Счастье, выжженное пламенем

«В этом проклятом мире нет человека, у которого бы не было тьмы в душе». Шихо Кимизуки Аниме: Последний Серафим

      Усталый вздох сам срывается с губ, стоит мне увидеть это.       Розовое. Пышное. С оборочками. И бантиками.       Я медленно поднимаю взгляд на Нану, словно надеясь, что сейчас она рассмеётся, скажет, что это просто неудачная шутка, и уберёт этот кошмар подальше в шкаф. Но её улыбка слишком уж мягкая и довольная, а взгляд — тот самый, из-за которого становится сразу ясно: сбежать не получится. Она уже всё решила. Окончательно. Без права обжалования.       Мне придется это надеть.       Нет, я, конечно, вполне нормально отношусь к розовому цвету. Более того, в прошлой жизни я однажды даже красилась в него — по собственному желанию, между прочим, и тогда это казалось вполне стильным, живым и даже немного дерзким. Но вот это?..              Это не просто розовое платье.       Это образ милой принцессы из детской книжки. Или маленькой феи, которая сейчас выйдет на поляну, скажет что-нибудь нежное про бабочек, а потом умрёт от первого же столкновения с реальностью.       Я смотрю на платье ещё несколько секунд, потом на Нану, потом снова на платье.       Нет, правда. За что? — Ка-сан… — начинаю я осторожно, уже заранее чувствуя, что шансов почти нет. — Может, не надо?       Вопрос выходит жалобнее, чем хотелось бы. Слишком по-детски. Слишком искренне. И Нана, конечно же, замечает именно это, а не ту глубину морального страдания, которую я пытаюсь ей продемонстрировать. — Милая, представляешь, какой нарядной ты покажешься перед гостями? — с неподдельным воодушевлением спрашивает она, подходя ко мне ближе с расчёской в руках.       Перед гостями. То есть не просто платье. Не просто пытка. А ещё и зрители будут.       Я медленно закрываю глаза и мысленно пытаюсь смириться с тем, что иногда судьба действительно умеет бить особенно изощрённо.

«Внешний вид обновлён: Праздничный образ

Зафиксировано: — высокая социальная привлекательность — повышенный риск смущения — вероятность быть названной «очаровательной» критически возросла Сопротивление бесполезно. Вы действительно выглядите мило»

      Я едва заметно дёргаю бровью. Предательница. — Оно неудобное, — бормочу я, машинально пригладив ткань на подоле. — И длинное. Я в нём шею себе сверну на лестнице. — Не свернёшь, — успокаивает Нана так ласково, будто это самая незначительная из возможных проблем. — Я буду рядом.       Вот именно это и страшно. Она будет рядом.       Будет поправлять юбку, заплетать мне волосы, умилённо улыбаться, смотреть так, будто я и правда что-то прелестное, а не взрослая, слегка травмированная душа, застрявшая в теле ребёнка и страдающая от рюшек.       Но всё же я подхожу ближе и позволяю надеть на себя платье. Что мне остаётся? Иногда быть ребёнком действительно весело, местами даже трогательно, но по большей части это довольно унизительно. Особенно в такие моменты, когда от тебя требуется просто стоять смирно, пока кто-то делает из тебя нарядную куклу.       Нана ловко расправляет ткань на плечах, поправляет бантик, отступает на шаг и смотрит с таким довольством, что мне становится даже неловко за собственное внутреннее бурчание. — Ты так очаровательно выглядишь, — произносит она почти с умилением. Я страдальчески поднимаю глаза к потолку. — Ка-сан, я же не на ярмарку невест иду.       Нана на секунду замирает, потом смеётся. — Откуда у тебя вообще такие выражения, Тсу-чан?       Хотела бы я знать.       Особенно учитывая, что половину своих фраз мне приходится ловить уже на выходе, прежде чем они улетят в мир и заставят всех вокруг задуматься, почему ребёнок разговаривает, как уставшая от жизни тётка. — Просто не люблю платья, — бурчу я, пока она принимается за волосы.       Вот тут, если честно, мне хочется начать сопротивляться уже всерьёз. Платье ещё ладно. Но косичка?..       Косичка — это уже личное оскорбление.       Однако Нана, конечно, действует быстро, нежно и совершенно безжалостно. Несколько движений — и мои многострадальные карамельные волосы начинают превращаться во что-то аккуратное, приличное и, что хуже всего, действительно милое. — Не дуйся так, — смеётся она. — Ты сегодня будешь самой красивой девочкой в доме.       Это звучит почти как приговор.       Я молчу. Просто потому, что не хочу знать, насколько высоко система сейчас подняла моё Очарование за этот преступный наряд.       Быть мафиози, если честно, на фоне всего этого уже не кажется такой уж плохой перспективой. Да, опасно. Да, придётся разбираться с убийцами, семейными интригами, мафиозными войнами, Пламенем и людьми, которые улыбаются слишком спокойно, чтобы быть нормальными. Но, по крайней мере, там я смогу носить что-нибудь нормальное.       Что-нибудь строгое. Элегантное. Пафосное. Костюмы. Тёмные пальто. Чёрные очки.       И никакого розового с бантиками.       Эта мысль почему-то немного примиряет меня с реальностью.

