платья так, будто от твоего ответа зависит его дальнейшая судьба, счастье, смысл жизни и, возможно, существование самой вселенной. — Эх, и что с тобой делать? Маленький сладкоежка, — Нана снова широко улыбается, потрепав его по щеке, а потом переводит взгляд на меня.       Вопросительный. Тёплый. Почти заговорщический.       Я на секунду перестаю дуть пузыри, задумавшись, а потом только чуть приподнимаю уголки губ и коротко киваю. Этого вполне достаточно. За этот месяц мы как-то удивительно быстро научились понимать друг друга без слов. Или, вернее, она научилась понимать меня по взглядам, вздохам, едва заметным движениям бровей и тому, как именно я смотрю на Коичи в те моменты, когда он собирается вляпаться во что-нибудь интересное. — Подождите тут, я скоро вернусь, — говорит она, снова посмотрев на меня, и я отчётливо вижу в её взгляде ту самую немую просьбу: пригляди за ним.              Чуть вздыхаю, но всё же улыбаюсь.       Это уже вошло в привычку — вот так переговариваться молча.       Просто обмениваться взглядами, полуулыбками, мелкими жестами, как будто между нами постепенно выстраивается какой-то мостик. Хрупкий, ещё не до конца надёжный, но уже вполне настоящий.       Прошёл уже месяц с тех пор, как я появилась здесь.       Месяц — это вроде бы и мало. А вроде бы и слишком много. Достаточно, чтобы привыкнуть к этому телу, к этому дому, к чужому имени, которое всё чаще звучит не как что-то взятое напрокат, а как моё собственное. Достаточно, чтобы перестать каждый раз вздрагивать от «Тсу-чан» и не замирать так резко, когда Нана касается моих волос или поправляет воротник. Достаточно, чтобы воспоминания начали складываться в голове не тяжёлым, ломящим валом, а по кусочкам, по ночам, как пазл, который кто-то очень медленно собирает в темноте.       Я уже вспомнила, как лежала в пелёнках. Как Нана впервые взяла меня на руки. Как Коичи тянул ко мне свои смешные ручонки. Как плакала ночью, потому что боялась темноты, и как в коридоре иногда мелькали неясные тени, от которых внутри всё холодело, а объяснить это я, конечно, не могла.       Я вспомнила слишком много.       И теперь, прожив эту маленькую жизнь заново — шаг за шагом, боль за болью, теплом за теплом, — я всё чаще ловлю себя на мысли, что считаю её своей.       Может, это глупо.       Может, эгоистично.       Может, неправильно.       Но я же человек в конце концов. А людям, как известно, свойственно врастать в то, что им дают, если это хоть немного похоже на дом.       Отдать всё ради счастья.       Когда-то эта мысль звучала бы для меня слишком пафосно. Сейчас — почти просто. Почти как что-то, что можно положить в карман и носить с собой, как детскую безделушку, напоминающую не заморачиваться слишком сильно.       Не копаться.       Не разрывать себя на части.       Просто жить.       Неплохой девиз на эту жизнь, не правда ли? Хотя, если честно, иногда это всё равно не помогает.       Я видела, как моё тело лежало в пелёнках. Видела, как Нана впервые брала меня на руки. Видела, как маленький Коичи спотыкался на ровном месте и ревел так, будто его предали все боги мира разом. Я прожила заново эти куски чужого детства — настолько близко, что уже трудно сказать, где заканчивается она и начинаюсь я.       И всё же почему-то до сих пор не могу назвать Нану мамой без внутренней запинки. Ка-сан — да. Это слово уже выучилось телом, языком, ситуацией. Оно вплелось в быт, стало удобным, даже почти естественным.       Но «мама» внутри всё ещё не проходит.       Слишком больно.       Слишком тесно.       