Счастье, выжженное пламенем

«Сердце, как божественный камертон улавливает главную ноту в чувствах» Валентина — «Софи»

«Чтобы оставаться на месте, надо бежать изо всех сил»

Льюис Кэрролл

— Извините, Наоми-сенсей, можете повторить… пожалуйста? — произношу я, чуть дёрнув уголком губ, хотя по-хорошему у меня уже должен был дёргаться весь глаз, а не только его часть.       Перед глазами тут же вспыхивает полупрозрачное окно.

«Социальное событие обновлено: Подготовка к утреннику

Новая роль: Спящая принцесса

Вероятные эффекты: — повышенное внимание со стороны детей — вынужденная социализация — риск умереть от стыда: субъективно высокий Поздравляем. Вы официально достигли нового уровня унижения»

      Я медленно закрываю глаза.       Потом открываю.       Нет, сообщение никуда не делось. Как и Наоми-сенсей с её слишком милой улыбкой, от которой мне уже заранее хочется присесть на корточки и спросить мир, за что именно он меня так не любит. — Конечно, Тсуна-чан, — мягко повторяет она, наклоняясь ко мне чуть ближе, будто я не услышала с первого раза не потому, что в ужасе, а потому, что действительно была невнимательна. — Ты же не против сыграть спящую принцессу?       Я смотрю на неё. Потом на Киоко. Потом на Хану. Потом снова на Наоми-сенсей. — Но… почему не Киоко-чан? — спрашиваю я настолько осторожно, будто от правильной интонации зависит, проживу ли я следующие десять минут без моральной травмы.       Киоко тут же расплывается в своей солнечной улыбке. Хана рядом с ней поднимает на меня слишком понимающий взгляд, и это уже само по себе дурной знак. Коичи, сидящий чуть поодаль и якобы занятый кубиками, совершенно не скрывает, что прислушивается. — Ну, так выбрали ребята, — отвечает Наоми-сенсей с той невинной лёгкостью, от которой особенно хочется подозревать заговор. — Да и это просто прекрасная роль для тебя. Ты будешь в центре внимания, а заодно с ребятами сблизишься. Помнишь, что я тебе говорила?       О да. Конечно помню. Эта фраза уже почти стала моим личным проклятием. — Да, Наоми-сенсей, — бормочу я уныло. — Много друзей не бывает…

«Реплика сохранена. Ложь, сказанная с такой скорбью, заслуживает отдельной награды»

      Мой взгляд, полный детской тоски, кажется, веселит вообще всех. Коичи начинает тихо хихикать, уткнувшись в ладони. Киоко прикрывает рот рукой, но сияет так, что даже без слов ясно: да, она тоже считает происходящее очень забавным. Хана не улыбается открыто, но в её глазах появляется тот самый блеск, который у неё бывает только в двух случаях — когда кто-то сказал что-то умное или когда кому-то рядом слегка не повезло.       То есть сейчас — второе.       Я медленно перевожу на них взгляд. — И почему мне кажется, что это всё подстроено? — спрашиваю уже не столько у Наоми-сенсей, сколько у мироздания. — Потому что ты слишком подозрительная, Тсуна-чан, — радостно сообщает Киоко. — Потому что у тебя лицо, как у человека, которого ведут на казнь, — добавляет Хана с тем спокойствием, которое детям её возраста вообще не положено. — Потому что ты смешная, — добивает Коичи и, встретившись со мной взглядом, тут же делает вид, что очень занят башней из кубиков.       Предатель.       Маленький, сопливый, любимый предатель.       Я тяжело вздыхаю и складываю руки на груди. — Я не смешная. — Очень, — уверенно кивает Киоко. — Особенно когда страдаешь молча, — подтверждает Хана. — А я не молчу, — огрызаюсь я почти автоматически. — Вот именно, — замечает Хана.       Наоми-сенсей, к счастью, решает, что веселья на сегодня достаточно, и мягко хлопает в ладоши. — Хорошо, дети, давайте ещё раз прогоним сцену. Киоко-чан, ты будешь феей. Хана-чан — подруга принцессы. Коичи-кун… — Я дракон! — тут же выпаливает мой брат, подскочив так резко, будто весь день ждал именно этого момента. — Нет, Коичи-кун, — терпеливо поправляет Наоми-сенсей. — Ты лесной зверёк.       Коичи застывает с выражением абсолютного предательства на лице. — Но я хотел быть страшным. — Ты и так страшный, когда кашляешь ночью, — бурчу я себе под нос.       Он оскорблённо ахает. — Тсу-нэ!