***

      Страшно. Волнующе. Непонятно.       Я сильнее сжимаю ткань длинного платья Наны, почти прячась за ней, и аккуратно выглядываю из-за её плеча, настороженно глядя на дверь. В груди опять скребёт это чувство — неприятное, вязкое, будто что-то сжимается под рёбрами, не даёт дышать полной грудью и заставляет постоянно оглядываться.       Оно появилось не вчера.       И даже не сегодня.       Впервые я заметила его тогда, когда Коичи чуть не перевернул шкаф. До сих пор не понимаю, как успела тогда сорваться с места и отдёрнуть его буквально за секунду до того, как вся эта махина рухнула на пол. Всё произошло слишком быстро. Слишком интуитивно. Без мысли, без плана, без решения. Просто в один момент мы играли, а в следующий я уже держала его за плечи, тяжело дыша и слушая, как грохочет дерево. Тогда у меня поднялась Реакция, и система очень довольно это отметила. Я — не очень.       Второй раз был в зоопарке, когда этот маленький ураган едва не свалился в вольер к тиграм.       Как? Почему? Что вообще не так с этим ребёнком?       Он не просто неуклюжий. У Коичи с опасностью какие-то очень личные, тревожно близкие отношения. Иногда мне начинает казаться, что смерть действительно ходит за ним по пятам, а я в этой истории играю роль бедной дежурной, которая должна вовремя выдернуть этого чудесного идиота за шкирку из очередной катастрофы.       Если к его обычным падениям я уже почти привыкла и действительно научилась ловить его на локоть, плечо, ладонь, ворот рубашки — что попадётся, — то в такие моменты, как зоопарк, сердце каждый раз бьётся так, будто это последний раз.       Потому что вот ещё чуть-чуть — и всё. Потому что дети умирают тоже. Потому что мир, в который я попала, не обещал мне сказку. Потому что я почему-то действительно начала чувствовать ответственность. И, если честно, именно это пугает сильнее всего.       Но из плюсов — за каждое такое спасение капает опыт, прокачиваются навыки, растут симпатия Коичи и моя нервная система. Такими темпами к подростковому возрасту у меня будут железные нервы, реакция на уровне спецназовца и хронический тик на левом глазу.       Так что, в общем-то, хоть что-то хорошее из всего этого есть.       Я снова нервно сглатываю, когда за дверью слышатся голоса. Они приближаются. Нана ласково зовёт Коичи. Тот откуда-то сверху радостно откликается, и я на автомате напрягаюсь, вслушиваясь в звук его шагов по лестнице.       Только не упади. Пожалуйста. Не сейчас. Я и без того слишком паникую. — Наночка, вы пришли встречать меня? — раздаётся мужской голос.       Я жмурюсь почти инстинктивно. Нана мягко кладёт ладонь мне на голову. — Милая, не бойся, — говорит она так спокойно, так тепло, что я невольно поднимаю на неё взгляд.       Её улыбка сияет. Искренне, мягко, без тени напряжения. И я снова ощущаю эту странную, почти болезненную растерянность: как вообще привыкнуть к такому уютному воздействию? Как перестать каждый раз внутренне дёргаться от простой доброты?       Но всё же я заставляю себя сделать шаг в сторону. И натыкаюсь взглядом на двух мужчин. Первого я узнаю сразу — Иэмицу. Улыбка широкая, уверенная, почти обезоруживающая. Человек, который умеет выглядеть лёгким даже тогда, когда с ним связаны Вонгола, политика, кровь и слишком многое, о чём мне бы пока вообще лучше не думать.       А второй…       У меня буквально застревает дыхание. Нет. Подождите.       Снова смотрю. Снова.       Высокий. В шляпе. Тёмный костюм. Тот самый взгляд — цепкий, лукавый, слишком внимательный, слишком живой и при этом до жути спокойный.       Реборн. Взрослый. Я на секунду просто зависаю.       Потому что это не укладывается. Потому что в моей голове всё ещё слишком много канонных картинок, а тут — живой человек, опасный даже на вид, и совершенно не похожий на того, кого я должна была ожидать в это время.              Проклятие. Аркобалено. Таймлайн. Хронология. Всё опять куда-то съехало, и я всё сильнее начинаю подозревать, что канон в этой жизни либо уже давно сломан, либо вообще решил изначально надо мной издеваться.       Спокойно. Просто держи себя в руках. Улыбнись. Ты ничего не знаешь. — То-сан! — радостно вопит Коичи, и я мгновенно отрываю взгляд от Реборна, переводя его к лестнице.       Он бежит вниз. Бежит. Бежит!       Я напрягаюсь так резко, что пальцы сами разжимаются, отпуская ткань платья Наны. Всё внимание — только туда. На его ноги. На ступеньки. На угол перил. На расстояние. На то, как он ставит стопу.       Честно, меня удивляет, с какой лёгкостью к этому относится Нана. Нет, она переживает, я это вижу. Но почему мне кажется, что именно я здесь самая внимательная? Он же реально может просто свернуть себе шею на лестнице. И да, я понимаю, что это выглядит ненормально. Что, возможно, мне не стоит так дёргаться каждый раз, когда он просто куда-то идёт. Но я уже видела, как быстро всё может пойти не так.       Если я смогла со своим новым телом кое-как договориться — научилась заранее одёргивать себя, выравнивать шаг, цепляться за косяк, если равновесие вдруг поплыло, — то Коичи вообще будто живёт в режиме «один неверный шаг от катастрофы». — Ох, а ты подрос, — слышу голос Иэмицу. И только тогда до меня доходит, что всё в порядке. Коичи спокойно добежал, Иэмицу уже подхватил его на руки, и я наконец позволяю себе выдохнуть. — Правда-правда? Это потому что я ем много каши! — гордо заявляет братец, хватаясь за его плечо. Врун. Вот честное слово, врун. Кашу он ест только если долго уговаривать, отвлекать, заманивать сладким и драматично вздыхать над тарелкой. И то не всегда. — У тебя милая дочь, Емицу, — произносит Реборн. Голос низкий, спокойный, чуть насмешливый, и у меня почему-то от него холодеет внутри.       Я сильнее сжимаю кулачок на своём платье и перевожу взгляд на Иэмицу. Давай. Подтверди мои подозрения. Скажи что-нибудь такое, чтобы я наконец перестала шататься между «я его не люблю» и «он вроде не совсем ужасен». Убедите меня хоть в чём-то.       Потому что менять взгляды слишком резко — неприятно. — Она пошла в Нану, — с лёгким смехом отвечает он. — Вырастет такой же красавицей.       Я замираю. Потом через силу заставляю губы подняться в вежливой улыбке. И тут же отвожу взгляд. Потому что внутри поднимается что-то неприятное, липкое и упрямое. Остаточная детская эмоция. Желание, чтобы он говорил так чаще. Чтобы смотрел дольше. Чтобы замечал. Чтобы любил.       Я не хочу это чувствовать. Правда не хочу. Но оно всё равно есть. И в этом, пожалуй, самая мерзкая часть слияния.       Нана мягко подталкивает меня рукой в спину. Я поднимаю на неё вопросительный взгляд. Она едва заметно кивает в сторону письменного столика. Там лежат карандаши, листы, рисунки — мы с Коичи действительно рисовали с утра, пока ждали гостей.       Она хочет, чтобы я показала? Свои художества? О, господи.       Иногда ребёнком быть и правда бывает мило. Но чаще — это какой-то отдельный вид мучения. Я неуверенно киваю и делаю шаг вперёд. — То-сан… — начинаю я, и голос тут же предательски дрожит. Чёрт. Глубокий вдох и медленный выдох. Разум Игрока, как назло, активируется только в экстренных случаях, а не тогда, когда тебе просто очень хочется раствориться в воздухе от неловкости. На меня смотрят. Все. И от этого хочется провалиться сквозь пол.— У меня есть… подарок.       Последнее слово выходит почти шёпотом. Я поднимаю взгляд лишь на секунду. Почему мне так важно услышать от него что-то хорошее? Неужели это и правда остаточные эмоции маленькой Тсуны?       Она хотела его внимания. Хотела быть любимой. Хотела быть папиной дочкой.       И, кажется, очень долго этого не получала.