Иногда от одной этой мысли сжимает горло так резко, что приходится отворачиваться, будто мне просто ветер в лицо подул. А на самом деле — нет. На самом деле это всё те же воспоминания. Те, что не отпускают, а держат, как якорь. Тянут вниз, не давая полностью вынырнуть в новую жизнь. И ты ведь понимаешь, что проще было бы отпустить. Оборвать. Отцепить. Не тащить за собой мёртвый груз, если он не даёт дышать.       Но не можешь.       Просто не можешь. — Коичи-нии… — тихо зову я, дёрнув братца за рукав.       Он тут же выпрямляется, будто я не позвала, а вручила срочную миссию государственного значения, и с интересом наклоняется ко мне вперёд. — Подуешь пузырики? — спрашиваю, чуть запнувшись на последнем слове.       У него словно загорается взгляд. Он тут же забирает у меня баночку, гордо выпрямившись, и начинает с величайшей важностью выдувать множество переливающихся пузырей, будто занимается чем-то невероятно серьёзным.       Я невольно усмехаюсь. Чем бы дитя ни тешилось, главное — чтобы не вляпалось в неприятности. Хотя с Коичи это, конечно, формулировка условная.       Иногда он очень хочет казаться взрослым. Серьёзным. Надёжным. Таким старшим братом, который обязательно защитит, поможет, достанет, принесёт, подаст, подует, если попросишь, и будет смотреть с таким важным видом, будто совершает подвиг.       Нет, не подумайте на меня ничего плохого — я не злоупотребляю. Это действительно мелочи. Подуть пузырики. Подвинуть мне игрушку. Подержать баночку. Принести львёнка. Сказать, что рядом собака и мне нечего бояться. Всё очень по-детски. Очень невинно.       Но наблюдать за этим всё равно забавно. Потому что в такие моменты он действительно будто вырастает на несколько сантиметров в собственных глазах.       А потом проходит пять минут — и перед тобой снова маленький ураганчик, который везде носится, всё трогает, везде лезет, обо всё спотыкается и ухитряется оказываться именно там, где его быть не должно.       Иногда мне кажется, что у Коичи личная война с понятием «осторожность». Он может всё, что угодно, на самом деле. Перевернуть шкаф, который больше его раза в четыре? Запросто. Споткнуться о воздух? Да как два пальца об асфальт.       Зацепиться за собственную штанину, наступить в лужу, полезть к незнакомой собаке, решить, что камушек очень нужен именно сейчас, побежать, потому что «вон там интересно», — это всё про него.       И вот за этим маленьким демонёнком я теперь должна следить. Забавным, славным, временами очень нежным — но всё же демонёнком. Эх. И я привыкла к нему.       Вот уж в чём не думала признаться даже самой себе. Нельзя спускать с него глаз. Он же и в клетку к кому-нибудь залезть может, если отвлечься на две минуты. Особенно здесь.                    Где мы вообще? Решили сегодня прогуляться и сходить в зоопарк. И вот просто нельзя, категорически нельзя подпускать его к вольерам без Наны. Особенно без Наны.       Я ещё раз устало вздыхаю, начиная лопать пузырьки пальцем и легко улыбнувшись. Тёплый воздух пахнет сахаром, пылью, травой и чем-то совсем детским. Вроде бы хорошо. Почти мирно.       Даже уютно, если не задумываться, что именно в такие «мирные» моменты жизнь обычно и подкидывает что-нибудь подозрительное. — Тсуна-чан! Коичи-кун!       Невольно вздрагиваю и оглядываюсь в поисках слишком уж знакомого, слишком уж раздражающе-солнечного голоса. Ну вот и погуляли.       Киоко весело машет рукой, идя в нашу сторону.       Я невольно поднимаю взгляд чуть выше — и замечаю белокурую макушку позади неё. Вглядываюсь внимательнее. Широкая улыбка, заинтересованный серебристый взгляд, загорелая кожа, какое-то совершенно неприличное количество живой энергии, которое заметно даже с расстояния. Ох.       Неужели знаменитая батарейка, что никогда не теряет заряд?       На краю зрения тихо вспыхивает системное окно.