«Отношение: Савада Коичи Лёгкая обида + временно Привязанность: стабильно высокая Не волнуйтесь. Он простит вас максимум через три минуты»

      Да, это правда.       Что не мешает ему сейчас смотреть на меня так, будто я лично разрушила его карьеру будущего дракона.       Наоми-сенсей тем временем берёт меня за плечи, аккуратно разворачивает в сторону коврика и ласково говорит: — А ты, Тсуна-чан, просто красиво лежишь и спишь. Это легко.       Я смотрю на коврик. Потом на неё. Потом снова на коврик. — В этом мире вообще слишком многие хотят, чтобы я просто лежала и не мешала, — вздыхаю я так тихо, что, к счастью, слышу это только сама.

«Внутренний вывод зафиксирован: носитель устал от социальной активности К сожалению, притвориться мёртвой пока нельзя. Только спящей»

      Ладно. Хорошо.       Спящая принцесса так спящая принцесса.       Я уныло иду к своему месту, чувствуя, как плохое настроение снова медленно, но уверенно поднимается внутри. В последнее время оно вообще росло почти по расписанию, с пугающей стабильностью и богатой палитрой оттенков: от «я устала» до «оставьте меня в покое, пока я никого не покусала». Тренировки, к счастью, помогали. После них я хотя бы чувствовала, что раздражение уходит во что-то полезное, а не просто копится под рёбрами и отравляет всё вокруг.       Жаль только, что тренироваться каждый день не выходило.       Слишком подозрительно.       Слишком заметно.       Слишком мало у меня пока прав на то, чтобы вдруг превратиться из неловкой, тихой девочки в кого-то, кто слишком быстро учится держать спину, смотреть в глаза и не спотыкаться на ровном месте.       Но, если уж быть совсем честной, именно это и подогревало интерес. Чем сложнее, тем вкуснее победа.       Белое пространство данжа встречает меня уже почти привычной тишиной. Не пустой — подготовленной. Здесь всё слишком ровное, слишком собранное, словно сам воздух знает, что именно от него требуется, и не собирается отвлекаться на лишнее. Нэй стоит напротив, в своём безупречно спокойном женском облике, и выглядит так, будто не провела ни секунды в ожидании меня, а просто существовала тут всегда.       Если честно, это раздражает.       Особенно когда ты сама только что едва пережила роль спящей принцессы и детский коллективный заговор. — Ты должна чаще тренироваться, — говорит Нэй без всякого приветствия.       Я недовольно хмурюсь и бросаю на неё взгляд. — Я не могу, — отвечаю уже, кажется, в четвёртый раз за последние дни. — Слишком подозрительно, я говорила. — Ты говорила, — спокойно соглашается она. — И с каждым повтором этот аргумент не становится сильнее. — Он становится правдивее. — К сожалению, правдивость не всегда равна эффективности.       Я скрещиваю руки на груди. Очень хочется сказать что-нибудь язвительное. Что-нибудь умное. Что-нибудь, что поставит её на место. Проблема в том, что Нэй почти невозможно «поставить на место», потому что она изначально стоит там, где ей удобно, и выглядит при этом так, будто именно ты опять немного отстала от хода мысли. — Мы должны уложиться в определённые сроки, — продолжает она, никак не реагируя на мой взгляд. — У меня есть ограничение по времени полноценного сопровождения, а у тебя — перечень задач, который не терпит бесконечного растягивания.       Я вскидываю брови. — Ограничение по времени?       Перед глазами тут же всплывает новое окно.