***

      Я смотрю на кубики и невольно улыбаюсь. Молодец. Я правда молодец. Сам не похвалишь, никто не похвалит… Но правда же!       Иногда себя надо хвалить самой, потому что иначе кто вообще это сделает? А повод есть. Тот рисунок, несколько аккуратных фраз за обедом, правильная вежливость, вовремя поданная тарелка, милый взгляд, когда нужно, — и всё это в сумме подняло симпатию Иэмицу немного выше. Я даже вышла из минуса.       Из минуса!       Это уже не просто «что-то», это почти маленькая победа. И, если честно, это придало мне мотивации. Не важно, что ещё подкинет система. Не важно, что происходит с каноном. Это всё не игра, не фанфик и не красивый ролик, а настоящая жизнь. И я жива. А впереди у меня будущее. Большое. Опасное.              Очень многообещающее.       В общем, морально и духовно я уже почти готова покорять мафию. Ну, то есть не буквально. Но в целом — да.       Интуиция молчит, улыбка не сходит с лица, все довольны, гости сыты, и даже платье больше не кажется орудием пытки. Хотя где-то глубоко внутри всё равно скребёт какое-то неприятное чувство, слегка сжимая грудь. Но это случается со мной теперь часто. Я уже почти научилась делать вид, что всё в порядке.       Почти. — Тсуна-не, помнишь, вы с Ка-сан готовили печенье? Такое белое и вкусное…       Я медленно поворачиваю голову к Коичи и смотрю на него с тем особым выражением, которое должно обозначать: я тебя вижу насквозь, мелкий манипулятор.       Он смотрит так, будто вообще ни в чём не виноват. Хотя мы оба прекрасно знаем, кто сегодня съел половину этого печенья. — Хочешь, чтобы я уговорила дать тебе ещё? — спрашиваю с лёгкой улыбкой. Он тут же делает глаза ещё жалобнее. Нет, серьёзно. Кто вообще позволил детям быть настолько опасными? — Пожалуйста?.. — тянет он и смотрит прямо в глаза. Я устало закрываю глаза на секунду. Ну и зачем я его этому научила? Нет, это же изначально было оружие массового поражения для Наны, когда мы вдвоём строили вот такие же умоляющие мордочки. Но использовать это против меня — это уже предательство. — И почему же ты сам не попросишь? — интересуюсь я, отведя взгляд, чтобы не поддаться слишком быстро. — Хочешь меня подставить?       Он надул щеки. — Ну пожалуйста, сестрёнка~!       И ещё и вцепился ручками в моё розовое платье. На которое я, между прочим, очень стараюсь не обращать внимания. И что, что оно прибавило мне к Очарованию? Я и так очаровашка. Это не повод напоминать мне об этом каждую минуту.       Но, чёрт возьми, почему он всё равно выглядит милее меня? Это уже даже не обидно. Это несправедливо.