«Навык обновлён: Наблюдательность — повышен

Зафиксирован новый объект. Обработка данных…

И перед глазами разворачивается короткая карточка.

Сасагава Рёхей Возраст: 6 лет 8 месяцев Статус: активный объект Физический потенциал: выше возрастной нормы Характер: энергичный / импульсивный Связь: старший брат Сасагавы Киоко Доступность глубокого анализа: ограничена

Маленький источник хаоса на спортивном топливе. Потенциальный уровень шумности: высокий»

Я моргаю, переводя взгляд чуть ниже, где всплывают ещё две строчки:

«Отец — Сасагава Дайкоку (?) Мать — Сасагава Мире (?)»

      Хм. Отец — сто процентов японец. Имя уж выдаёт. А вот мама… скорее всего, иностранка. Да. И это вполне объясняет чуть не-японскую внешность Рёхея — светлее волосы, чуть другие черты, слишком светлая, почти серебристая радужка. Вполне логично. — Киоко-чан… — слышу я сбоку бурчание Коичи и тут же перевожу на него взгляд.       Ох. Милый братишка. Только не говори мне, что ты уже попал в сети этих солнечных глаз.       И что мне теперь с этим делать? — П-привет! — выпаливает он, выпрямляясь так, будто его сейчас будут оценивать на пригодность к великой любовной драме.       Я растягиваю губы в улыбке, одновременно подавляя очень сильное желание ударить себя по голове. Рукой. Или, что уж наверняка, об ближайшую стену.       Нет, серьёзно? Влюблённость в пять? Видимо, я в этой жизни действительно увижу всё. И ничего, как обычно, не пойму. — Привет, Коичи-кун, — радостно отзывается Киоко, наконец подходя к нам вплотную.       Я рассматриваю её брата внимательнее. Он… довольно милый. Широкая улыбка, едва заметные веснушки на загорелой коже, живой блестящий взгляд, руки в постоянном движении, будто энергия не помещается в маленьком теле. Он выше нас, хотя старше всего на год. Спортсмен же.       На краю зрения тут же вспыхивает ещё одно окно:

«Новый персонаж отмечен в листе связей».

      Ну да. Конечно. Спасибо. — Ну привет, Киоко-чан, — киваю я, слегка улыбнувшись и чуть наклоняю голову, переведя взгляд на её брата.       Она же должна его представить, да? — Помнишь, я хотела познакомить тебя с моим братиком? — с явным воодушевлением спрашивает Киоко и, прежде чем я успеваю внутренне приготовиться, хватает меня за ладошки.              Я слегка вздрагиваю, натянуто улыбаясь. Её взгляд всё так же сияет — светло, широко, без запинки, без тени сомнения. И меня, как и раньше, в мыслях слегка передёргивает.       Я… ненавижу идеальных.       Тех самых правильных, популярных, сияющих людей, к которым все тянутся просто потому, что они как будто созданы для любви и восхищения.       Но вот ирония: сама ведь когда-то влюбилась именно в такого. Чёрт, что со мной не так? Почему я вечно противоречу сама себе? — Это Рёхей, самый лучший старший брат! — с гордостью заявляет она. — Да ладно, Киоко, — он широко улыбается, склоняя голову и глядя на меня с живым интересом. — Не настолько я хороший. Это та самая милая Тсуна-чан?       Он кидает взгляд куда-то чуть позади меня, и я машинально тоже оборачиваюсь. Коичи ещё не отошёл от происходящего? Эх. Братишка, ты там жив вообще? — Эм… приятно познакомиться, Рёхей-сан, — говорю я, точно так же склоняя голову и вежливо улыбаясь.       Японский этикет и всё такое, ага. Немного бесит, но привыкнуть вполне реально. — Да и не такая уж и милая, — зеркалю я его фразу, замечая, как он заинтригованно смотрит на меня. — Нет-нет, не нужно так официально! — он тут же трясёт головой, взмахнув руками.       Я выпрямляюсь, смотря на него вопросительно. То есть звать просто Рёхей, получается? — Братик не любит, когда мои друзья обращаются к нему с приставкой «сан»… — тихо поясняет Киоко, а в следующий момент тут же переключается на Коичи: — Давайте погуляем вместе?       Спрашивает она это так, будто заранее знает ответ. Хей. А моё мнение, между прочим, здесь вообще существует? А, ну да. Конечно. Неважно.       Я устало вздыхаю, чуть качнув головой и напомнив Коичи, что мы тут, вообще-то, не одни. И что нам надо подождать Нану-сан. И что уходить с незнакомыми людьми, даже если это знакомые знакомых, — идея так себе. И что если он сейчас рванёт за Киоко, мне придётся ловить его за шкирку, а я к такому морально не готова.       Но, господи, почему я встречаюсь с ней так часто? Зачем? Хотя да. Брат у неё классный. И не такой уж громкий, как я ожидала. На краю зрения мягко вспыхивает короткое уведомление.