«Скрытый параметр раскрыт частично: Сопровождение Нэй — ограничено

Текущий статус: активно Причина ограничения: условия Покровителя / рамки параллели / лимит прямого вмешательства Да, приятные вещи тоже иногда заканчиваются. Привыкайте заранее»

      Я перевожу взгляд обратно на Нэй. — И что будет, если я не уложусь? — спрашиваю уже медленнее.              Она смотрит на меня прямо. Слишком прямо. И от этого ответ мне заранее не нравится. — Если ты не сдашь итоговый допуск, — произносит Нэй всё тем же ровным голосом, от которого плохие новости почему-то звучат ещё хуже, — Тебя признают негодной для выполнения потенциальных задач этой параллели.       Я молчу. Потому что это ещё не всё. И мы обе это знаем. — И?.. — Твою текущую привязку к миру снимут, — продолжает Нэй. — Личность отправят в зону распада памяти. После этого — стандартный цикл перерождения без сохранения осознанных воспоминаний.       У меня внутри что-то очень неприятно холодеет. Вот и всё. Спасибо. Очень вдохновляющая мотивация. — То есть если я провалюсь, меня просто сотрут? — уточняю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не «просто», — мягко поправляет Нэй. — Процедура достаточно сложная.       Я смотрю на неё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно провожу ладонью по лицу. — Нэй. — Да? — Иногда мне кажется, что ты специально формулируешь вещи так, чтобы мне хотелось лечь на пол и немного полежать в ужасе. — Если бы я хотела усилить ужас, я бы уточнила некоторые детали, — спокойно отвечает она.       Я замираю. Потом поднимаю руку. — Нет. Не надо. Всё. Достаточно. Я уже впечатлилась.

«Психоэмоциональное состояние: тревожность повышена

Рекомендация: не падать в драму раньше времени сначала попробуйте поработать Смерть, забвение и провал — сильные мотиваторы. Но, возможно, лучше начать с разминки»

      Я стискиваю зубы и делаю медленный вдох. Хорошо. Нет, не хорошо. Отвратительно. Но хотя бы понятно. — Что ты предлагаешь? — спрашиваю я уже серьёзно, поднимаясь с пола и машинально отряхивая пыль со штанов, хотя пыли тут, разумеется, нет. Привычка. — Конкретно. Без красивых речей.       Нэй впервые за этот разговор слегка, очень нехорошо улыбается. Не злобно. Хуже. С предвкушением. — Конечно же ускорить тренировки, моя милая подопечная.       Я чувствую, как внутри поднимается очень ясное, очень неприятное чувство обречённости. — Звучит как начало пытки. — Почти, — кивает она. — Но обучающей. — Какая щедрость.       Нэй делает шаг в сторону, и пространство вокруг нас меняется. Белая ровная площадка начинает дробиться на сектора. Один — мягкий, как тренировочный мат. Второй — тонкая разметка по полу. Третий — полоса препятствий, которую я сначала не замечаю, потому что мозг отказывается признавать её реальной. Потом замечаю манекены. Потом висящие кольца. Потом мишени. Потом что-то, подозрительно похожее на стену для лазанья.       Я медленно перевожу взгляд на Нэй. — Это всё… мне? — Не сразу, — отвечает она. — Я не хочу, чтобы ты умерла от переутомления в первый же ускоренный цикл. Это выглядело бы неэстетично. — Спасибо. Ты очень добрая. — Я практичная. — Это всё ещё худшая форма доброты.       Она игнорирует это замечание и щёлкает пальцами. Передо мной тут же появляется ещё одно окно.

«Обновлённый учебный план: Базовый ускоренный цикл

Блок 1: тело — устойчивость — координация — контроль падения — реакция

Блок 2: Пламя — фиксация отклика — перенос — удержание — стабильность

Блок 3: восприятие — распознавание угрозы — отделение интуиции от тревоги — наблюдение под нагрузкой

Промежуточный итог: экзамен допуска будет сформирован по результатам трёх блоков

Поздравляем. Теперь у вас есть не просто тревога, а структурированная тревога»

