Счастье, выжженное пламенем

«Каждый из нас — свой собственный дьявол, и мы превращаем этот мир в свой собственный ад».

«Преступление лорда Артура Сэвила» Оскар Уайльд

      Коичи ещё какое-то время носится по площадке с веткой-мечом, сражаясь с невидимыми врагами и периодически поглядывая на меня, будто проверяя, смотрю ли я, одобряю ли, считаю ли его подвиг достойным хроник. Я, разумеется, смотрю. И одобряю. И даже в какой-то момент киваю, когда он особенно удачно «побеждает» скамейку. Он расплывается в улыбке так легко, что на секунду становится почти больно. Потому что это всё ещё он. Всё ещё мой маленький ураган, мой вечно спотыкающийся героический катастрофизм в человеческом обличье. Только… будто приглушённый. Как песня, которую кто-то убавил на полтона, и теперь она ещё узнаваема, но уже не бьёт в грудь так, как раньше.       Я сажусь на край скамейки и складываю руки на коленях, пытаясь смотреть не только на него, но и внутрь себя — туда, где всё это время копилось смутное, раздражающее ощущение. Оно не оформлялось в мысль, потому что мысль требовала признания, а признание — последствий. Пока что мне было легче делать вид, будто я просто волнуюсь. Просто надумываю. Просто слишком остро реагирую после ночи.       Но, если уж быть совсем честной с собой, я уже почти всё понимала.       Не до конца. Не точно. Не с доказательствами, которые можно сложить в стройную цепочку и предъявить миру. Но достаточно, чтобы внутри всё сжималось каждый раз, когда Коичи слишком быстро выдыхался после бега или улыбался уже не всем лицом, а как-то… тише.       Я знала, что такое Пламя — насколько вообще можно это «знать», вычитав куски из справочника, системных заметок и скупых, местами почти издевательски сухих описаний. Я уже успела привыкнуть к собственному ощущению тепла в груди, к этому странному, почти живому отклику, который менялся вместе с эмоциями. И теперь, глядя на Коичи, не могла отделаться от одной простой, страшной мысли: у него отняли не силу, не способность, не будущую возможность что-то поджигать красивым Пламенем во имя мафии, семьи и прочих сомнительных радостей, а часть внутренней жизни. Не всю. И в этом-то как раз был настоящий ужас.       Если бы он стал совсем другим, мне было бы проще. Страшнее, больнее, но проще. Тогда это выглядело бы как рана, как катастрофа, как что-то очевидное, на что можно ткнуть пальцем и сказать: вот, тут всё сломалось. Но нет. Он всё ещё смеялся. Всё ещё бегал. Всё ещё тянул ко мне руки, всё ещё возмущался, когда я называла его сонным, всё ещё пытался защищать меня от воображаемых врагов, вооружившись палкой. Просто из него ушло что-то, что раньше делало всё это ярче.       Я опускаю взгляд на свои пальцы, сцепленные на юбке, и замечаю, что бессознательно сжала ткань так сильно, будто и правда надеялась удержать ею что-то ускользающее.       Если Пламя действительно второй поток жизни, то блокировка — это не просто «теперь тебе нельзя». Это как если бы человеку оставили сердце, но забрали половину крови и сказали: радуйся, ты же всё ещё жив. Вот и живи.       Меня передёргивает.       Тимотео.       Старик.       Как спокойно он смотрел.       Как ровно говорил.       Как будто вообще не существует противоречия между мягкой улыбкой и решением, способным так обойтись с ребёнком.       Я поднимаю голову и смотрю на Коичи снова. Он как раз побеждает песочницу, спотыкается о собственную ногу, но каким-то чудом удерживает равновесие и тут же гордо вскидывает палку, словно именно так всё и было задумано.       И всё-таки нет. Я не могу винить Тимотео только как чудовище. Это было бы слишком удобно. А значит — слишком глупо.       Если он правда выбирал между детьми, то почему не Тсуна?       Почему не я?       Потому что я тише.       Потому что глубже.       Потому что опаснее потом.       Потому что заметили бы Коичи раньше.       Мысль приходит настолько ясно, что я застываю. А потом медленно, очень медленно выдыхаю.       Да.       Вот оно.       Не потому, что он слабее. И не потому, что менее ценен. А потому что из нас двоих именно он был ярче. Громче. Поверхностнее в хорошем, живом смысле.              Он бы привлёк внимание раньше. В нём Пламя не сидело глубоко и молча, как у меня, а уже начинало жить у поверхности — в движении, в энергии, в реакции.       То есть старик выбрал не «менее любимого» ребёнка.       Он выбрал того, кто заметнее.       И почему-то от этого понимания не легче. Наоборот. Только хуже. Потому что в этой логике есть жестокая, ледяная рациональность, а значит, возразить ей моралью легко, а вот фактом — уже не очень.

«Новый вывод подтверждён: Запечатанный источник у связанного объекта с высокой вероятностью был признан более уязвимым для внешнего обнаружения. Да, вы пришли к правильному промежуточному выводу. Нет, легче от этого не станет»

      Я едва заметно морщусь.       Спасибо. Правда. Именно этого мне и не хватало — сухого подтверждения, что логика в происходящем есть, а значит, всё ещё хуже, чем хотелось бы. — Тсу-нэ! Смотри! — кричит Коичи и машет мне своей палкой.       Я автоматически поднимаю руку в ответ, и он, вполне удовлетворённый фактом моего наблюдения, снова несётся к горке. В этот момент я замечаю, что со стороны аллеи к площадке уже некоторое время идёт кто-то ещё. Сначала просто силуэт: ребёнок чуть выше меня, уверенный, с походкой человека, который почему-то заранее считает, что мир слегка ему должен. Потом — детали. Тёмные аккуратные волосы, дороговатая на вид курточка, ботинки без следов песка, и выражение лица, с которым обычно не подходят знакомиться на детской площадке. С таким лицом подходят либо жаловаться, либо хвастаться, либо сразу вести себя так, будто ты уже вошла в сферу чьих-то интересов без спроса.       Я устало прикрываю глаза на секунду. Только не это.

«Получено задание: Отвяжитесь от настойчивого кавалера

Описание: Иногда Очарование работает не на пользу. Зафиксирован объект с избыточной уверенностью и сомнительным воспитанием.

Основная цель: прервать нежелательное внимание без потери лица

Дополнительная цель: произвести впечатление на детские умы не дать ситуации превратиться в цирк

Награда: — опыт — очки навыка — изменение одной скрытой связи

Штраф за провал: — снижение локальной репутации — навязчивое внимание — потенциальное прозвище, за которое вам потом будет стыдно Поздравляем. Кажется, кто-то решил, что вы милы, доступны и, вероятно, впечатлительны. Рекомендуем разочаровать«