***

      Я бросаю быстрый взгляд обратно в гостиную, потом снова на кухню. Ладно. Была не была.       Выглядываю из проёма осторожно, почти на цыпочках, будто и правда совершаю что-то секретное. Все спокойно пьют чай, переговариваются, смеются вполголоса, и вроде бы на меня пока никто не смотрит.       Хотя вероятность, что два опытных мафиози меня не замечают, примерно равна вероятности того, что Коичи сегодня не споткнётся ни разу.       То есть почти нулевая.       И всё же я подаю голос: — Ка-сан… — Нана переводит взгляд на меня сразу. Она вообще удивительно быстро научилась улавливать этот мой тихий тон, с которым я обычно говорю только тогда, когда действительно хочу, чтобы услышали.       Она отходит от плиты, убирает кастрюлю и вопросительно наклоняет голову. Точно так же, как это делаю я.       Это наблюдение почему-то каждый раз трогает сильнее, чем должно. — Да, Тсу-чан? Что-то случилось? — мягко спрашивает она, уже наклоняясь ближе.       Я мотаю головой, опуская взгляд вниз. Она приседает передо мной, и я невольно выпрямляюсь, стараясь сделать лицо как можно более уверенным.       Любые странности пока ещё можно списать на то, что я ребёнок. Но только пока. А потом нужно будет что-то делать с эмоциями, реакциями и всей этой вечной внутренней дрожью.       Может, медитация?       Может, духовные практики?       Может, просто смириться, что я всегда буду немного ненормальной? — Печенье, — начинаю я, понемногу теряя запал. — Ну… то, которое мы готовили.       К концу фразы я уже почти отвожу взгляд. И в этот момент слишком ясно чувствую, как внимание мужчин в гостиной переключается на меня. Вот вроде бы и можно радоваться.       Но не тогда, когда ты мелкая девчонка и на тебя смотрит Реборн.       От него веет какой-то мрачной, тихой опасностью. Не открытой, не демонстративной — хуже. Такой, которая не давит, а изучает. Теперь я гораздо лучше понимаю, почему маленькая Тсуна его боялась.       И почему я сама, взрослая, знающая, всё равно нервничаю рядом с ним так, будто стою на краю очень узкой крыши. — Печенье? — Нана улыбается, будто это самая важная просьба на свете. — Ты хочешь принести его сейчас?       Я киваю уже увереннее. — Угу… Мы с Коичи старались. — Это правда, — раздаётся голос Иэмицу из гостиной, удивительно лёгкий для человека, которого я вообще-то должна бы воспринимать куда настороженнее. — Коичи весь обед рассказывал, что они с сестрёнкой делали что-то «очень вкусное и белое». — Оно было не белое, — бурчу я машинально. — Оно было с сахарной пудрой.       Из гостиной доносится смешок. Мужской. Глубже, спокойнее, старше. Я замираю. Не Реборн. Другой.       Нана мягко касается моей щеки кончиками пальцев, возвращая внимание к себе. — Иди поиграй ещё немного, а потом я позову вас на чай, хорошо? Я красиво всё разложу.       Я расплываюсь в ответной улыбке, киваю… и в этот момент всё-таки совершаю ошибку — поднимаю взгляд чуть выше её плеча.       И встречаюсь глазами сначала с Реборном. Тёмные. Внимательные. Лукавые. Слишком спокойные.       Потом — со вторым мужчиной. Седые волосы. Тёплый, усталый, очень мягкий взгляд. Глубокие складки у глаз. Спокойная осанка человека, который привык, что на него смотрят, привык, что рядом напряжение, привык улыбаться сквозь усталость так, будто это часть давно выученной роли.       Тимотео.       Я узнаю его почти сразу — не по одной конкретной черте, а по общему ощущению. Странно спокойному. Старому. Властному, но усталому.       В груди неприятно ёкает. Ну конечно.       Почему бы сразу не собрать здесь половину Вонголы и не проверить, насколько хорошо я умею дышать под давлением.       Тимотео замечает мой взгляд и — к моему глубочайшему ужасу — улыбается. Не широко. Не показательно. Просто очень по-доброму. — Так вот какая у вас дочь, Нана, — произносит он неторопливо. — Здравствуй, Тсунаёши-чан.       Я вздрагиваю почти физически. Потому что это уже не абстрактные гости. Не далёкие фигуры из канона. Не «боссы, легенды, важные люди». Это взрослый мужчина, который знает моё имя и смотрит на меня так, будто я и правда просто маленькая девочка.       А я — не просто маленькая девочка.       И вот именно от этого несоответствия начинает неприятно ныть под рёбрами. — З-здравствуйте… — выдавливаю я, слегка кланяясь. Неловко. Чуть поздно. Чуть слишком осторожно. Реборн, конечно, замечает это. Я чувствую. Тимотео, к счастью, никак не показывает. — Иэмицу рассказывал, что ты очень старательная, — продолжает он всё тем же спокойным тоном.       Я перевожу взгляд на отца. Тот улыбается. Легко. Почти беспечно. И это опять странно задевает — потому что от него то ждёшь одного, то другого, а в итоге каждый раз ловишь себя на том, что не понимаешь, где именно должна быть настороже. — То-сан преувеличивает, — бормочу я тихо. — Совсем нет, — неожиданно вступает Нана. — Тсу-чан в последнее время очень старается. Правда ведь? И рисует, и помогает, и за Коичи смотрит.       Вот это, если честно, был удар ниже пояса. Не потому что неприятно. Потому что слишком… искренне.       Я на секунду теряюсь и не успеваю ответить. А Тимотео тем временем чуть склоняет голову, будто действительно прислушивается к этим словам, а не просто вежливо поддерживает разговор. — Это замечательно, — произносит он.       И от одного этого почему-то хочется одновременно распрямиться и провалиться сквозь землю. Потому что в голосе нет фальши. Нет снисходительности. Нет «ну да, дети милые». Есть просто спокойное одобрение.       Тихое. Настоящее.       И маленькая Тсуна внутри меня, кажется, отзывается на него быстрее, чем я сама успеваю это осознать.       Нана мягко трогает меня за плечо. — Иди пока в комнату, хорошо? Я позову, когда всё будет готово.       Я киваю и разворачиваюсь почти слишком быстро. Почти сбегаю обратно в гостиную. Уже за углом прижимаюсь спиной к стене и выдыхаю через нос.       Господи.       Реборн — жуть.       Тимотео — хуже.       Потому что Реборна хотя бы понятно бояться. А вот доброго, уставшего старика с мягким голосом бояться неудобно. Но именно такие люди в мафии, как показывает практика, обычно и оказываются самыми опасными. Не потому, что злее. Потому что давно умеют носить опасность так, будто она просто часть костюма.       Я слышу шаги и тут же выпрямляюсь.       Коичи выскакивает ко мне с таким видом, будто всё это время специально искал. — Тсу-нэ! — шепчет он радостно. — Ты видела? То-сан привёз коробку! Там точно подарки!       Я смотрю на него несколько секунд. И вот как ему это удаётся? Пять секунд назад у меня внутри всё сжималось от взгляда двух крайне сомнительных взрослых, а теперь этот маленький человек с сияющим лицом уже успел переключиться на коробку и подарки, и его мир снова устроен правильно.       Завидую. Немного. — Видела, — отвечаю я. — Только не беги. — Я и не бегу, — говорит он с достоинством и тут же задевает плечом угол столика.       Я ловлю его за локоть прежде, чем он успевает влететь носом в тумбу. Он моргает. Я моргаю. Он, как ни в чём не бывало, расплывается в улыбке. — Спасибо, Тсу-нэ! — Ага, — бормочу я, отпуская его.

«Зафиксировано действие: предотвращение бытовой травмы Объект «Коичи» по-прежнему удивительно предан идее самоуничтожения через мебель»