«Показатель изменён: Удача +1»

      Я устало прикрываю глаза. Вот так и начинается, да?       Стоит только признать, что тебе кто-то даже немного нравится, — и судьба радостно записывает это как достижение.

***

      Сосредоточенно вглядываюсь в белоснежную пену, подняв руки из воды и осторожно зачерпнув в ладони немного пузырьков. Они тут же начинают медленно оседать, липнуть к коже, переливаться влажным блеском. Я чуть улыбаюсь и легко дую на них, позволяя разлететься в разные стороны, оставляя в воздухе нежный сладковатый запах.       Карамель.       Надо же. Никогда бы не подумала, что можно так откровенно влюбиться в запах детской пены для ванны.       Он мягкий, тёплый, будто ненастоящий. Слишком хороший для обычной пены, слишком уютный для чего-то такого простого. От него даже на кончике языка будто остаётся сладость — не настоящая, конечно, а воображаемая, но всё равно до смешного приятная.       Я провожу пальцем по бортику ванны, сгоняя пену в маленький сугроб, и снова улыбаюсь уже шире.       Нет, серьёзно.       Если в этой жизни меня и можно подкупить чем-то безотказно, так это такими вот мелочами: мягкой пеной, запахом карамели, тёплой водой и возможностью хотя бы десять минут ни о чём не думать. — Тсу-чан, как тебе новая пена? — голос Наны отрывает меня от созерцания маленьких пузырьков.       Я поворачиваю голову и вижу, как она присаживается на корточки рядом с бортиком, опершись локтем на край ванны и с искренним интересом наблюдая за мной, будто моя реакция на карамельную пену — важнейшее событие дня.       Киваю, снова втянув носом сладкий запах. — Нравится, — честно признаюсь я. — Очень.       Нана тут же светлеет. — Вот и чудесно, — довольно произносит она, а потом её взгляд, как и следовало ожидать, медленно перемещается выше. — Ох, твои непослушные волосы… И почему ты их не расчёсываешь?       Она чуть хмурится, но в глазах уже пляшут те самые весёлые искорки, которые я замечала утром. Я заранее чувствую подвох. — Я их расчёсываю! — возмущённо вскидываюсь я прежде, чем она успевает сделать хоть что-то. — Просто… они постоянно путаются… Ну Ка-сан!       Поздно.       Её рука уже в моих волосах.       Я с таким выражением лица чувствую, как она касается макушки, словно на меня совершают личное покушение. Ну прекрасно. Вот просто прекрасно. Она ещё сильнее спутала это гнездо.       Нет, ну серьёзно. Если с чем я в этой жизни и веду ежедневную, кровавую, безнадёжную войну, так это с волосами. С моими прежними, прямыми, тёмными, послушными — всё было просто. Расчёска, пять минут, готово. А здесь?..       Здесь у меня карамельный пушистый кошмар.       Он милый, да. Он тёплый, да. Он, возможно, действительно делает меня более очаровательной в глазах окружающих. Но он ещё и живёт собственной жизнью. И, кажется, ненавидит само понятие порядка. На краю зрения тихо вспыхивает системное окно.