      Глубоко вдыхаю. Очень хочется сказать, что мне некогда.       Очень хочется, чтобы он просто прошёл мимо.       Очень хочется хотя бы полчаса без моральных задач, скрытых угроз и людей, которым что-то от меня нужно.       Но, разумеется, нет.       Мальчик подходит прямо ко мне, даже не делая вид, что сомневается.       Останавливается на расстоянии, которое для детей его возраста уже считается слишком близким, и рассматривает меня с выражением лица маленького аристократа, впервые увидевшего в парке редкую птицу. — Ты та самая Тсуна-чан? — спрашивает он без всякого «привет».       Я моргаю. — Зависит от того, какая именно. Он, кажется, не понимает, что это шутка. Или понимает, но решает проигнорировать. — Киоко-чан про тебя говорила, — сообщает он. — Я — Сайто Юма.       Имя мне ничего не даёт. Ни канонического узнавания, ни желания радоваться. Просто ещё один ребёнок. Слишком уверенный. Слишком собранный. Слишком готовый к тому, что ему сейчас уделят внимание просто потому, что он подошёл.       — Очень… приятно, — вежливо отзываюсь я, уже заранее прикидывая, как бы так откатиться к скамейке и не дать ему встать прямо надо мной.       Он, к сожалению, воспринимает это как приглашение продолжить. — Ты красивая, — говорит он так прямо, будто вручает мне официальный факт. — Это платье тебе идёт.       Я смотрю на него несколько секунд, потом на своё платье, потом снова на него. Нет, ну мир действительно решил сегодня пройтись по мне всем имеющимся набором средств. — Спасибо, — отвечаю я с той степенью вежливости, за которой уже начинает слегка поскрипывать раздражение.       Юма делает ещё полшага ближе. — Ты будешь играть со мной? — Я уже… играю, — мягко напоминаю я, кивая в сторону Коичи.       Юма бросает короткий взгляд на брата, и выражение его лица мне не нравится сразу. — Он маленький. Я чувствую, как улыбка у меня становится тоньше. — Мы близнецы. — Но он всё равно маленький, — не сдаётся мальчик. — И шумный. Пойдём лучше со мной, я знаю, где тут можно строить крепость.       И вот тут, если честно, я уже начинаю уставать. — Не хочу, — говорю спокойно.       Это должно было бы быть концом разговора. В идеальном мире. В мире, где «не хочу» означает именно то, что означает. Но Юма, видимо, растили в немного другой реальности. — Почему? — спрашивает он, искренне нахмурившись, будто столкнулся не с отказом, а с временным недоразумением. — Потому что не хочу, — повторяю я чуть чётче. — Ты меня даже не знаешь. — Уже знаю достаточно.       Он моргает. Потом, к моему ужасу, тянется к моей руке, явно собираясь то ли потянуть меня за собой, то ли просто подчеркнуть свою настойчивую серьёзность. Я резко убираю ладонь. — Не трогай, — говорю уже без улыбки.       Вот теперь он выглядит удивлённым по-настоящему. — Я просто хотел… — А я — нет.       Это, кажется, задевает его сильнее, чем следовало бы задевать нормального ребёнка. На лице проступает то самое выражение, которое потом обычно перерастает либо в каприз, либо в обиду, либо в мерзкую детскую попытку отыграться. — Ты грубая, — заявляет он. — А ты навязчивый.       Мы несколько секунд смотрим друг на друга, и я уже почти вижу, как в его голове начинает формироваться план «теперь я скажу что-нибудь обидное и покажу, что мне всё равно».       И вот именно в этот момент за моей спиной раздаётся спокойный, чуть ленивый голос: — Настойчивость без ума редко производит хорошее впечатление.       Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Реборн. Разумеется.              Стоит чуть в стороне от скамейки, словно всегда там и был. Одна рука в кармане брюк, взгляд ровный, лицо почти непроницаемое. И при этом достаточно одного его присутствия, чтобы воздух вокруг сразу собрался в более плотную, неприятную форму.       Юма тоже оборачивается и заметно теряется. Очень, очень знакомая реакция. — Я… — начинает он, но Реборн уже смотрит не на него, а как будто сквозь него. — Если девочка сказала «нет», — произносит он всё тем же спокойным тоном, — Это означает именно «нет». Не «убеди меня». Не «подойди ближе». Не «попробуй ещё раз». Ты понял?       Юма краснеет. Не от стыда — от раздражения и смущения одновременно. Так краснеют дети, которые ещё не умеют достойно переживать унижение при свидетелях. — Я просто хотел погулять, — бурчит он. — Тогда гуляй, — советует Реборн.       Пауза. Очень короткая. Но её хватает, чтобы мальчик понял: спорить дальше — плохая идея. Он бросает на меня сердитый взгляд, на Реборна — настороженный, и, наконец, отступает. — Странная какая-то, — цедит он уже на ходу. — Это называется «избирательность», — отвечает Реборн раньше, чем я успеваю.       Юма уходит, стараясь делать вид, что ушёл сам и добровольно. Я провожаю его взглядом, потом медленно перевожу его на Реборна. — Вы… — начинаю я. — Спас тебя от очень опасного противника? — любезно подсказывает он.       Я смотрю на него несколько секунд, потом выдыхаю. — От самоуверенного. — Это иногда хуже.       И, к сожалению, он даже не шутит. Я невольно опускаюсь обратно на скамейку. Отпускать напряжение после таких сцен всегда неприятно — тело вдруг становится тяжёлым, мысли липнут друг к другу, а раздражение начинает уже не колоть, а тянуть.       Реборн, против ожиданий, не уходит сразу. — Ты могла справиться сама, — замечает он спустя пару секунд. — Могла, — соглашаюсь я. — Но?       Я смотрю в сторону горки, где Коичи, к счастью, увлёкся чем-то настолько, что не заметил всего происходящего. — Не хотела устраивать сцену, — говорю тихо. — Потом бы пришлось терпеть ещё и это.       Реборн чуть приподнимает бровь. — Значит, уже думаешь о последствиях.       Я скашиваю на него взгляд. — Иногда. — Неплохо, — произносит он, и именно от этого короткого слова у меня почему-то по спине снова проходит холодок.       Потому что похвала от него — это не хорошо. Похвала от него — это почти всегда означает, что тебя заметили. — Он мне не понравился, — говорю я, лишь бы не оставлять паузу целиком за ним. — Это было заметно. — Это плохо? — Нет, — отвечает он. — Но ты слишком явно переходишь от вежливости к холоду.       Я моргаю. А потом медленно выдыхаю сквозь зубы. Он что, серьёзно сейчас разбирает мой стиль отказа ребёнку? С другой стороны… да. Серьёзно. Конечно. — И как надо? — спрашиваю я почти против воли.       Уголок его губ едва заметно дёргается. — Так, чтобы человек понял отказ раньше, чем успел решить, что у него есть шанс настоять. — Это звучит как совет не для ребёнка. — А ты часто звучишь не как ребёнок, — спокойно замечает он.       Вот и всё. И снова по кругу. Я стискиваю пальцами край скамейки. — Вы опять так смотрите, — бормочу я. — Как? — Будто уже сделали вывод, а теперь просто ждёте, догадаюсь ли я какой.       Реборн молчит секунду дольше, чем нужно. Потом переводит взгляд на Коичи, который как раз снова чуть не падает на ровном месте, но выравнивается, и только потом отвечает: — Иногда люди сами говорят о себе больше, чем хотели. Особенно когда считают, что просто защищаются.       У меня внутри всё неприятно сжимается. Потому что, во-первых, это похоже на правду. А во-вторых — я слишком не уверена, к чему именно он это сказал. Я уже открываю рот, чтобы спросить что-нибудь в ответ, когда Коичи наконец замечает нас и радостно мчится в нашу сторону, размахивая своей палкой-мечом. — Тсу-нэ! — вопит он. — Ты видела? Я победил! — Кого именно? — спрашиваю я автоматически. — Его! — он указывает палкой куда-то за моё плечо.       Я оборачиваюсь. Там пусто. — Очень достойный противник, — с серьёзным видом соглашается Реборн.       Коичи тут же светлеет, будто ему выдали официальное признание боевых заслуг. Я перевожу взгляд с одного на другого и чувствую, как меня впервые за последние минуты отпускает настолько, чтобы я могла почти нормально дышать.       Почти.       Потому что рядом со мной по-прежнему сидит человек, которого интуиция считает угрозой. И теперь я ещё обязана ему за спасение от слишком уверенного ребёнка.       Что, если честно, само по себе уже звучит как издевательство.

«Задание обновлено: Отвяжитесь от настойчивого кавалера — выполнено

Дополнительно: вмешательство внешнего фактора учтено локальная репутация не пострадала один ключевой наблюдатель отметил вашу реакцию

Награда: — опыт — очки навыка — скрытая связь изменена Поздравляем. Вы успешно отбились от навязчивого внимания и не устроили детскую драму с песком и слезами. Побочный эффект: вас снова запомнили»

      Я мысленно стону. Куда же без этого.

***

      Тихо фыркаю, пряча улыбку за рукавом теплого свитера. Шерсть приятно щекочет нос, а дыхание оседает на ткани слабым теплом. Зима в этом году пришла так резко, будто кто-то наверху просто устал ждать, пока все морально подготовятся, и высыпал на город первый снег в один день, не дав ни осени толком попрощаться, ни мне — насладиться последними тёплыми прогулками.       Снег в Японии — не то чтобы редкость. Но после России всё это всё равно воспринимается как какая-то сдержанная, почти вежливая версия зимы. Не такая наглая, не такая долгая, не такая всепоглощающая. Здесь он не наваливается на тебя стеной и не превращает улицу в многомесячное испытание на прочность. Он просто приходит, тихо ложится на крыши, деревья и дорожки, делает всё вокруг чуть светлее, чуть чище и почему-то чуть более хрупким.       И, конечно же, вместе с первым снегом пришла первая болезнь.       Коичи третий день шмыгал носом, кашлял сухо, упрямо и очень по-мужски делал вид, что вообще-то «ничего страшного не случилось», хотя голос у него уже звучал так, будто внутри поселился очень маленький, но крайне обиженный лягушонок. Ка-чан волновалась, как и положено хорошей матери, я — как и положено человеку, который уже один раз слишком явно почувствовал, насколько быстро с этим ребёнком всё может пойти не так.       Поэтому теперь я принципиально не сводила с него глаз и внутренне зареклась выпускать его на улицу без шапки, шарфа, тёплых носков, ещё одного шарфа, пледа, чайника и, возможно, личного обогревателя. Особенно после того, как он, шмыгнув носом, с полной серьёзностью заявил, что чувствует себя «почти сильным», а через десять минут чихнул так, что напугал сам себя. — Я не болею, — мрачно сообщил он утром, сидя за столом с закутанным горлом и красным носом.       Я смерила его очень долгим взглядом. — Конечно, — кивнула я. — А я тогда высокая.       Он нахмурился. — Ты вредная. — Зато живая и не пытаюсь умереть от снежка в лицо. — Я не пытался умереть! — Ты выбежал во двор в расстёгнутой куртке. — Мне было жарко. — В снег. — Я быстро. — Коичи, — вздохнула Ка-чан, ставя перед ним кружку с тёплым чаем. — Тсу-чан права.       Я с видом святой мученицы чуть приподняла подбородок. Коичи уставился в чай так, будто это был не напиток, а личное оскорбление. — Он невкусный, — пробормотал он. — Он полезный, — мягко поправила Ка-чан. — Это почти всегда одно и то же, — тихо вставила я.       Ка-чан засмеялась, а Коичи только надулся сильнее и, шмыгнув носом, всё-таки обхватил кружку руками. С ним вообще всё было сложно.       Стоило ему слегка заболеть, и в нём тут же просыпалось две личности одновременно: маленький трагический герой, которого никто не понимает, и столь же маленький упрямец, готовый доказывать миру, что он в полном порядке, даже если у него температура, слёзы на глазах от кашля и вид такой, будто его предала собственная носоглотка.       Незаметно пролетело уже два месяца с тех пор, как Емицу уехал, и вместе с ним будто бы утянулось в сторону и то тихое, но постоянное предчувствие опасности, которое всё это время жило на краю сознания и не давало окончательно расслабиться. Исчез запах кофе по утрам, исчезли редкие, но всё же повторяющиеся моменты, когда меня без предупреждения брали на руки, будто это не я вообще-то взрослая, сложная, травмированная личность, а просто маленькая девочка, которой можно поправить волосы и унести с кухни, если она зевает.       Стало спокойнее.       Скучнее ли? Не особо.       Наоборот — как будто тише стало снаружи, а внутри всё равно продолжало что-то жить, шевелиться, двигаться. Задания от системы начали появляться чаще, и, если честно, это раздражало куда меньше, чем раньше. Уровень капал вверх медленно, но стабильно, характеристики потихоньку росли, навыки обновлялись, а я, к своему стыду, начала получать от этого почти детское удовлетворение.       Нет, серьёзно.       Очень трудно сохранять взрослое презрение к игровой механике, когда перед глазами приятно вспыхивает табличка с чем-то вроде «Молодец, не умерла, не опозорилась, даже немного поумнела».       На днях, например, система выдала мне:

«Промежуточный итог периода: — адаптация продолжается — бытовые навыки стабилизированы — уровень тревожности: переменный — уровень живучести: обнадёживающий Вы всё ещё странная, но уже не беспомощная. Прогресс налицо»

      Очень вдохновляет, спасибо.       Ка-чан, рассудив, решила не отводить меня одну в детский сад, окончательно смиловавшись над моим взглядом. И, между прочим, я считаю это одним из лучших её решений за последнее время. Нет, я, конечно, всё понимаю: социализация, детский коллектив, возрастные нормы, полезный опыт и прочая чушь. Но одной бороться против этих мелких демонов, у которых вместо логики песок, слёзы и внезапные укусы за лопатку, я совершенно не собираюсь.       Вот если рядом Коичи — другое дело.       С ним хотя бы можно изображать совместное выживание.       Да и он, если уж на то пошло, сам служил мне неплохим щитом от особо активных детсадовских энтузиастов. Особенно после того случая с тем зазнавшимся мальчишкой и появлением Реборна, которое, как ни странно, в итоге даже сыграло мне на руку.       Теперь в садике меня если не избегали, то точно обходили стороной с заметно большим уважением. Видимо, тот бедный маленький Казанова растрепал окружающим что-то настолько впечатляющее о «страшном дяде в шляпе», что ко мне начали относиться как к девочке, за которой лучше лишний раз не лезть. И, если честно, меня это более чем устраивало.       Не надо было так нагло лезть ко мне со своими жалкими детскими подкатами.       Особенно с такими.       «Пойдём играть, а то тут скучно».       «Ты всё равно красивая, тебе можно».       «Я потом тебе покажу секретное место».       Господи, уже в пять лет нашёлся человек, который решил, что настойчивость заменяет харизму.       Маленький Казанова, ничего не скажешь.       Кстати, школа.       О, школа меня, вопреки здравому смыслу, действительно ждала. Не то чтобы с любовью. Скорее с болезненным любопытством. Я прекрасно помнила, что такое школьные годы. Подростки. Максимализм. Истерики. Чужие комплексы. Свои комплексы. Гормоны. Домашка. Постоянное ощущение, что мир кончился, потому что кто-то не так посмотрел, не туда сел и не тем тоном поздоровался.       Ужас.       Но почему-то всё равно было волнительно.       Как если бы часть меня — детская, новая, ещё не до конца битая — действительно ждала этого с восторгом. Пенал. Тетради. Форма. Первые уроки. Новые правила. Ощущение, что ты становишься «почти большим».       А взрослая часть меня уже заранее хотела лечь лицом в подушку и не вставать до тех пор, пока весь подростковый период не закончится сам. Когда-нибудь, наверное, я всё-таки научусь усмирять эти детские эмоции. Наверное. Но не сегодня.       Сегодня было то редкое утро, когда внутри стояло чёткое, приятное ощущение: в ближайшие дни всё будет в порядке. Оно отзывалось где-то в груди спокойствием, почти уютом, от которого хотелось блаженно выдохнуть и не думать ни о чём плохом. Интуиция молчала. Мир не скрипел. Дом был тёплым. Коичи, несмотря на сопли и кашель, уже умудрился построить из подушек крепость на полу. Ка-чан напевала что-то себе под нос на кухне. За окном медленно падал снег.       В такие моменты особенно легко забыть, в каком именно мире ты живёшь.       Я как раз смотрела, как Коичи пытается завернуть львёнка в шарф и одновременно чихнуть так, чтобы не уронить крепость, когда он вдруг вскинул голову и очень серьёзно спросил: — Тсу-нэ, а если я выпью ещё чая, я быстрее выздоровею?       Я оторвалась от книги и посмотрела на него поверх страницы. — Если выпьешь ещё чая, ты чаще будешь бегать в туалет.       Он задумался. Потом перевёл взгляд на кружку. — Это… плохо? — Это цена здоровья, — с важным видом сообщила я.       Коичи нахмурился так, будто впервые осознал всю жестокость человеческого существования. — Болеть глупо, — решил он наконец. — Полностью согласна, — кивнула я. — Давай больше не будем. — А можно так? — Если бы можно было, я бы давно ввела это правилом дома.       Он фыркнул, потом снова чихнул и тут же пожаловался в потолок: — Я хочу быть сильным. — Ты и так сильный, — отозвалась Ка-чан с кухни. — Нет, я хочу как То-сан!       Я отвела взгляд в сторону окна. Вот оно. Опять. Эти простые, случайные, детские слова, после которых внутри всегда что-то тихо сдвигается. — Сначала перестань воевать с шапкой, — сказала я. — Потом обсудим путь великого воина.       Коичи, конечно, тут же надулся. — Я не воюю с шапкой. — Ты её ненавидишь. — Она душит. — Она тебя спасает. — От чего? — От собственной глупости, например.       Ка-чан не выдержала и рассмеялась уже в голос. — Тсу-чан, не будь такой строгой. — Кто-то должен. — Ты говоришь как маленькая бабушка, — буркнул Коичи.       Я прищурилась. — А ты говоришь как человек, которого я сейчас укрою пледом и заставлю молчать до обеда. — Это нарушение прав! — Это забота. — Жестокая. — Но эффективная.       Он пробурчал что-то себе под нос и всё-таки сделал ещё один глоток чая. Я, довольная этой маленькой победой, снова спрятала улыбку в рукав, чувствуя, как дом вокруг медленно, очень тихо выдыхает.       Именно поэтому звонок в дверь под самый обед прозвучал так резко.       Так не к месту.       Так… неправильно.       Ка-чан выглянула из кухни первой. — Я открою, — спокойно сказала она, вытирая руки о полотенце.       Я уже в этот момент почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       Не паника.       Не страх.       Только этот тихий, неприятный звон внутри, от которого всегда хочется сразу подобраться.       Интуиция прозвенела один раз — коротко, будто только предупреждая: обрати внимание.       Коичи, сидевший на полу в окружении подушек и разорённой крепости, тоже поднял голову. — К нам гости? — спросил он хрипловато. — Надеюсь, не врач, — пробормотала я. — Я не хочу врача. — А я не хочу сюрпризы.       За дверью послышались голоса. Сначала приглушённые, потом ближе, и в следующую секунду Ка-чан уже появилась в проёме комнаты с той своей лёгкой улыбкой, которая обычно означала, что пока что всё в порядке. Пока что. — Тсу-чан, — позвала она мягко. — К тебе пришли друзья.       Я медленно моргнула.       Потом перевела взгляд на Коичи.       Потом снова на неё.       И только после этого внутри очень отчётливо шевельнулась мысль:       О нет.

***

— Пчхи! — Аккуратнее, Тсуна!       Меня резко дёргают за руку в сторону, не давая проскользить по заледеневшей дороге, и я едва удерживаю равновесие, судорожно взмахнув второй рукой. Нога съезжает, ботинок жалобно скрипит по насту, сердце на секунду проваливается куда-то под рёбра, и только через мгновение до меня доходит, что лицом в снег я всё-таки не нырнула.       Слава всем богам этого мира.       Потому что если бы я сейчас ещё и рухнула в сугроб, заболела бы окончательно, а никакая Система меня, как назло, спасать не побежала бы. Она вообще избирательно полезная. Когда нужно — молчит. Когда не нужно — сыплет комментариями так, будто у неё личный абонемент на мою нервную систему.       Я поворачиваю голову в сторону своего спасителя.       Рёхей широко улыбается, всё ещё держа меня за локоть, словно совершенно не видит в своём поступке ничего особенного. Ну подумаешь, удержал девочку от позорного падения посреди улицы. Дело житейское. У него вообще с этим пугающе просто: схватил, дёрнул, спас, улыбнулся, пошёл дальше, как будто весь мир должен работать примерно в таком же ритме. — Ты как? — спрашивает он, наклонившись ко мне чуть ближе.       Киваю, только успеваю встретиться с ним взглядом — и снова чихаю, уже прикрывая лицо рукой в перчатке.       Твою ж… Только не говорите мне, что я всё-таки заболела. — Всё в порядке, Тсу-чан? — меня тянут за рукав уже с другой стороны, и я открываю глаза, чтобы посмотреть на маленькую нарушительницу моего душевного равновесия.       Киоко.       Вот скажите мне, чем именно я умудрилась привлечь внимание этих двух Сасагав? Нет, серьёзно. Жила себе спокойно, никого особо не трогала, постепенно изучала всё, что можно изучить ради выживания в этом крайне недружелюбном мире, накапливала характеристики, прокачивала наблюдательность, старалась не вляпаться в откровенную жесть раньше времени. Да, приходилось ходить в детский сад, но там, по крайней мере, меня уже почти не трогали. После того случая с Реборном и маленьким недокавалером вообще начали обходить стороной с уважительной настороженностью.       И меня это устраивало.       Полностью.       Но нет. Видимо, где-то наверху решили, что мне скучно. — И чего вам дома не сидится? — спрашиваю я, стряхивая с волос снег и хмурясь сильнее, потому что ответа почему-то не следует. — Меня-то зачем ещё тащить? Киоко-… чан?       Я резко поднимаю голову.       И застываю.       Они не ответили не потому, что обиделись.       Они… замерли.       Оба.       Киоко стоит, всё ещё чуть протянув ко мне руку. Рёхей — на полушаг ближе. Их лица не искажены, не испуганы, не пусты. Просто… остановлены. Будто кто-то нажал на паузу в мире, а я по какой-то причине нет.       Я медленно перевожу взгляд дальше. Снег тоже замер. Редкие люди на улице — тоже. Всё вокруг будто застыло в одной точке времени, в одном вдохе, который никто не успел выдохнуть. И от этого по спине медленно, очень неприятно ползёт холод.       Перед глазами вспыхивает полупрозрачное окно.