      Я смотрю на список и чувствую, как в груди одновременно встают дыбом ужас и… энтузиазм.       Потому что это страшно.       Потому что это много.       Потому что это почти наверняка будет больно.       И потому что это, чёрт возьми, работающая система. Настоящая. С понятными блоками. С прогрессией. С шансом стать сильнее не через случайность, а через повторение. — Ну что, — тихо произношу я. — Лучше уж так, чем ждать, пока жизнь сама решит меня сломать.       Нэй кивает. — Правильный настрой. Хотя звучит всё ещё слишком драматично. — Я человек искусства. — Ты человек с повышенной склонностью к мрачным выводам. — Тоже искусство. — Не спорю.       Она поднимает руку, и первый сектор подсвечивается мягким белым светом. — Начнём с тела, — говорит Нэй. — Потому что твоё Пламя уже просыпается быстрее, чем твоё тело успевает за ним. Это опасно. — То есть сначала ты научишь меня не позориться? — Сначала я научу тебя падать без риска сломать шею, — уточняет она. — То есть да. — В том числе да.       Я поджимаю губы, но послушно иду к отмеченному участку. — И сколько это займёт? — Если будешь жаловаться — дольше. — А если не буду? — Всё равно дольше, чем тебе понравится.       Я делаю ещё шаг, потом оборачиваюсь. — Нэй. — Да? — Если я всё это выдержу, — говорю я медленно, — ты потом поможешь мне разобраться не только с собой?       Нэй смотрит на меня внимательно. Не холодно. Не мягко. Очень точно. — Если ты выдержишь, Тсуна, — отвечает она, — у тебя появится шанс перестать быть бесполезной рядом с чужой бедой. Но сначала — перестань быть беспомощной рядом со своей.       И вот после этой фразы я уже не спорю. Потому что, как бы мне ни хотелось обидеться, испугаться или снова начать иронизировать, она права.       Я делаю ещё один вдох. Сбрасываю с плеч лишнее напряжение. И встаю в центр первого сектора. — Ладно, — говорю я тихо. — Давай. Что первое?              Нэй снова улыбается. — Падай.       Я моргаю. — Что? — Падай, — повторяет она невозмутимо. — Добровольно. Осознанно. Правильно. Пока ты не научишься падать под контролем, любое внезапное движение мира будет делать из тебя трагедию с разбитыми коленями.       Я смотрю на неё с выражением глубочайшего недоверия. — Это самый странный старт обучения из всех, что я могла представить. — А ты чего ждала? Что я начну с древней мудрости, светящихся формул и великого предназначения? — Было бы красиво. — А будет полезно.       И, к моему величайшему сожалению, в этом и заключается вся суть моего нового этапа жизни.