«Новое звание получено: Ужас парикмахера

Описание: Ваши волосы приводят в ужас новичков в сфере ухода, а опытные люди только устало вздыхают и ищут расчёску покрепче. Они постоянно путаются, электризуются, живут по своим законам и почему-то всё равно выглядят мило.

Эффекты: — Очарование +5 — шанс потерять терпение при расчёсывании: повышен — шанс выдрать пару клочков в процессе: умеренно пугающий — вероятность, что ваши волосы примут за гнездо: не нулевая Поздравляем. Вы официально стали стихийным бедствием для расчёсок»

      Усталый вздох срывается с губ быстрее, чем я успеваю его остановить.       Смех Наны тут же становится громче, и я поднимаю на неё взгляд — почти обвиняющий, почти оскорблённый, но, если честно, не очень убедительный, потому что мне самой уже хочется фыркнуть. Нет, я, конечно, всё понимаю. Но. Но такое звание?! Серьёзно, Система?       Я сижу в ванной, мне пять лет, у меня кризис идентичности, мафиозное будущее и подозрительная судьба — а ты выдаёшь мне титул за плохую расчёсываемость.       Великолепно. — Ты такая очаровашка, — с полным умилением сообщает Нана, будто не замечая глубины моего внутреннего негодования.       Она дотягивается до бутылька с детским шампунем, выдавливает немного себе на ладонь и тут же начинает осторожно намыливать мне голову. Я обречённо прикрываю глаза. Ну и как убедить эту женщину, что я могу помыться сама? Никак. Я уже пробовала. Несколько раз. С разной степенью вежливости, логики и внутреннего достоинства. Результат был стабильно один: Нана мягко, ласково, но абсолютно непреклонно сообщала, что «Тсу-чан ещё маленькая» и «мама сама всё сделает». Упертая. Очень. До неприличия. И мне, к моему великому позору, пришлось смущаться.       Потому что одно дело — абстрактно знать, что ты теперь ребёнок.       И совсем другое — сидеть в ванне, пока добрая красивая женщина моет тебе голову, разговаривает с тобой мягким голосом и делает это с такой естественной заботой, будто так и надо.       А может, для этой жизни так и надо. От этой мысли почему-то снова становится тесно под рёбрами.       Пальцы Наны осторожно проходят по волосам, разбирая пряди, и я против воли расслабляюсь. Тёплая вода, запах карамели, скользкие от шампуня волосы, её ладони — всё это вместе складывается в что-то слишком уютное, чтобы не быть опасным.       От этого осознания хочется то ли выпрямиться, то ли, наоборот, зажмуриться ещё сильнее. — Кстати, — как бы между прочим говорит Нана, продолжая намыливать мне голову, — Скоро приедет папа. Он обещал привезти вам подарки.       Мир на секунду очень вежливо перестаёт существовать. Что?.. Моргаю. Потом ещё раз. Потом очень медленно открываю глаза. Папа. Иэмицу. Тот самый? Тот самый Иэмицу?       В голове что-то очень неприятно щёлкает. Не больно — хуже.       Узнаванием. Тем самым отвратительным моментом, когда ты вроде бы и так всё знала, но до этого оно не было реальным. А теперь стало.       Иэмицу. Отец Тсуны. Советник Вонголы.       Мужчина, который в каноне появляется обычно с улыбкой, легкостью и абсолютной способностью доводить окружающих до нервного тика одним фактом своего существования.       Я совершенно не готова. Вот прям вообще. На краю зрения мгновенно вспыхивает новое окно.

«Внимание: Зафиксирован сильный внутренний отклик на объект семейной линии.