«Поздравляем. Обнаружен первый скрытый данж.

Для открытия дополнительной информации выберите в разделе «Информация» пункт Скрытые данжи»

      Я несколько секунд просто смотрю на сообщение. Потом очень медленно прикрываю глаза рукой и тихо вздыхаю. Конечно.       Одна проблема на другой — это уже даже не совпадение, а стиль моей жизни.       Давайте ещё, правда. Можно сразу босса. Желательно такого, который убьёт меня одним ударом, чтобы я потом хотя бы не мучилась с последствиями.       Закрываю сообщение и оглядываюсь внимательнее. Всё по-прежнему неподвижно. Снег в воздухе. Киоко и Рёхей в той же позе. Редкий мужчина у автомата с напитками застыл с поднятой рукой. Даже ворона на заборе будто превратилась в декоративный элемент.       Нет, серьёзно, это жутко.       Очень.       Я быстро открываю меню, с куда меньшим раздражением, чем обычно, потому что сейчас раздражение успешно вытесняет настороженное любопытство. В разделе информации действительно появилась новая строчка. Раньше её не было.

«Скрытые данжи»

      Тык.       Передо мной разворачивается новый текст.

«Скрытые данжи — редкая разновидность тренировочных и развивающих пространств, не проявляющихся для обычных носителей автоматически. Отличаются от обычных данжей тем, что не исчезают после прохождения, сохраняются в системе носителя и могут развиваться вместе с ним. Имеют несколько уровней настройки. Ваш текущий уровень доступа: Нуб.

Уровень «Нуб» предоставляет: — вводное сопровождение — базовый гайд на выживание — обучающие сценарии, адаптированные под мир — безопасную среду для проб и ошибок

Если вы пока не уверены в своих силах, возможностях и знаниях — это нормально. Для активации скрытого данжа произнесите: «Старт»"

      Я перечитываю текст дважды.       Потом ещё раз.       Данж.       Настоящий.       Полезный.       С настройками.       С обучением.       С возможностью не просто гадать, а тренироваться.       Сердце делает один очень приятный, почти восторженный удар.       С другой стороны, это же именно то, что мне нужно. Нет, серьёзно. В обычной жизни я могу сколько угодно бегать от Коичи, уворачиваться от детсадовских катастроф, таскать на себе задания и читать справочники до рези в глазах, но нормально прокачаться в условиях «не спали, что ты странная» — почти нереально. А здесь…       Здесь можно будет тестировать.       Пробовать.       Понимать, а не догадываться. — Данж, — повторяю я уже вслух, чувствуя, как губы сами расползаются в очень подозрительно довольной улыбке.       Вот теперь мне действительно интересно.       — Старт, — произношу я, не давая себе времени передумать.       В следующую секунду мир вздрагивает.       В ушах раздаётся резкий треск, словно ломается лёд — не под ногами, а где-то в самом воздухе. Ветер внезапно усиливается, снег, до этого висевший в неподвижности, рвётся куда-то вбок, свет вокруг тускнеет, а потом, наоборот, становится резче.       Я жмурюсь.       А когда открываю глаза, первое, что замечаю — Киоко и Рёхея рядом нет.       Вообще никого нет.       Улица осталась похожей на ту же, но в ней будто вытащили самую основу реальности. Она пустая. Тихая. Слишком чёткая. Слишком правильная. Слишком… неживая. Я кручу головой, оглядываясь. — Так, ладно, — бормочу себе под нос. — Данж.       Голос звучит слишком громко в этой тишине.       Я стою одна посреди зимней улицы, которой вроде бы и знакома, и в то же время — нет. Система что, перенесла меня? Или просто вырезала весь остальной мир? Очень надеюсь на первое, потому что второе звучит уже как уровень «мы решили, что психика тебе больше не нужна». — Стой… — произношу я уже громче. — Система, а с чего мне начать?       Оглядываюсь ещё раз.       Никаких монстров.       Никаких мобов.       Никаких жутких глаз в подворотне.       Никого, кроме меня. — Эй, ты же не собираешься просто оставить меня тут? — спрашиваю я с подозрением, уже чувствуя, как начинаю напрягаться. — Поможешь мне? Пожалуйста?              Молчание.       Очень длинное, очень выразительное, очень неприятное молчание.       Я уже успеваю представить себе худшие варианты, когда перед глазами наконец всплывает новое сообщение.

«Загрузка выполнена.

На текущем этапе вам доступна активация специально настроенного под мир ИИ-сопровождения.

ИИ будет помогать: — в освоении возможностей Системы — в ориентации по миру — в анализе доступных путей развития — в выполнении задач, связанных с Покровителем данной параллели

Синхронизация и материализация завершатся в течение минуты»

      ИИ-сопровождение.       Я приподнимаю брови.       Это… уже серьёзно.       Первый раз слышу, чтобы Система вообще на такое расщедрилась. Хотя нет, правильнее будет сказать: первый раз она решила не шутить, а реально дать мне нечто полезное.       Лёгкая улыбка сама появляется на лице, хотя внутри всё равно живёт осторожность. — Ну ладно, — тихо говорю я. — Это уже похоже на нормальное отношение.       Я остаюсь стоять на месте, разглядывая воздух перед собой.       И почти сразу понимаю, что процесс материализации выглядит намного жутче, чем я ожидала.       Сначала это просто светящиеся частицы. Мелкие, серебристо-голубые, они поднимаются из пустоты, словно воздух вдруг стал осыпаться искрами. Потом начинают собираться в очертания фигуры — не резко, а плавно, будто кто-то рисует человека линиями света прямо поверх мира. Плечи. Шея. Волосы. Лицо.       Я неосознанно задерживаю дыхание.       Женщина.       Высокая, стройная, с чёткими скулами и очень спокойным, даже красивым лицом. Волосы сначала кажутся светлыми, почти белыми, но потом в них проступает холодный серебристый оттенок. Глаза открываются медленно — и оказываются насыщенно-фиолетовыми, слишком яркими для живого человека и слишком глубокими для просто картинки.       Я шарахаюсь на полшага назад.       Не потому что страшно до крика. А потому что… ну, она только что собралась из воздуха. Мне кажется, я имею право на небольшой шок.       Женщина смотрит на меня прямо.       Взгляд у неё не стеклянный, не пустой, но и не человеческий. Скорее такой, словно она слишком быстро фиксирует всё сразу и при этом ничего не упускает. — Приветствую вас, Игрок ST, — произносит она.       Голос женский, низковатый, ровный, с лёгким металлическим отзвуком, как если бы через обычную человеческую интонацию всё время проступала очень точная машинная настройка.       Я невольно дёргаю плечом. — С этого момента я назначена вашим сопровождающим интеллектом в рамках данной параллели, — продолжает она. — Моё имя — Нэй. Как мне следует обращаться к вам?       И замолкает.       Не виснет. Не «выключается». Именно ждёт ответа.       Честно.       Меня это почему-то смущает сильнее, чем материализация из воздуха. — Тсуна, — отвечаю я чуть неуверенно, всё ещё стискивая рукав куртки в пальцах. — И… сопровождающий интеллект? — Верно. — То есть… ты ИИ? — Да. — И женщина?       Она делает едва уловимую паузу. — Визуальная форма адаптирована под ваши предполагаемые предпочтения и уровень текущего психологического комфорта. На данном этапе женский образ вызывает у вас меньше фонового напряжения, чем мужской.       Я моргаю. Потом ещё раз. Это было даже… приятно. И немного пугающе. — Ты читаешь мои мысли? — спрашиваю уже осторожнее. — Не напрямую, — отвечает Нэй. — Я анализирую паттерны реакций, эмоциональные скачки, выбор интонации, фокус внимания и сопутствующие параметры. Для упрощения взаимодействия вы можете считать, что я «угадываю» достаточно хорошо.       Ох. Нет, правда ох. — Это должно меня успокаивать? — уточняю я. — В идеале — да, — отвечает она спокойно. — На практике вы насторожены, но заинтересованы. Это приемлемо.       Вот же… И почему мне кажется, что она сейчас чуть-чуть издевается? Нет, лицо у неё при этом остаётся почти нейтральным, но в голосе как будто мелькает что-то очень похожее на тень иронии. — Хорошо, — выдыхаю я, складывая руки на груди. — Тогда объясни мне нормально. Что это за место? Что ты вообще можешь? И что значит «курирую»?       Нэй не отвечает сразу. Вместо этого делает шаг ко мне — ровно настолько, чтобы не вторгнуться в личное пространство, но и не остаться слишком далеко. Очень выверенное движение. Слишком выверенное. — Вы активировали скрытый данж обучающего типа, — начинает она. — На текущем уровне это пространство не предназначено для немедленного выживания под боевой нагрузкой. Его первичная задача — сократить разрыв между вашим потенциалом и вашим пониманием собственных возможностей.       Я чуть щурюсь. — То есть я сейчас сильная, но тупая? — Я бы сформулировала это иначе, — без запинки отвечает Нэй. — Вы перспективны, но перегружены разрозненной информацией, эмоциями и неполной картиной мира. Это мешает эффективному развитию.       Хм. Ладно. Это хотя бы честно. — А «курирую»? — повторяю я. — Я направляю, объясняю, предупреждаю об очевидных ошибках, помогаю выстраивать систему развития и перевожу часть системных процессов в понятную вам форму. Я не принимаю решения вместо вас. Не нарушаю ограничения Покровителя. Не даю информации, закрытой на вашем текущем уровне доступа. Но я могу помочь вам не тратить месяцы на то, что можно понять за час.       На этой фразе я впервые чувствую к ней почти искреннюю симпатию. — Хорошо, — киваю я уже увереннее. — Это звучит почти как любовь. — Это звучит как рациональное распределение ресурсов, — мягко поправляет Нэй.       Ага. То есть нет. Но почти. Я оглядываюсь по сторонам. — И с чего мне начать? Здесь же никого нет. Никаких противников, заданий, испытаний… вообще ничего. Я должна просто стоять и вдохновляться перспективой?       Нэй наконец улыбается. Очень сдержанно. Почти незаметно. Но от этого её лицо сразу становится живее. — Нет, Тсуна. Для начала вы должны научиться перестать воспринимать развитие как нечто, что обязательно начинается с удара в лицо.       Я невольно фыркаю. — В моём мире это, между прочим, вполне рабочая стратегия. — Именно поэтому вы так нервно реагируете на всё новое, — спокойно замечает она.       Ладно. Попала. Я поджимаю губы, но спорить не начинаю. — Тогда учи, — говорю уже серьёзнее. — Только нормально. Не как Система обычно. Без этих дурацких полунамёков, пожалуйста. — Принято, — кивает Нэй. — Тогда первое: скрытый данж — это не просто место прокачки. Это пространство, которое подстраивается под вас. Если вы входите в него как напуганный ребёнок, он даст вам обучение на выживание. Если вы входите как носитель с запросом на силу, он даст тренировочную нагрузку. Если вы входите как человек, который не понимает даже, что именно у него внутри работает, он начнёт с основ. — То есть я сейчас на уровне «объясните мне, почему в груди тепло»? — В упрощённом виде — да.       Я прикрываю глаза рукой. — Прекрасно. — Это нормально, — невозмутимо говорит Нэй. — Игроки, пережившие перенос, часто пытаются перескочить фундамент и сразу перейти к сложным техникам. Это приводит к ошибкам, травмам, блокировкам или ложным представлениям о себе. В вашем случае я бы рекомендовала начать с трёх вещей: ощущения Пламени, работы тела и системы восприятия угроз.       Я тут же убираю руку от лица. — Подожди. Последнее — это то, что у меня вместо интуиции воет в самые неподходящие моменты? — Частично, — отвечает Нэй. — Ваша интуитивная ветка уже активна, но работает нестабильно. Вы воспринимаете сигнал, но не умеете его расшифровывать. Поэтому почти каждый сильный отклик для вас ощущается как тревога, даже если по природе своей он сложнее.       А вот это уже действительно полезно. Я даже выпрямляюсь. — То есть я не схожу с ума?              Нэй чуть склоняет голову. — Нет. Хотя у вас есть склонность драматизировать внутренние сигналы при недостатке информации. — Это не драматизация, это богатый внутренний мир. — Я учту формулировку.       Вот теперь я окончательно понимаю, что она мне… нравится. Опасно. Очень опасно. Потому что всё, что мне нравится, обычно потом осложняет жизнь. — Ладно, — говорю я после короткой паузы. — Тогда расскажи мне про тренировки. Какие? Сколько? Насколько больно? И умру ли я в процессе? — В базовом скрытом данже вы не умрёте от стартовой программы обучения, — спокойно отвечает Нэй. — Но устанете, разозлитесь, захотите всё бросить и несколько раз подумаете, что система вас ненавидит. — То есть как в обычной жизни, только честнее. — Верно.       Я усмехаюсь и, наконец, чувствую, как первое напряжение отступает. Не полностью. Но достаточно, чтобы вместо страха пришло нормальное, почти жадное любопытство. — Хорошо, Нэй, — говорю я уже серьёзно. — Мне нужно стать сильнее. И не только ради себя.       На этот раз она улыбается уже заметнее. Не широко, но тепло. Настолько, насколько это вообще возможно для существа, которое собирается из света и говорит слишком ровно.       — Я знаю, — отвечает она.       И от этой фразы мне почему-то снова становится немного не по себе.       Потому что сказано это было не как предположение.       А как факт.