      Очень смешно. И, к сожалению, очень правдиво.       Когда Нана снова зовёт нас, мы возвращаемся в гостиную уже вместе. На столе аккуратно расставлены чашки, тарелки, вазочка с печеньем и коробка, на которую Коичи смотрит с благоговением паломника, добравшегося до святыни. Иэмицу ловит его взгляд и рассмеявшись тянется к коробке. — Ну что, сразу к самому важному? — спрашивает он, и по тому, как Коичи буквально подпрыгивает на месте, становится ясно: да, именно к самому важному. — Подарки! — тут же выпаливает он. — Я заметил, — сдержанно улыбается Тимотео.       Иэмицу первым достаёт небольшую деревянную игрушку — фигурку льва на колёсиках, с яркой гривой и смешно нарисованной мордой. — Это тебе, Коичи.       Братец радостно выдыхает так, будто ему только что вручили символ королевской власти, и тут же обнимает игрушку с полной серьёзностью. Потом Иэмицу чуть дольше роется в коробке и вытаскивает вторую вещь — плоский картонный футляр с ремешком. Я не сразу понимаю, что это, пока он не раскрывает его и не показывает небольшой набор цветных карандашей и толстый альбом с плотными листами. — А это тебе, Тсу-чан, — говорит он уже мне. — Ты ведь любишь рисовать, да?       Я застываю. Глупо. Неловко. Слишком резко.       Потому что это не абстрактный подарок «детям». Это вещь, выбранная будто бы специально под меня. Под неё. Под нас обеих. И я не успеваю вовремя защититься от того, как сильно это отзывается внутри. — Спасибо… — выдыхаю я тише, чем собиралась. — Открой, — подталкивает Нана с улыбкой.       Я послушно провожу пальцами по обложке. Плотная, гладкая, с маленьким золотым тиснением в уголке. Не новая, не роскошная, но красивая. Удобная. Выбранная не наугад.       Тимотео наблюдает за этим с неожиданно тёплым вниманием и вдруг говорит: — Рисовать — хорошая привычка. Иногда человек через рисунок замечает то, что словами ещё не умеет сказать.       Я невольно поднимаю на него взгляд. Почему-то именно от этой фразы внутри снова что-то болезненно сдвигается. Не потому что глубокая. А потому что слишком точная. — Тсу-чан вообще очень наблюдательная, — мягко вставляет Нана. — Иногда даже слишком.       Я почти физически чувствую, как воздух меняется. Незаметно, но сразу. И прежде чем успеваю подумать, уже знаю: Реборн сейчас что-то скажет. — Правда? — интересуется он так спокойно, будто просто поддерживает беседу. — И что же ты любишь замечать, Тсуна-чан?       Я перевожу взгляд на него. Медленно. Осторожно.       В комнате вроде бы всё так же спокойно. Коичи возится со своим львом. Иэмицу улыбается. Нана разливает чай. Тимотео наблюдает с тем самым ровным, тихим вниманием, которое почему-то заставляет держать спину прямо.       А я понимаю, что это уже не просто разговор. Это проверка. Небольшая. Мягкая. Почти вежливая.       Но проверка. — Разное, — отвечаю я наконец, прижимая альбом к себе, как удобный предлог не смотреть слишком прямо. — Кто как ходит. Кто громко говорит. Кто нет. — И я, значит, говорю тихо? — спрашивает Реборн. — Очень, — честно отвечаю я, а потом сразу прикусываю язык, понимая, что, возможно, стоило быть менее конкретной.       Но он не улыбается. Только чуть склоняет голову. — Это плохо?       Вот это уже хуже. Я молчу пару секунд, делая вид, будто размышляю как ребёнок, а не лихорадочно подбираю ответ, который не заставит меня выглядеть ни странной, ни слишком умной, ни подозрительной. — Нет… — говорю я наконец. — Просто вы не похожи на гостя.       И сразу понимаю, что опять сказала слишком много. Тишина в комнате почти незаметно уплотняется. Даже Коичи на секунду перестаёт возиться со своей игрушкой. Реборн же смотрит так, будто я только что, сама того не желая, подала ему какой-то очень интересный сигнал. — Вот как? — произносит он мягко, с едва уловимой насмешкой. — А на кого я похож?       Я чувствую, как под платьем по спине проходит неприятный холодок. На человека, который заходит в дом не как гость, а как тот, кому и не нужно разрешение. На того, кто молчит так, будто слышит больше остальных.       На опасность.       На мафию.       На проблему. — На… — я опускаю взгляд на чашку, будто всерьёз думаю. — На человека, который всё время слушает.       Нана тихо смеётся. — Ну вот, Реборн-сан, вас уже раскусили. — Возможно, — отвечает он, не сводя с меня взгляда. — А ты, значит, любишь слушать тоже?       Я медленно киваю. — Иногда. — И что же ты слышишь? — спрашивает он.       Это уже почти допрос. Только замаскированный под милую взрослую беседу с ребёнком.       Мне хочется спрятаться за Нану, как в самом начале, но я заставляю себя остаться на месте. — Когда Коичи сейчас бежал, — говорю я тихо, — я слышала, как одна ступенька скрипит сильнее остальных.       Коичи тут же переводит на меня взгляд. — Правда?.. — Угу, — киваю я. — Третья сверху.       Реборн впервые за всё это время чуть заметно меняется в лице. Не сильно. Не явно. Но я замечаю. Как будто в глазах на мгновение мелькает не насмешка даже, а что-то вроде… признания. Или интереса, который стал конкретнее. Тимотео переводит взгляд сначала на лестницу, потом на меня.        — Наблюдательность — полезное качество, — произносит он. — Особенно если учиться понимать, когда стоит о нём молчать, — тихо добавляет Реборн.       Меня словно холодной водой окатывает. Вот теперь проверка закончилась. Потому что эта фраза уже была не «детской беседой». И я это слишком хорошо понимаю. Нана, к счастью, улавливает напряжение раньше, чем оно успевает укорениться окончательно. — Реборн-сан, вы пугаете ребёнка, — мягко говорит она, ставя передо мной чашку. — Тсу-чан, покажешь гостям рисунок? Тот, с радугой.       Я едва не застываю второй раз за вечер. Радуга. Конечно. Почему бы нет.       Я вытаскиваю лист из альбома медленно, стараясь держать лицо спокойным. Иэмицу тут же оживляется, Коичи тычет в рисунок пальцем, заявляя, что «вот этот кусочек он тоже помогал делать», хотя это абсолютная ложь, а Тимотео берёт лист осторожно, как что-то хрупкое. — Очень ярко, — говорит он. — И смело. — Просто радуга, — бормочу я. — Вещи редко бывают «просто», — неожиданно отвечает он.       Я снова поднимаю на него взгляд. Потом — на Реборна. Тот ничего не говорит, но смотрит на рисунок слишком внимательно. И мне почему-то становится ясно, что тему радуги он тоже не забудет. Как не забудет и всё остальное.

«Итог контакта обновлён: Тимотео — благожелательный интерес Иэмицу — эмоциональный отклик повышен Реборн — подозрение зафиксировано / интерес усилен Поздравляем. Вы успешно пережили семейное чаепитие и заинтересовали того, кого стоило бы интересовать как можно меньше»

      Мне очень хочется застонать, но вместо этого я просто беру чашку двумя руками и делаю маленький глоток. Чай тёплый. Сладковатый. Обычный. И именно это почему-то помогает не развалиться окончательно.       Реборн молчит ещё несколько секунд, потом вдруг спрашивает уже почти лениво: — А чего ты испугалась сильнее, Тсуна-чан? Гостей… или лестницы?       Я замираю. Иэмицу тихо смеётся, будто вопрос кажется ему забавным. Тимотео, наоборот, чуть внимательнее всматривается в меня. Нана уже хочет что-то сказать, но я отвечаю раньше. — Лестницы, — говорю я тихо, не отводя взгляда от чашки. — Гости хотя бы не заставляют Коичи-нии падать.       На секунду в комнате повисает тишина. А потом Тимотео смеётся — негромко, по-настоящему. Иэмицу следом. Даже Нана не сдерживает улыбки, а у Реборна в глазах, кажется, на миг появляется что-то очень похожее на одобрение.       Нехорошее. Слишком внимательное. Но всё же не враждебное.       И от этого, как ни странно, становится не легче, а наоборот — ещё тревожнее.       Потому что одно дело — когда тебя не замечают.       И совсем другое — когда замечают, запоминают и решают посмотреть подольше.