***

— И почему же ты снова опоздала, Савада-чан?       Голос Рицу-сенсея звучит обманчиво спокойно, без раздражения, без нажима, почти ровно, но именно от этого я нервно вздрагиваю сильнее, чем если бы он повысил голос. Когда взрослый кричит — это хотя бы понятно.              Можно съёжиться, извиниться, переждать, пока буря пройдёт. А вот когда он смотрит вот так, устало и терпеливо, будто уже заранее надеется, что ты сама поймёшь, почему неправа, — сразу становится особенно стыдно.       И ведь это уже не первый раз.       Что особенно унизительно, если учитывать, что новый учебный год начался всего месяц назад.       Я стою у двери, всё ещё чуть запыхавшаяся после бега, с растрёпанными волосами, которые так и не удалось нормально пригладить по дороге, и чувствую, как на лицо наползает та самая нервная улыбка, которую я ненавижу всей душой. Она появляется всегда, когда мне одновременно хочется провалиться под пол, оправдаться, разозлиться и сделать вид, что вообще-то всё под контролем.       Ничего, разумеется, не под контролем. — Извините, Рицу-сенсей, — произношу я, опуская взгляд и машинально заправляя волосы за ухо.       Чёртова Система.       Нет, серьёзно.       Какой вообще нормальный механизм развития вбрасывает человеку с утра задание на спасение котёнка с дерева, если у этого человека через десять минут урок? Я что, похожа на добродетельную героиню из детской книжки, которая обязана доставать всех котят, переводить старушек через дорогу и, желательно, ещё сиять внутренним светом при этом?       Нет.       Я похожа на сонного ребёнка, который хотел просто дойти до школы и не опозориться.       Другое дело, что за спасение котёнка мне капнули Ловкость, Наблюдательность и немного репутации у местной уличной фауны. И, если уж быть совсем честной, отказаться я бы всё равно не смогла. Не потому что такая хорошая. Просто характеристики сами себя не прокачают. Да и маленький серый комок, орущий с ветки так, будто его вот-вот сожрёт сама бездна, — это всё-таки довольно весомый аргумент против спокойного похода в школу.       Но Рицу-сенсею, конечно, я этого сказать не могу.       Хотя очень хочется. — Это уже не первый раз за месяц, — продолжает он, и голос у него всё ещё мягкий, но в этой мягкости уже чувствуется усталость взрослого человека, который действительно старается быть справедливым, но начинает подозревать, что мир решил испытать его терпение именно через тебя. — Пожалуйста, постарайся собираться лучше. Иначе я буду вынужден поговорить об этом с твоими родителями и принять меры.       Я медленно киваю, чувствуя, как стыд неприятно расползается где-то под рёбрами.       Нет, смысла злиться на него действительно нет. Он хороший. В самом простом и потому редком смысле этого слова. Не сюсюкается с детьми, но и не давит. Пытается сначала понять, а потом уже делать выводы. Объясняет, повторяет, не срывается сразу, даже если половина класса живёт в состоянии «мозг будет подключён позже». Я бы так не смогла. Честно. Я бы уже через два дня либо начала пить, либо вышла в окно, либо убила кого-нибудь указкой.       А он всё ещё старается.       И именно это делает моё опоздание неприятнее. Если бы он был мерзким, было бы легче. — Проходи и садись на место, пожалуйста, — заканчивает Рицу-сенсей. — Да, сенсей.       Я кланяюсь чуть резче, чем нужно, и прохожу в класс, чувствуя на себе взгляды.       О, да.       Самая чудесная часть публичного позора.       Несколько лиц прямо-таки светятся злорадством, как будто моё опоздание — их личный утренний подарок. Кто-то просто смотрит с привычным детским любопытством. Кто-то уже шепчется. Я выцепляю взглядом только несколько лиц, которые действительно важны.       Киоко, как и всегда, смотрит с этой своей тёплой, слишком искренней улыбкой, от которой я уже привычно выдыхаю тише и медленнее, чтобы не начать раздражаться просто из вредности. Хана сидит рядом и, кажется, едва заметно приподнимает бровь, будто внутренне уже записала моё состояние в раздел «любопытные социальные провалы». А Коичи…       Этот маленький предатель смотрит на меня с огромным интересом, чуть склонив голову, как будто я не опоздала на урок, а вернулась из очень захватывающего приключения. И, что хуже всего, в его взгляде нет ни сочувствия, ни тревоги. Только почти восхищённое: ну и что ты опять сделала?       Вот он меня знает слишком хорошо.       Я плюхаюсь за парту рядом с ним, чувствуя, как от резкого движения стул чуть скрипит по полу. Коичи тихо хмыкает.       Тихо.       Но очень выразительно.       Я мгновенно отвожу взгляд и начинаю судорожно копаться в портфеле в поисках учебника и пенала, как будто занятость спасёт меня от необходимости что-либо говорить.       Не спасает. — Ты опять бежала? — шепчет он. — Нет, — отвечаю я сквозь зубы. — Врёшь. — Коичи. — Ты всегда так дышишь, когда врёшь о беге.       Я достаю учебник чуть резче, чем планировала, и шепчу, не глядя на него: — Если ты не замолчишь, я расскажу Ка-чан, кто вчера пытался засунуть нос в банку с вареньем.       Он оскорблённо выпрямляется. — Я не пытался! — он буквально кричит шепотом, что выглядит и звучит до ужаса забавно. — Ты проверял глубину? — Это не считается. — Для меня считается.       Он надувается и всё-таки отворачивается к доске.       Маленькая победа.       Хотя ненадолго.       На самом деле меня в нём всё чаще тревожит именно это — как легко он перенимает от меня интонации, привычки, манеру отвечать. Не только он, если честно. Они все слишком многое от меня набрались. И это… напрягает. Нельзя постоянно жить рядом с людьми, не оставляя в них следа. Но когда эти люди — дети, а следы выглядят как мои язвительные замечания, мой тяжёлый выдох или мой способ смотреть на происходящее с усталой внутренней иронией, становится не по себе.       Может, я и правда дурно влияю на подрастающее поколение.       Перед глазами вспыхивает сообщение.       Я почти автоматически перевожу взгляд чуть в сторону, будто просто задумалась над тетрадью.

«Получена долгосрочная задача: Любимица учителя

Описание: Одобрение взрослых — это не только скука, дисциплина и постоянное «молодец». Иногда это удобный щит, запас доверия и очень выгодная репутация.