***

      Реборн резко стискивает зубы, так, что на скулах проступает напряжение, а челюсть почти сводит от сдерживаемого рычания. Взгляд становится узким, опасным, почти стеклянным — тем самым, от которого у большинства людей инстинктивно подгибаются колени. Пальцы одной руки сами собой сжимаются в кулак, медленно, до хруста в суставах, будто это может помочь удержать тело в повиновении.       Не помогает.       Запястье снова прошивает жжением.       Не просто болью — именно жжением. Будто под кожу загнали тонкую раскалённую проволоку и теперь медленно, с извращённым терпением, ведут её прямо по венам. Реборн рвано выдыхает сквозь зубы и на долю секунды прикрывает глаза, потому что даже для него эта боль оказывается слишком… личной.       Какого, к чёрту, дьявола.       Нет, если уж быть честным с самим собой, Реборн никогда не считал, что у него хорошая карма, чистая душа или хоть какая-то моральная квота на спокойную жизнь. Он убивал слишком много, слишком долго и слишком профессионально, чтобы надеяться на снисхождение судьбы. Он делал то, что должен был. То, за что платили. То, в чём был хорош. И в этом всегда было достаточно крови, чужих криков, сломанных жизней и решений, после которых приличные люди, возможно, должны были просыпаться в холодном поту.       Реборн не просыпался       Почти никогда.       Поэтому мысль о том, что это — расплата, приходит сама собой и тут же вызывает почти злой, сухой смешок где-то в глубине груди. Ну конечно. Вполне в духе мира. Не пулей. Не ядом. Не ножом между рёбер. Нет. Что-нибудь куда хуже. Что-нибудь, что нельзя пристрелить, задушить или оставить истекать кровью в подворотне.       Что-нибудь, что заставляет чувствовать.       Он медленно опускает взгляд на руку.       На коже проступает имя.       Новое.       Чужое.       Неумолимое.       Оно не появляется сразу — нет, оно выжигается. Именно так. Буква за буквой, словно кто-то невидимый, жестокий и удивительно терпеливый вдавливает его в плоть изнутри. Старое имя, блеклое, выцветшее, почти ставшее частью кожи, почти забытое телом, но не памятью, медленно стирается. Луче. Оно осыпается, как пепел, как пыль, как тень того, что когда-то уже прожгло в нём достаточно, чтобы больше не хотелось повторений.       И именно это бесит сильнее всего.       Не новая боль.       Не новое имя.       А то, что старое уходит именно так.       Словно его действительно можно стереть.       Словно достаточно времени, чужого Пламени и очередной насмешки судьбы, чтобы убрать с тела след женщины, которая однажды всё равно успела въесться куда глубже кожи.       У Реборна от этого хочется выпить. Жёстко. Много. До мерзкого привкуса на языке и приятной тупости в голове. Хочется сорваться куда-нибудь, снять самых развратных, самых шумных, самых бездумных шлюх, каких только можно найти, утонуть в чужих телах, запахах, стонах, в чём угодно, что достаточно грубо и примитивно, чтобы заглушить это дерьмо хотя бы на несколько часов.       Хочется вернуться в самый простой и понятный образ себя — киллера, мужчины, опасности, привычки, оружия. К той версии Реборна, которая не останавливается посреди дня от одного взгляда на собственное запястье.       Потому что он, мать его, убийца.       Человек, который видел слишком много смерти, чтобы позволять какому-то имени, какой-то метке, какой-то боли разбирать себя по швам.       Так почему же он всё ещё чувствует это так остро?       Почему внутри не холодно, не пусто, не ровно, как должно быть у взрослого, опытного, опасного человека, который давно уже знает цену чужой слабости?       Почему вместо этого в груди мечется раздражение, злость, что-то слишком похожее на отчаяние и старая, почти забытая тоска, от которой хочется сломать что-нибудь об стену, а ещё лучше — кого-нибудь?              И почему, какого чёрта, перед глазами снова и снова встаёт она?       Не как образ святой.       Не как мученица.       Не как Великая Небо аркобалено, о которой принято говорить с осторожным уважением.       А как Луче.       С её спокойным, слишком ясным взглядом.       С её этой невозможной, мягкой, почти всепрощающей улыбкой, которая всегда казалась адресованной именно ему — даже когда он прекрасно знал, что это глупость. Даже когда понимал, что Луче видит людей куда глубже, чем им хотелось бы, и любит их не за то, чем они пытаются казаться.       Вот это и было самым невыносимым.       Она никогда не смотрела на него как на монстра.       Не оправдывала.       Не спорила.       Не пыталась переделать.       Просто видела.       И принимала тот факт, что в его душе достаточно тьмы, чтобы затопить половину мира, но это почему-то не отменяет присутствия чего-то ещё. Реборн ненавидел эту её черту.       И, возможно, именно поэтому слишком хорошо её запомнил.       Луче пожертвовала собой.       Не образно. Не красиво. Не в переносном смысле. А по-настоящему — Пламенем, телом, жизнью, всей своей силой. Она отдала её, чтобы стабилизировать пустышки, удержать систему от окончательного перекоса, оставить хотя бы этому поколению аркобалено взрослые тела, не запертые в вечном карикатурном детстве.       Временный эффект.       Даже не спасение — отсрочка.       Тонкая заплатка на трещине, которая всё равно пойдёт дальше.       Она знала это.       Реборн почти уверен, что знала с самого начала.       Но всё равно пошла на это так, будто выбор между собой и другими для неё вообще никогда не был выбором. И от этой памяти его до сих пор выворачивает. Потому что жертвенность у таких, как Луче, всегда выглядит страшнее любого насилия. В насилии хотя бы есть понятная логика: кто-то сильнее, кто-то слабее, кто-то проиграл. А в добровольной жертве нет ничего, что можно нормально ненавидеть, кроме самого факта, что кто-то опять оказался лучше тебя.       И вот теперь её имя уходит с его руки.       Уступает место новому.       Как будто мир решил не просто напомнить ему о старой боли, а ещё и сказать: двигайся дальше.       Реборн от этого хочется выть.       Совсем немного.       Совсем по-волчьи.       Где-то глубоко под рёбрами.       Он резко сжимает запястье другой рукой, будто может физически остановить процесс. Боль простреливает ещё сильнее, отзывается в пальцах, по предплечью, поднимается к локтю, и на секунду перед глазами темнеет не от слабости — от ярости.       Ему не нравится, когда с ним что-то делают без его разрешения.       Ему не нравится, когда тело напоминает, что оно тоже способно выбирать.       Ему не нравится, когда прошлое не остаётся мёртвым.       И уж тем более ему не нравится, когда будущее начинает выжигать себя на коже так, будто он уже всё решил. — Al diavolo, — шипит он сквозь зубы.       Голос выходит низким, сорванным, полным такой плохо спрятанной злости, что любой, кто услышал бы его сейчас, предпочёл бы отойти подальше. И правильно бы сделал.       Реборн резко разворачивается и идёт к выходу, почти не замечая ничего вокруг. Собрание подождёт. Обязанности, разговоры, чужие лица, чужие проблемы — всё это может подождать несколько часов. Потому что сейчас у него есть дело важнее.       Заглушить боль.       Убрать с лица это выражение, которое не должен видеть никто.       Подумать.       Разобраться, какого чёрта происходит.       И, возможно, придумать, как прожить следующий день, не сорвавшись на первом же идиоте, который посмотрит в его сторону слишком долго.       Потому что новая проблема медленно проступает на его руке, выжигаясь всё отчётливее.       И Реборн уже знает: она не исчезнет.