***

      Коичи уже окончательно переключился на своего льва, катая его по полу с такой серьёзностью, будто это не деревянная игрушка, а полноценный боевой товарищ. Иэмицу то смеялся, то помогал ему что-то поправить, то подначивал, и от этого в комнате становилось чуть шумнее, чуть живее, чуть безопаснее на вид.       Именно на вид.       Потому что я всё равно чувствовала: Реборн молчит слишком осмысленно, Тимотео улыбается слишком спокойно, а внутри меня всё ещё скребётся то самое неприятное ощущение, которое не умеет объяснять себя словами, зато прекрасно умеет портить мне нервную систему.       Я устроилась на ковре чуть в стороне, раскладывая перед собой кубики и делая вид, что целиком занята этим крайне важным архитектурным проектом. На деле же ухо у меня было направлено в сторону взрослых почти так же честно, как у уличной кошки, которая делает вид, что спит, но при этом слышит всё.       Нана разливала чай. Тимотео сидел чуть ближе к окну, держа чашку обеими руками, и со стороны выглядел почти обманчиво мирным — как человек, который давно привык быть центром внимания и потому не нуждается ни в лишней жёсткости, ни в громком голосе. — У вас очень тёплый дом, Нана, — произнёс он негромко, оглядевшись так, будто действительно видел не просто комнату, а всё сразу: и игрушки в углу, и кривоватые рисунки, и кружки, и разбросанные карандаши.       Нана чуть смутилась, хотя улыбаться не перестала. — Спасибо. Я просто стараюсь, чтобы детям было хорошо. — Это заметно, — кивнул Тимотео. Потом перевёл взгляд в мою сторону — не прямо, а как бы вскользь. — Особенно по девочке.       Я замираю, так и не поставив один кубик на другой. Сердце неприятно дёргается. Потому что, во-первых, речь явно обо мне. А во-вторых — потому что у таких людей слова редко бывают совсем уж случайными.       Нана тоже оборачивается на меня, и в её взгляде сразу появляется мягкость — та самая, от которой я до сих пор не научилась нормально защищаться. — Тсу-чан у нас очень чувствительная, — говорит она тихо, будто делится чем-то личным, но не жалуется, а, наоборот, говорит с такой осторожной гордостью, что у меня внутри тут же что-то отзывается. — Раньше она часто пугалась, сторонилась детей… да и людей в целом. А теперь будто стала смелее. Всё равно тихая, конечно, но… как будто крепче.       Я опускаю взгляд в кубики. Не хочу сейчас встречаться глазами ни с кем из них. Особенно с Тимотео.       Потому что именно в таких моментах сильнее всего чувствуется эта проклятая двойственность. Я и рада, что Нана говорит обо мне с теплом. И раздражаюсь на себя за то, что мне это нужно. И одновременно чувствую остаточное эхо маленькой Тсуны — той, которой действительно было страшно, одиноко и слишком тяжело даже просто быть рядом с людьми. — Иногда дети меняются быстро, — спокойно произносит Тимотео. — Особенно если рядом есть тот, кто даёт им чувство дома.       Нана на секунду замирает, потом опускает взгляд в чай и улыбается уже тише. — Хотелось бы верить, что это правда. — Это правда, — вмешивается Иэмицу неожиданно легко, но я всё равно внутренне дёргаюсь от его голоса. — Тсу-чан и правда стала другой. Раньше она даже на руки ко мне не всегда шла сразу, а теперь уже вон как смотрит — будто оценивает.       Он смеётся, будто это шутка. Я сильнее сжимаю кубик в пальцах. Оценивает. Слишком точное слово для человека, который, по идее, вообще не должен так легко попадать в суть.       Тимотео чуть склоняет голову, а потом спрашивает уже мягче, почти будто между делом: — И что же она особенно любит, Нана? Чем интересуется?       О, а вот это уже нехорошо. Это уже не просто вежливый разговор о детях. Это сбор информации, завёрнутый в доброе, тёплое «расскажите о дочери».       Нана, к счастью или к несчастью, ничего подобного в этом не видит. — Она любит рисовать, — с улыбкой отвечает она. — И книжки рассматривать. И животных. И почему-то очень любит сидеть рядом, когда я готовлю. Хотя сама ест иногда как воробушек. — Я не как воробушек, — тихо бурчу себе под нос, почти не думая.              Тишина в комнате длится ровно секунду. Потом Иэмицу смеётся. Нана тоже. Тимотео прячет улыбку в чашке. А я медленно закрываю глаза. Вот зачем. Зачем я вообще это сказала. — Значит, характер есть, — замечает Тимотео, и в его голосе снова слышится что-то очень спокойное и очень внимательное. — Это хорошо.       Я всё-таки поднимаю на него взгляд. На секунду. Он не давит. Не пугает. Не улыбается широко. Просто смотрит — по-доброму, устало, слишком понимающе.       И именно поэтому рядом с ним не легче, а тяжелее.       Потому что на такую мягкость слишком легко откликнуться.       А я уже поняла, что в этом доме и в этом мире самое опасное — именно то, к чему начинаешь привыкать.

***

      Я напряжённо сжимаю кулачки на кубиках, пытаясь расслабиться.       Не выходит.       Под таким взглядом вообще сложно делать что-либо естественно. Он не давит в лоб, не прижимает к полу, не заставляет паниковать открыто — хуже. Он будто проходит сквозь кожу, не больно, но слишком глубоко. Как если бы тебя не рассматривали, а спокойно, методично разбирали на детали, отмечая про себя, что не так, что выбивается, где именно ты сломаешься, если нажать чуть сильнее.       Куда делся Иэмицу с Тимотео?       Куда унесло Коичи?       Почему я осталась здесь одна именно с ним?       И почему рядом с этим мужчиной так воет интуиция?       Я слегка кошу взгляд в сторону Реборна и тут же отвожу глаза обратно на башенку из кубиков. Он сидит всё так же спокойно, в своей шляпе с оранжевой полоской, собранный, взрослый, неестественно цельный. Настолько цельный, что рядом с ним начинаешь особенно остро чувствовать собственную фальшь.       Будто он и без слов знает: ты не та, за кого себя выдаёшь. И нет, я не о попаданчестве сейчас. Даже без этого во мне слишком много лишнего — слишком много мыслей, слишком много осторожности, слишком взрослые паузы между словами.       Он же не собирается меня убить, правда?       Тогда почему я чувствую такое напряжение?       И зачем это ему вообще?       Вряд ли дело только в том, что он не любит детей. Хотя, если честно, даже это объяснение было бы комфортнее. Простое. Понятное. Человеческое.       Нет. Здесь что-то другое.       И система, сволочь такая, молчит. Вот просто молчит. Когда мне нужны её ехидные комментарии, советы, подсказки или хотя бы символическое «держись» — её нет. Поддержка уровня «спасение утопающих — дело рук самих утопающих».       Я всё-таки подаю голос: — Реборн-сан?..       Он не отвечает сразу. Только переводит на меня взгляд — чуть внимательнее прежнего, будто до этого просто наблюдал фоном, а теперь действительно включился. — М? — коротко отзывается он.       Куда уж внимательнее-то.       Я на секунду сильнее сжимаю пальцы на кубике, и на краю зрения тут же вспыхивает короткая строка:

«Показатель изменён: Удача +1»

Это почему-то не прибавляет мне уверенности. Вообще. — Почему вы так внимательно смотрите на меня? — тихо спрашиваю я, не поднимая головы до конца.       Со стороны это, наверное, должно выглядеть как обычное детское смущение. Я очень надеюсь, что именно так и выглядит. Потому что внутри у меня не смущение, а полный беспорядок: настороженность, напряжение, дурацкий восторг какой-то внутренней фанатки и совершенно неуместное желание одновременно сбежать и продолжить разговор.       Реборн молчит.       Молчание становится почти ощутимым. Не угрожающим — он вообще не производит впечатление человека, которому нужно специально кого-то пугать. Просто его тишина не пустая. Она как будто ждёт, не сорвусь ли я сама, не начну ли заполнять паузу чем-то лишним.       И именно в этот момент система наконец-то решает соизволить быть полезной.

Совет: Объект не любит прямые ответы и ещё меньше любит лишние оправдания. При общении: — не спешите — не заполняйте паузы — используйте полуправду Если вас уже рассматривают под лупой, не надо самой радостно подсовывать образец поближе»

             Я едва не фыркаю. Вот умеешь же, когда хочешь.       Реборн чуть склоняет голову, будто уловил микродвижение. — А как, по-твоему, я должен смотреть? — спрашивает он наконец.       Вопрос вроде бы простой. Именно поэтому он неприятный.       Я заставляю себя думать.       Если он уже так выглядит, значит, либо проклятие сняли, либо его ещё не было. Если его ещё не было — почему всё настолько съехало? Где именно канон начал расползаться? Насколько далеко всё уже ушло от того, что я знала? Потому что перспектива однажды обнаружить, что Занзас в чудесных отношениях с Тимотео, а Эстранео сотрудничают с Вонголой, уже перестаёт казаться чем-то совсем уж невероятным.       Я хмурюсь, тянусь к лежащему на полу блокноту и карандашу, делая вид, что это и было моей основной целью всё это время. Что, конечно, неправда, но хотя бы создаёт видимость занятости. — Не знаю, — отвечаю я после паузы. — Просто вы смотрите так, будто я сделала что-то странное. — А ты сделала? — тут же интересуется он.              Я поднимаю на него взгляд. Очень плохой человек. Очень. — Не специально, — говорю я осторожно. Уголок его губ едва заметно дёргается. — Это не ответ. — Это честный ответ, — бормочу я, уткнувшись в блокнот.       И, к моему удивлению, он не давит сильнее. Просто продолжает смотреть. Спокойно. Терпеливо. Так, будто ему даже интереснее наблюдать, как я выкручиваюсь, чем получить сам ответ.       Я переворачиваю страницу блокнота — и взгляд цепляется за недавний рисунок. Просто радуга. Яркая, неуклюжая, уходящая за край страницы, будто ей тесно в рамках листа.       Радуга.       Какая ирония.       Аркобалено.       Проклятые младенцы.       Мир, в котором всё, как выясняется, либо символично, либо слишком мерзко связано друг с другом. И прежде чем я успеваю остановить себя, вопрос уже слетает с губ: — А вы любите радугу, Реборн-сан?       Я сама замираю. Он тоже слегка приподнимает бровь. Да, я в шоке не меньше вашего. — Радугу? — переспрашивает он, и в голосе слышится не столько насмешка, сколько тихое удивление. — Почему ты спрашиваешь?       Вот и всё. Отлично. Приехали. Теперь надо как-то выбираться. — Она красивая, — говорю я после короткой паузы, стараясь, чтобы это звучало по-детски просто. — И редкая. Не каждый день появляется.       Он смотрит на рисунок. Потом снова на меня. — Красивые вещи не всегда безобидны, — говорит он негромко.       У меня по спине проходит холодок. Потому что это слишком похоже не просто на ответ. Скорее — на предупреждение. Или на то, как человек говорит о чём-то, о чём знает гораздо больше, чем должен знать ребёнок напротив.        Я сжимаю пальцы на блокноте чуть сильнее и всё же продолжаю: — Ка-сан говорила, что радуга состоит из семи цветов и появляется из-за воды… и солнца. Если солнца нет, её же не будет, да?       Я поднимаю на него взгляд с тем самым осторожным, детским интересом, который, надеюсь, выглядит убедительно. А сама думаю уже о другом.       Если проводить параллель, то и система пустышек, наверное, не может держаться на чём-то одном. Семь цветов. Семь элементов. Семь якорей. Может ли какой-то из них быть важнее остальных? Теоретически — нет. Практически — миры очень любят плевать на теорию.

«Подсказка зафиксирована: Семь стабильных компонентов редко держатся на одном источнике. Ищите не «главный», а «связующий»