Предположительная причина: — восстановление фрагментов памяти — конфликт личного восприятия и канонического знания — скрытая тревожность — обоснованная настороженность Похоже, слово «папа» больше не кажется вам таким безопасным, как пять секунд назад»

      Спасибо. Очень тонкое наблюдение.       Я почти не дышу. Потому что за первым шоком сразу приходит второй — менее рациональный, более липкий. А что, если он меня не любил? А что, если маленькая Тсуна это помнила? А что, если я это уже помню, просто пока не развернула до конца? А что, если я сейчас встречусь не просто с «отцом героя», а с человеком, рядом с которым тело заранее напрягалось?       И всё это наслаивается поверх другого знания — мафия, Вонгола, влияние, сила, связи, люди, которые улыбаются слишком легко, потому что уже привыкли жить рядом с опасностью. — Да? — слышу собственный голос словно издалека. — Я так рада, Ка-сан!       Улыбка на лице появляется автоматически. Отработанно. Сладко. Почти идеально. И именно поэтому мне хочется немедленно уткнуться лбом в колени и застонать. Потому что бровь у меня в этот момент, я уверена, нервно дёрнулась. Ну прекрасно. Только нервного тика в пять лет мне и не хватало. Хотя ладно, это всё ещё лучше седины.       Нана, к счастью, ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает — с ней уже не всегда понятно, где заканчивается бытовая ласковая рассеянность и начинается очень мягкая материнская наблюдательность. — Он писал, что ненадолго, — продолжает она, смывая шампунь с моих волос. — Но обязательно привезёт что-нибудь хорошее. Ненадолго. Конечно. Потому что работа. Потому что «папа старается». Потому что в этой семье очень многое держится на улыбках, ожидании и мягком «он скоро приедет».       Я сижу неподвижно, позволяя тёплой воде стекать по шее, плечам, спине. И внутри у меня почему-то поднимается очень нехорошее предчувствие. Не паника. Не истерика. Хуже. Что-то тихое и вязкое. Как если бы воздух вокруг вдруг стал чуть плотнее, а мир — на полтона темнее, хотя ничего ещё не произошло.

«Навык обновлён: Гиперинтуитивный отклик — повышен

Причина: фиксирование скрытой угрозы / значимого узла судьбы

Либо вы драматизируете. Либо скоро начнётся что-то очень интересное. С учётом вашей жизни — ставим на второе»

      Я медленно выдыхаю. Разумеется. А чего я вообще ждала? Спокойной жизни? Смешно.       Нана тем временем вытирает мне лицо мягкой ладонью, убирая влагу со лба, и улыбается так, будто сообщила мне не о приближении крайне сомнительного родителя с мафиозным прошлым и тревожным каноническим шлейфом, а о чём-то действительно простом и радостном. — Только не хмурься так, Тсу-чан, — говорит она ласково. — А то я подумаю, что ты совсем не соскучилась по папе.       Я поднимаю на неё взгляд. И снова — почти больно. Потому что она говорит это искренне. Потому что для неё это просто хорошая новость. Потому что она не знает, что у меня в голове сейчас не мысли, а натуральная очередь из проблем.       И потому что на секунду я почти завидую этой её способности — верить в простое хорошее. — Соскучилась, — говорю я тихо, уже осторожнее. Не слишком быстро. Не слишком натянуто. — Просто… неожиданно.       Нана смягчается ещё больше, если это вообще возможно. — Вот и я о том же, — улыбается она. — Поэтому давай сегодня без капризов с волосами, хорошо?       Я открываю рот, чтобы возмутиться. Потом закрываю. Потом тяжело вздыхаю. — Это не капризы, это борьба за выживание.       Нана смеётся. И я вдруг тоже. Совсем чуть-чуть. Почти против воли.       Потому что, если не смеяться, я, кажется, действительно начну нервничать слишком сильно.       А нервничать, сидя в карамельной пене и с шампунем на голове, — это, пожалуй, уже даже для меня немного унизительно.