***

      Комната встречает его тишиной.       Не спасительной — такой не бывает. Просто удобной. Правильной. В ней нет чужих голосов, чужих взглядов, ненужных вопросов и той раздражающей необходимости держать лицо так, будто ничего не произошло. Дверь закрывается за спиной мягко, почти беззвучно, но в этой тишине звук всё равно кажется слишком явным.       Реборн не включает яркий свет.       Ему достаточно полумрака, жёсткой линии окна и отражения в стекле, в котором он выглядит привычно цельным. Даже сейчас. Даже с этим проклятым жжением под кожей. Он проходит глубже в комнату, стягивает перчатку медленно, без спешки, как человек, который не хочет признавать, что боится увидеть уже законченную надпись.       Но смотрит.       Разумеется, смотрит.       Имя уже почти оформилось полностью.       Новое.       Чёткое.       Живое, мать его.       На фоне потемневшей кожи оно кажется особенно резким — как свежий шрам, как приговор, как насмешка. След от Луче исчез почти до конца. Если присмотреться, если знать, куда именно смотреть, можно уловить бледную тень, остаток, пепел, но уже не больше. Мир не просто решил отнять старую метку. Он сделал это аккуратно, методично, с той степенью окончательности, которую Реборн особенно ненавидел.       Он садится, не расстёгивая пиджака, вытягивает руку чуть ближе к свету и смотрит так внимательно, будто голой волей может заставить буквы измениться.       Не меняются.       Значит, не иллюзия.       Не остаточный выброс Пламени.       Не дурная шутка.       Факт.       Он молчит долго, потому что злость, если дать ей сразу выход, только собьёт мысли. А мысли ему сейчас нужны чистые. Холодные. Плотные. Такие, какими они бывают перед выстрелом, а не после. И потому Реборн заставляет себя дышать ровно и раскладывать происходящее так, как раскладывал бы любую другую проблему.       Имя появилось сейчас.       Не раньше.       Не в момент смерти Луче, не сразу после её жертвы, не в те месяцы, когда Пустышки ещё держались на её Пламени, словно на тонкой нитке, которой достаточно одного неверного движения, чтобы порваться. Значит, сам по себе факт её ухода не был триггером. Иначе новая метка пришла бы тогда, когда старая начала гаснуть. Но нет. Луче удерживала систему. Луче своим Пламенем и жизнью купила им отсрочку — не спасение, не свободу, не чудо, а именно отсрочку. Взрослые тела. Стабильные Пустышки. Возможность хотя бы дышать без ощущения, что проклятие вот-вот снова сожмёт горло.       Временный эффект.       Он всегда это понимал.       Лучше других, возможно. Потому что чудес не ждал.       Но даже временный эффект должен был истекать постепенно, а не так.       Не выжиганием имени.       Значит, сработало что-то ещё.       Не только распад старой стабилизации.       Не только ослабление печати.       А новый фактор.       Новый человек.       Новый узел.       Новая переменная, которую система — если это вообще можно назвать системой, а не извращённым законом мира — признала достаточно значимой, чтобы связать с ним напрямую.       Реборн хмурится сильнее.       Это не любовь. Не судьба. Не романтический бред, которым так любят прикрывать всё непонятное люди, никогда по-настоящему не сталкивавшиеся с вещами, которые сильнее человеческой воли. Он не верит в такое. И уж тем более не будет подгонять происходящее под красивую форму только потому, что миру вдруг вздумалось писать имена на коже.       Имя — это метка.       Связь.       Обязательство.       Угроза.       Возможность.       В его случае — почти наверняка сразу всё.       Он тянется за сигаретой, но не закуривает сразу. Только крутит её между пальцами, всё ещё глядя на запястье. Боль стала тише, но именно это хуже всего. Когда боль громкая, её можно ненавидеть как врага. Когда она стихает, на её место приходит другое — осознание. Плотное. Трезвое. Неуютное.       Кто?       Первый вопрос простой. И при этом бесполезный, если задавать его слишком широко.       Не любая женщина.       Не просто кто-то рядом.       Не случайная встреча.       Это должно быть связано с изменением структуры. Сдвигом. С чем-то, что мир — или проклятие, или сама эта изуродованная система Пустышек — распознаёт как новую опору, новый узел, новый источник влияния.       Тогда круг резко сужается.       Не Луче. Это очевидно.       Не кто-то из нынешних аркобалено, если только речь не идёт о совершенно невозможном сценарии, а Реборн не любил строить выводы на невозможном, пока оно не встанет перед ним лично.       Не случайная любовница, не наёмница, не очередная прекрасная идиотка, решившая, что знает его лучше, чем он сам.       Слишком мелко.       Слишком человечески.       Нет. Тут должно быть что-то глубже. Или кто-то.       Кто-то, чья роль в будущем ещё не раскрыта до конца, но уже достаточно весома, чтобы сдвинуть старый след. Кто-то, кого мир признаёт значимым для продолжения той самой цепочки, которую Луче однажды удержала ценой собственной жизни.              Он прикрывает глаза на секунду и мысленно возвращается назад.       К событиям последних дней.       К лицам.       К откликам.       К тем моментам, где интуиция — не его, а скорее старая, звериная привычка выживать — уже что-то цепляла, но он ещё не тратил на это отдельную мысль.              Девочка.       Мысль приходит не как открытие, а как раздражающе точное совпадение слишком многих линий.       Савада Тсунаёши.       Тихая.       Собранная.       Неправильная.       Слишком внимательная. Слишком живая внутри для своей внешней неловкости. Слишком осторожная в словах. Слишком быстрая в тех вещах, где ребёнок должен тормозить, и, наоборот, слишком детская в тех моментах, где будто сама не успевает за тем, что происходит у неё в голове.       Реборн открывает глаза и коротко усмехается без всякого веселья.       Нет.       Это было бы почти смешно.       И потому особенно похоже на правду.       Если мир действительно решил связать его с кем-то вроде неё, значит, дело не в том, кем она является сейчас. Не в ребёнке, не в этой смешной бледной девочке, которая краснеет от похвалы, спотыкается о ковры и смотрит так, будто одновременно боится и запоминает. Дело в том, чем она станет. Или в том, что уже живёт в ней сейчас, но ещё не оформилось до конца.       Тогда многое встаёт на место.       И то, почему имя пришло только теперь.       И то, почему старый след Луче исчезает именно сейчас.       И то, почему его так раздражает сама мысль об этом.       Потому что, если это действительно Тсуна, значит, мир не просто выбрал ему новую проблему.       Мир выбрал проблему, которая ещё даже не выросла.       Реборн наконец закуривает. Медленно. Глубоко. Дым обжигает лёгкие приятнее, чем та боль в руке, потому что этот жар хотя бы понятен. Простой. Добровольный. Свой.       Он откидывается на спинку кресла, запрокидывает голову и выдыхает вверх, в полумрак.       Допустим, это она.       Тогда почему?       И вот это уже вопрос стоящий.       Не «почему именно он» — на этот вопрос можно было бы ответить и грубо, и цинично. Потому что мир отвратителен. Потому что он, видимо, не до конца расплатился за всё сделанное. Потому что судьба, если она вообще существует, любит издеваться особенно изобретательно именно над теми, кто меньше всего склонен в неё верить.       Нет.       Почему она?       Что в этой девочке такого, что Луче — со всей её жертвой, Пламенем и силой — удерживала время, а теперь след уходит и приходит новый? Это должно быть не случайностью, а признаком смены фазы. Нового периода. Нового носителя значения. Возможно, не Пустышек напрямую, но чего-то рядом. Того, что может изменить конфигурацию всей доски.              Тсуна не просто странная.       Она изменяет ритм вокруг себя.       Это он заметил сразу, хотя и не хотел формулировать так рано. Люди рядом с ней сдвигаются. Коичи тянется к ней сильнее, чем просто младший брат к сестре. Нана рядом с ней становится ещё мягче. Емицу — слабее в своих защитах. Тимотео заметил её слишком быстро. Даже он сам продолжал держать девочку в поле внимания дольше, чем следовало бы при обычной проверке.       Это не харизма.       Не обаяние.       Не просто редкое Пламя.       Это больше похоже на тихое искажение поля — едва заметное, но настойчивое. Такое, которое не давит, не ломает, не принуждает, но заставляет людей оставаться рядом дольше, чем они собирались.       Тихое Небо.       Если уж формулировать честно.       Очень плохая новость.       Потому что именно такие вещи обычно и становятся центром чьих-то войн, чужого интереса или слишком больших надежд.       Реборн снова смотрит на имя.       Если это и правда Тсуна, значит, проблема не решится сама собой. И уж точно не рассосётся, если сделать вид, будто он её не заметил. Наоборот — теперь смотреть придётся внимательнее. Намного внимательнее. Не как на ребёнка, которого нужно проверить на Пламя. Как на узел, который пока только формируется, но уже умудряется притягивать к себе слишком много значимых линий.       Раздражает ли его это?       Безумно.       Особенно потому, что вместе с раздражением поднимается не только профессиональный интерес.       Поднимается память.       О Луче.       Реборн ненавидит смены эпох. Особенно когда их можно прочитать по собственной коже.       Он тушит сигарету с чуть большим усилием, чем нужно, и снова подносит руку к глазам.       Допустим, это Тсуна.       Допустим, мир решил связать его с будущим, которое пока выглядит как нервный ребёнок в слишком тёплом свитере.       Допустим.       Тогда остаётся последнее.       Самое неприятное.       Что с этим делать?       И вот на этот вопрос у него пока нет ответа.       Есть только привычная ясность: не торопиться. Смотреть. Проверять. Не давать эмоциям, памяти о Луче или простому мужскому раздражению испортить выводы. Новое имя не делает девочку автоматически важной в том смысле, в каком люди любят наделять вещи значением. Оно делает её опасной для игнорирования.       А это, как показывает жизнь, уже достаточно.       Реборн резко проводит большим пальцем по имени на запястье, будто может стереть саму возможность этого вывода.       Она ребёнок.       И дело даже не в возрасте как таковом. Не в морали — Реборн никогда не был настолько наивен, чтобы верить, будто миром управляет что-то вроде справедливости или чистоты. Дело в другом. В масштабе. В несовпадении. В неправильности самого факта.       Потому что ребёнок не должен занимать в такой схеме никакого места.       Не должен менять старое имя.       Не должен становиться новой точкой отсчёта.       Не должен вообще появляться в таком уравнении.       И оттого мысль о Тсуне не просто раздражает — она вызывает почти физическое отторжение. Не её самой. Не девочки. Самой конструкции происходящего. Самого механизма, который посмел выжечь на его руке новое имя и даже не потрудился сделать этот выбор хоть сколько-нибудь приемлемым.       Она ребёнок.       Он повторяет это уже мысленно, медленнее, холоднее, будто вбивает в собственную голову.       Ребёнок, а не женщина.       Ребёнок, а не замена.       Ребёнок, а не ответ.       И если мир решил, что этого достаточно, значит, мир окончательно сошёл с ума.       Но хуже всего было другое.       Даже думая так, даже злясь, даже почти с отвращением отталкивая саму возможность, Реборн не мог до конца вычеркнуть её из расчётов.       Не потому, что принимал это.       А потому, что слишком хорошо знал цену вещам, которые хочется объявить невозможными просто потому, что они неприятны.       Поэтому он заставляет себя снова смотреть не на имя, а на факты.       Тсуна — ребёнок.       Да.       Но Тсуна при этом уже сейчас сдвигает вокруг себя слишком многое.       Слишком тихо.       Слишком рано.              И именно это было самой паршивой частью.       Не то, что она подходила под вывод.       А то, что она подходила под него слишком хорошо, оставаясь при этом тем, кем вообще не должна была быть в подобной схеме.       Ребёнком.       Реборн медленно выдыхает и закрывает глаза.       Нет, он не позволит себе мыслить в ту сторону, в которую подталкивает сама метка. Не позволит ни памяти о Луче, ни боли в руке, ни раздражению сделать его идиотом. Девочка остаётся девочкой. Это не обсуждается. Всё остальное — уже вопрос того, почему именно мир счёл нужным отметить её таким образом.       Не больше.       Пока.       Но даже это «пока» раздражает его до скрежета в зубах.       Потому что он уже понимает: теперь смотреть на неё как раньше не получится.       А она всё ещё ребёнок.       И, что особенно паршиво, ребёнок Емицу.       Реборн открывает глаза, снова смотрит на имя на запястье и чувствует, как уголок рта дёргается в сухой, злой усмешке.       Да уж.       Если это действительно Тсуна, если вся эта извращённая насмешка мира не ошибка, не ложный след и не очередной перекос в проклятии, то у него появляется ещё одна проблема.       Очень простая.       Очень понятная.       Очень живая.       Емицу его убьёт.       И, что особенно раздражало, в этот раз — возможно, даже будет иметь на это полное право.       Реборн медленно поднимается.       Боль в руке всё ещё тлеет. Слабее, но навязчиво. Как напоминание. Как предупреждение. Как обещание, что ничего из этого не закончится быстро и легко. — Va bene (*хорошо), — говорит он в пустоту комнаты тихо, почти беззвучно.       Не потому, что ему действительно «хорошо».       Просто потому, что решение уже принято.       Он будет смотреть.       И, если это действительно Тсуна, он выяснит, что именно в ней сдвинуло мир настолько, что даже старое имя Луче не выдержало.