      Я почти перестаю дышать на секунду. Вот. Вот это уже действительно полезно.       Реборн тем временем не отвечает сразу. Его взгляд становится серьёзнее. Без насмешки. Без ленивой отстранённости. Он смотрит не на ребёнка, не на рисунок и, кажется, даже не на сам вопрос — а куда-то сквозь него. — Без света многие вещи не появляются вовсе, — говорит он наконец. — А некоторые существуют только потому, что есть кому их удерживать.       Я замираю. Потому что это слишком… много. Слишком неслучайно. И либо он говорит со мной так, будто я способна что-то понять, либо он просто не привык сильно упрощать даже перед детьми.       Оба варианта плохие. — То есть… — медленно начинаю я, щурясь в рисунок, будто думаю только о погоде и природе. — Одного цвета мало?       Реборн чуть наклоняет голову. — А ты как думаешь?       Очень хочется сказать: «я думаю, что вы сейчас проверяете, насколько глубоко я полезла в тему, и мне это совсем не нравится».       Но, к сожалению, приходится притворяться милой девочкой. — Если радуга из семи… — тихо говорю я, водя карандашом по краю листа. — Наверное, да. Иначе это была бы уже не радуга.       Несколько секунд он просто смотрит на меня. Потом кивает, будто услышал ровно то, что хотел. И это почему-то тревожит сильнее любого прямого вопроса. — У тебя любопытный способ думать, Тсуна-чан, — произносит он. Я нервно усмехаюсь. — Это плохо? — Это запоминается.       Вот теперь мне действительно хочется куда-нибудь деться. Потому что одно дело — выглядеть странной. И совсем другое — запомниться Реборну.       Я быстро отставляю блокнот, хватаю кубик и начинаю строить башенку с такой сосредоточенностью, будто это вопрос моей жизни. И, возможно, в каком-то смысле так и есть. — Вы пугаете, — говорю я уже тише, не поднимая головы. — Я? — в его голосе звучит почти невинное удивление. — Угу, — Я ставлю один кубик на другой. — Вы всё время смотрите так, будто знаете что-то, чего не знаю я.       Пауза. Потом очень спокойный ответ: — А если и так?       Я замираю с кубиком в руке. Это ведь не шутка. И не отрицание. Всё-таки поднимаю на него взгляд. — Тогда это нечестно, — говорю почти шёпотом. Реборн смотрит ещё несколько секунд, а потом — к моему полному недоумению — едва заметно улыбается. Не широко. Не по-доброму. Но и не жестоко. Скорее так, будто мой ответ его по-настоящему позабавил. — Мир редко бывает честным, — говорит он. — Это я уже заметила, — бурчу себе под нос.       И он, кажется, слышит. Потому что в глазах снова мелькает тот странный интерес, от которого становится одновременно не по себе и почему-то… любопытно.       Вот что в нём хуже всего. Не опасность. К опасности можно морально подготовиться.       Хуже — ощущение, что если разговор продлится ещё немного, я сама захочу понять, что у него там за глазами, за паузами, за насмешкой, за этим вечно спокойным лицом. А это уже путь в очень плохое место.       В этот момент в комнате раздаются шаги, и я почти физически ощущаю, как напряжение меняет форму. — Реборн-сан, вы снова заняли ребёнка философией? — доносится мягкий, чуть усталый голос Тимотео.       Я резко перевожу взгляд. Он стоит в дверях, держа чашку в руках, и смотрит на нас так, будто уже давно понял достаточно, чтобы не задавать прямых вопросов. Реборн не отводит глаз от меня ещё секунду, потом поднимается. — Она сама начала разговор, — замечает он почти лениво. — Это меня и беспокоит, — тихо вздыхает Тимотео, но в его голосе нет настоящего упрёка. Только спокойная задумчивость. Он переводит взгляд на мой рисунок. — Радуга? — спрашивает он. — Угу, — киваю я, уже осторожнее. — Хороший выбор, — произносит он. Потом, после короткой паузы, добавляет: — Иногда детям нравятся вещи, которые взрослые давно разучились замечать.       И вот от этой фразы внутри у меня почему-то становится ещё тише. Потому что она звучит не как проверка. Не как ловушка. А как что-то очень настоящее. И я опять не понимаю, что с этим делать.       По ощущениям — проверка оказалась успешно пройденной.

***

      Я резко подскакиваю на кровати, когда перед глазами вспыхивает яркая системная табличка.       Сон слетает мгновенно.       Сердце начинает биться быстрее, пока я вчитываюсь в строки.

«Секретное задание — провалено. Побочное задание — выполнено. Побочное скрытое задание — выполнено»

      Моргаю. Потом ещё раз. Что?.. Я вчитываюсь внимательнее.

«Вы сохранили собственное Пламя. Запечатывание не произошло. Дополнительные очки навыков получены. Удача +2 Заинтересованность ключевого мафиозного объекта повышена. Скрытый навык разблокирован: Загадочность»

      Я сижу, уставившись в горящую табличку, и какое-то время просто не понимаю, что именно меня бесит сильнее.       То, что у меня, оказывается, было секретное задание. То, что я о нём не знала. Или то, что я могла лишиться Пламени, а система решила уведомить меня об этом уже после факта.       Я с силой тру лицо ладонями. — Так, — шепчу в темноту. — А можно было сказать об этом заранее?       Табличка, разумеется, ни капли не смущается.

«Секретное задание: Спасти свою кровушку

Описание: Вы должны были повлиять на ход событий и не допустить, чтобы Тимотео, Девятый босс Вонголы, запечатал Пламя вашего брата. Вы не справились. Последствия будут отсрочены.

Статус: провалено»

      Я тупо смотрю на текст. Потом проматываю ниже.

«Компенсирующий результат: Ваше собственное Пламя не было запечатано. Вы не продемонстрировали себя как носителя сильного активного Пламени. Из двух зол было выбрано меньшее.

Дополнительно: — подозрения объекта «Реборн» зафиксированы — интерес объекта «Реборн» повышен — уровень угрозы: умеренный — скрытый навык «Загадочность» разблокирован Вы не спасли ситуацию целиком, но сумели не сдать себя с потрохами. В текущих условиях это уже неплохо»

      Я ещё раз закрываю глаза. Медленно. Очень медленно. Главный герой, значит. Попаданка. Человек с системой. С носом, засунутым в самый центр важных событий. И при этом половина всего проходит мимо меня.       Отлично. Просто замечательно. Ещё и Реборна заинтересовала.       Нет, я понимаю, что это в принципе плохо. Но я не понимаю, насколько плохо. Потому что одно дело — «он обратил внимание на странного ребёнка». И совсем другое — «великий киллер внимательно смотрит на тебя, о чём-то думает и, возможно, уже мысленно разбирает на составляющие».       И теперь мне надо каким-то чудом продержаться три дня в компании этих великолепных людей, не спалиться, не отдать Пламя, не умереть, не сойти с ума и, желательно, ещё и понять, что вообще происходит.       Я тяжело выдыхаю, снова уставившись в полупрозрачный текст.       На самом деле страшнее всего даже не проваленное задание. Страшнее то, что канон снова разошёлся в стороны, а я не понимаю, где именно. И если у меня не было информации даже о таком важном задании, значит, система либо играет в свои игры, либо считает, что предупреждать меня заранее — слишком щедро.       В любом случае, доверия это не прибавляет.       Я ещё раз вчитываюсь в строчку про «Загадочность» и почему-то почти смеюсь.       Что ещё мне оставалось разблокировать рядом с Реборном? Не «Выживание», не «Хладнокровие», не «Срочно валить», а именно «Загадочность».       То есть я не просто нервный ребёнок. Я, видимо, ещё и подозрительно интересный нервный ребёнок. Откидываюсь обратно на подушку и смотрю в потолок.       Спать уже не хочется. Хочется только одного — чтобы кто-нибудь наконец выдал мне нормальную инструкцию к этой жизни.       Но, судя по всему, придётся по старинке.       Через боль.       Через догадки.       Через очень плохие предчувствия.       И через Реборна, который, кажется, уже смотрит туда, куда мне самой пока страшно даже думать.