***

      Я всё ещё стояла посреди этой странной, вывернуто тихой улицы, слишком похожей на реальную и слишком пустой, чтобы быть настоящей. Снег лежал ровно, без единого следа, воздух был холодным, но не кусачим, а Нэй — высокая, спокойная, с её почти человеческим и всё же пугающе точным лицом — смотрела на меня так, будто уже знала, сколько именно секунд мне понадобится, чтобы снова начать нервничать.       Мне это не нравилось. И почему-то нравилось тоже. Опасная комбинация. — Хорошо, — говорю я, обхватив себя руками за локти, то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения. — Ты сказала, что начнём с основ. Значит, давай с самых-самых основ. Что такое Пламя? Не красиво. Не пафосно. Не «сила души» и прочая ерунда, от которой хочется закатить глаза. Нормально.       Нэй чуть склоняет голову, и на долю секунды мне кажется, что в её фиолетовых глазах мелькает что-то вроде одобрения. — Хорошо, Тсуна. Тогда без красивых формулировок. Пламя — это не магия в привычном для вас смысле. Это не внешний элемент и не подаренная извне сила. Это выражение жизненной воли, пропущенной через тело, нервную систему, эмоции и ядро личности. Оно не «появляется», как чужой предмет в руке. Оно уже есть. Вопрос только в том, может ли носитель его выдержать, распознать и направить.       Я молчу несколько секунд, переваривая. — То есть оно не отдельно от человека? — Верно. Отделять Пламя от носителя — одна из самых распространённых ошибок. Особенно у тех, кто хочет «научиться использовать силу» быстрее, чем научится выдерживать самого себя.       Я морщусь. — Звучит как оскорбление. — Это предупреждение.       Ладно. Допустим.       Нэй делает шаг в сторону, поднимает руку, и пространство вокруг нас начинает меняться. Не резко. Не с грохотом, не с магической вспышкой. Просто улица тускнеет, снег оседает куда-то в глубину, дома расплываются, как декорации, теряющие смысл, а вместо них проступает совершенно другое пространство — широкая светлая площадка, похожая на пустой тренировочный зал без стен. Белёсый пол, серый воздух, мягкий рассеянный свет без явного источника.       Ни холода.       Ни ветра.       Ни отвлекающих деталей.       Только я и она. — Это обязательно было делать так жутко? — тихо спрашиваю я. — Да, — спокойно отвечает Нэй. — Вам полезно привыкать к смене среды без паники. — Очень заботливо. — Я стараюсь.       Нет, всё-таки она издевается. Немного. Совсем чуть-чуть. — Итак, — произносит Нэй, вставая напротив меня. — Первый этап. Ощущение. До управления, до формы, до техники и до всего, что вы называете «полезным», нужно перестать путать Пламя с эмоцией.       Я хмурюсь. — А я путаю? — Постоянно, — безжалостно отвечает она. — Вы ощущаете отклик и называете его тревогой. Ощущаете усиление и называете его волнением. Ощущаете внутреннее тепло и списываете на настроение. Это не ошибки восприятия. Это недостаток точности. — Звучит так, будто ты ругаешь меня за отсутствие внутренней инструкции. — Именно поэтому я здесь. Я вздыхаю. Ну да. Логично. — Тогда что мне делать?       Нэй жестом указывает на пол. — Сядьте.       Я послушно опускаюсь на пол, скрестив ноги. Поверхность оказывается неожиданно тёплой, почти нейтральной на ощупь. Ни камень, ни дерево, ни ткань. Просто нечто достаточно устойчивое, чтобы не мешать. Нэй тоже опускается напротив. Не копирует мою позу в точности, но садится так, чтобы мы были на одном уровне. — Закройте глаза, — говорит она. — Это всегда плохой знак. — В данном случае — базовый этап обучения.       Я всё-таки закрываю глаза. Сразу становится сложнее. Когда не видишь лица собеседника, когда не можешь контролировать пространство взглядом, мысли начинают лезть быстрее. И первое, что я чувствую, — желание приоткрыть один глаз и проверить, стоит ли она всё ещё передо мной так же спокойно, как секунду назад. — Не отвлекайтесь, — произносит Нэй.       Я резко открываю глаза. — Ты же сказала, что не читаешь мысли напрямую. — Вы слишком громко напряглись.       О. Ну ладно. Снова закрываю глаза. — Первое, — произносит Нэй размеренно, почти как диктует. — Вы должны отделить тело от шума. Не успокоить мысли полностью. Это вам пока недоступно. Достаточно перестать хвататься за каждую. — Очень оптимистично звучит это ваше «пока». — Я верю в ваш рост, Тсуна. — Звучит ещё страшнее.       Пауза. — Дышите, — говорит Нэй. — Не глубже, не медленнее, не «правильнее». Просто замечайте вдох и выдох. Ваше тело уже умеет дышать без вашей помощи. Не мешайте ему.       Я фыркаю почти беззвучно, но всё же пытаюсь. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Сначала ничего, кроме раздражающей ясности, что я сижу в странном белом ничто с искусственным интеллектом, который почему-то звучит спокойнее, чем большинство живых людей. Потом медленно начинает проступать тело. Вес собственных рук. Напряжение в плечах. Ткань свитера на шее. Пульс. Остаточное тепло под рёбрами, которое я давно уже привыкла замечать, но почти всегда списывала на эмоции. — Хорошо, — тихо говорит Нэй. — Теперь не ищите Пламя как предмет. Не ждите огня, искры или света. Сначала найдите то место, где ваше «я» быстрее всего откликается на чувство.       Я молчу. Потому что вопрос звучит и просто, и чудовищно одновременно. И всё же ответ приходит почти сразу. Грудь. Чуть ниже ключиц. Где-то ближе к сердцу, но не само сердце.       Это место я знаю. Знала и раньше, просто не умела описать без раздражения. Там всё время что-то жило: тёплое, сжимающееся, разгорающееся, холодеющее, отзывающееся быстрее мысли. — Нашла, — шепчу я. — Не открывайте глаза. Опишите.       Я хмурюсь. — Тепло. Но не обычное. Не как от чая. И не как от одеяла. Как будто… — Я замолкаю, пытаясь не сорваться на что-нибудь пафосное. — Как будто там что-то дышит вместе со мной. — Хорошо, — говорит Нэй. — Не «что-то». Пока достаточно «отклик». — Это всё ещё звучит как описание эмоциональной проблемы. — Для первого раза вы удивительно близки к точности.       Вот теперь мне очень хочется посмотреть на неё и понять, хвалит она меня или опять говорит что-то двусмысленное. Но я не открываю глаза. — Второе, — продолжает Нэй. — Не тянитесь к отклику резко. Большинство новичков совершают одну и ту же ошибку: они пытаются «взять» Пламя. Сжать. Поднять. Вытащить. Это неверно. Его не берут. Ему позволяют пройти. — Это уже звучит пафосно. — Вы просили правду, не удобство.       Справедливо. — Что значит «позволяют пройти»? — Представьте, что отклик в груди — это не источник, а центр. Вам не нужно вырывать его наружу. Вам нужно проложить к нему путь вниманием, а затем дать теплу сдвинуться по этому пути. — Куда? — Для первой тренировки — в ладонь.       Я чуть дёргаю пальцами. — И я что, должна сейчас загореться? — Нет. И если попытаетесь именно «загореться», я остановлю процесс. На первом этапе вам нужно не проявление, а перенос ощущения.       Ладно. Хорошо. Значит, не красиво. Значит, по делу.       Я медленно перевожу всё внимание в правую ладонь. Она кажется тяжёлой. Немного прохладной. Пустой. И это, если честно, раздражает — ощущать в груди живое тепло, а в руке ничего. — Теперь соедините, — говорит Нэй. — Не силой. Вниманием. Представьте не поток. Представьте, что между грудью и ладонью есть линия, которую нужно вспомнить, а не создать.       Это странная инструкция.       Но почему-то она срабатывает лучше, чем все мои попытки «сделать правильно».       Я не представляю луч. Не представляю огонь. Не пытаюсь выжать из себя эффект. Я просто… вспоминаю, что рука — тоже моя. Что она не отдельна от груди, от дыхания, от тела. И на долю секунды мне кажется, будто внутреннее тепло шевелится. Совсем чуть-чуть. — Не радуйтесь раньше времени, — тут же говорит Нэй.       Я открываю глаза. — Ты невозможная. — А вы отвлекаетесь. — Я только начала чувствовать! — Именно поэтому нельзя было прерываться на эмоцию.       Я сжимаю губы.       Раздражает.       Очень.       Но — по делу.       Снова закрываю глаза. Дыхание. Тепло. Ладонь. Линия.       На этот раз я и правда чувствую сдвиг. Очень слабый. Не как волна и не как вспышка — скорее как тёплая нить, которая на долю секунды проходит изнутри к руке. От неожиданности пальцы сами чуть дёргаются. — Удерживайте, — сразу говорит Нэй. Голос у неё остаётся спокойным, но становится чуть жёстче, собраннее. — Не усиливайте. Не восторгайтесь. Не анализируйте. Просто удерживайте.       Господи, как же сложно не анализировать.       Я буквально чувствую, как моё собственное сознание хочет распахнуть глаза, начать думать, что именно получилось, почему, насколько, а не глючит ли меня, а можно ли уже считать это успехом, а не заскринить ли это в голове навсегда. Но я стискиваю зубы и удерживаю внимание в ладони.       Тепло.       Слабое.       Но уже не воображаемое. — Теперь откройте глаза, — произносит Нэй.       Я послушно открываю.       Моя ладонь лежит на колене, раскрытая, и в центре её действительно светится маленькая, почти прозрачная искра. Не огонь. Не пламя как в бою. Скорее крошечное марево, будто воздух над кожей слегка дрожит от тепла. Я замираю.       Сердце бьётся где-то в горле. — Это… — выдыхаю я. — Это я? — Да, — отвечает Нэй. — Это вы.       И вот от этой простой фразы меня пробирает почти до дрожи. Не потому что красиво. А потому что это реально. Не теория. Не окно статуса. Не описание в справочнике. Не чужая история. Моё. Я.       Тепло на ладони вздрагивает и гаснет. — Чёрт, — вырывается у меня.       Нэй улыбается уже открыто. — Для первого раза — очень неплохо. — Оно исчезло. — Разумеется. Вы не удержали концентрацию на фоне сильного эмоционального отклика. — То есть я всё испортила. — Нет. Вы впервые сознательно провели Пламя по телу и вывели его в конечную точку. Это не «испортить». Это «начать».       Я смотрю на ладонь ещё несколько секунд, как будто надеюсь, что огонёк вернётся сам. Не возвращается. — И всё? — спрашиваю я. — Это была вся тренировка? — Это была первая часть первой тренировки, — поправляет Нэй. — Теперь вы повторите это ещё двенадцать раз.       Я резко поднимаю на неё взгляд. — Что? — Без истерики, — говорит она почти ласково. — К двенадцатому разу вы либо начнёте понимать, что делаете, либо очень убедительно устанете. — Это жестоко. — Это обучение. — Нэй. — Тсуна.       Я несколько секунд просто смотрю на неё. Потом, против воли, начинаю смеяться. Не громко. Не долго. Но достаточно, чтобы напряжение, накопившееся с момента попадания в данж, наконец дало трещину. Нэй ждёт спокойно.       А потом говорит уже мягче: — Вам не нужно стать сильной за один день. Это невозможно. Вам нужно перестать быть слепой в отношении того, что уже есть внутри.       Я перестаю смеяться и медленно выдыхаю. Вот. Вот это было сказано правильно. Не пафосно. Не красиво. Точно. — И если я научусь чувствовать Пламя лучше, — спрашиваю я уже серьёзно, — я смогу понять, что происходит с другими?       На этот раз Нэй отвечает не сразу. — Частично, — говорит она наконец. — Но это опасный путь. Чужое Пламя нельзя «читать» так же просто, как своё. И тем более нельзя лезть в него без понимания. Особенно если речь идёт о блоках, печатях или повреждениях.       Я резко вскидываю взгляд. — То есть… — То есть сначала — фундамент, Тсуна, — обрывает она мягко, но без права на спор. — Вы уже думаете о том, как помочь другому, не научившись нормально держать собственную искру в ладони дольше пары секунд. Это похвально. И крайне неэффективно.       У меня дёргается бровь. Потому что попала. Опять. — Ладно, — бормочу я. — Но ты ведь поможешь мне потом понять?       Нэй смотрит очень прямо. — Если вы дойдёте до уровня, на котором сможете не навредить, — да.       И вот это уже не утешение. Это сделка. Честная. Почти жёсткая. И потому я ей верю.       Я медленно киваю и снова опускаю взгляд на свою ладонь. — Хорошо, — говорю тише. — Тогда ещё раз.       Нэй встаёт, а вокруг нас воздух становится чуть теплее, будто само пространство данжа отозвалось на согласие. — Отлично, — произносит она. — Повторение номер два. И на этот раз не пытайтесь «сделать красиво». Пламя не любит позы.       Я возмущённо поднимаю на неё взгляд. — Я вообще-то в принципе человек эффектный. — Я уже заметила, — с убийственным спокойствием отвечает она.       И, честно говоря, именно в этот момент я понимаю две вещи.       Во-первых, скрытый данж — лучшее, что могло со мной случиться за последнее время.       Во-вторых, Нэй ещё сведёт меня с ума.       Но, возможно, в очень полезную сторону.