Цель: получить устойчивое одобрение минимум трёх преподавателей Намимори

Минимальные условия: — заметная старательность — снижение числа замечаний — участие в учебной и внеучебной жизни — отсутствие устойчивой репутации проблемного ребёнка

Возможная награда: — новый социальный навык — усиление связи с фракцией «Преподаватели Намимори» — улучшение учебной репутации — открытие дополнительного пути влияния в школьной среде

Риск: при чрезмерном старании возможно ухудшение отношений со школьной средой сверстников Поздравляем. Похоже, вам предлагают стать не грозой школы, а её аккуратным маленьким активом. Попробуйте не опаздывать хотя бы иногда»

      Я смотрю на окно несколько секунд. Потом улыбаюсь. Очень слабо. И чувствую, как глаз всё-таки дёргается. Ну конечно. Что может быть лучше в моей чудесной жизни, чем необходимость ещё и выстраивать стратегические отношения с учителями.       Теперь во сколько, интересно, мне придётся вставать? И самое главное — мне ведь не придётся выполнять все их просьбы, носить журналы, вытирать доску с лицом мученицы и добровольно соглашаться на все школьные активности, верно? Потому что если да, то это уже не квест, а тонкая форма социального рабства.       С другой стороны…       Новый навык.       Фракция преподавателей.       Репутация.       Фундамент на будущее.       Вот это и была самая мерзкая часть системы: она почти никогда не предлагала совсем уж бесполезную ерунду. Издевательскую — да. Неловкую — очень часто. Унижающую — временами с каким-то болезненным вдохновением.              Но обычно в её заданиях всё же была логика. А мне сейчас, как ни крути, нужен был любой устойчивый ресурс. Взрослое доверие. Репутация. Возможность однажды ошибиться и не рухнуть сразу в категорию «проблемных».       Я медленно убираю сообщение взглядом и открываю учебник.       Рицу-сенсей уже объясняет новую тему. На доске аккуратные строки, дети вокруг шуршат тетрадями, кто-то сопит, кто-то всё ещё косится на меня, но урок постепенно затягивает класс обратно в рутину.       А я сижу, слушаю, делаю вид, что полностью в материале, и думаю о том, что этот момент, наверное, всё-таки запомнится.       Не потому что меня отчитали.       Не потому что я опять опоздала.       И даже не потому что система, как всегда, влезла в самый неловкий момент.       А потому что именно сейчас я особенно остро почувствовала: школа — это тоже поле боя. Только вместо силы тут работают привычка, впечатление, взгляд в нужный момент, вовремя сказанное «извините», аккуратная тетрадь и репутация девочки, которую взрослые готовы защищать раньше, чем обвинять.       Гадость какая.       То есть мне действительно придётся стать… приличной ученицей.       Я перевожу взгляд на спину Рицу-сенсея, на мел в его пальцах, на спокойный, размеренный ритм урока и вдруг понимаю, что злюсь уже не так сильно.       Потому что, если уж совсем честно, мне нравится, когда правила ясны. Нравится, когда можно не только выживать, но и строить позицию.       Даже если ради этого придётся реже опаздывать, меньше огрызаться и, возможно, однажды добровольно поднять руку.       Фу.       Коичи снова тихо толкает меня локтем.       Я поворачиваюсь к нему ровно настолько, чтобы не спалиться. — Что? — шепчу одними губами.       Он смотрит на меня с подозрительно довольным видом и шепчет: — Ты сейчас такая серьёзная, будто решила стать любимицей всех учителей.       Я несколько секунд молчу. Потом очень медленно перевожу взгляд обратно в тетрадь. — Замолчи, — шепчу я. — Угадал? — Коичи. — Угадал.       И, что хуже всего, он улыбается так светло и довольно, будто только что выиграл в каком-то очень важном внутреннем споре.       Я тяжело выдыхаю.       Потом всё-таки открываю тетрадь ровнее, беру карандаш и начинаю писать конспект так аккуратно, как только могу.       Если уж меня собираются втянуть в эту войну за благосклонность взрослых, то, видимо, придётся побеждать красиво.

***

      Звонок срывается неожиданно резко, будто кто-то наверху просто устал от чужих мучений и решил милосердно прервать урок. По классу сразу проходит знакомая волна облегчения, шороха, шёпота и двигающихся стульев. Кто-то начинает болтать ещё до того, как Рицу-сенсей успевает сложить мел на край доски, кто-то тянется за пеналом, кто-то уже наполовину вывернулся к соседу, чтобы срочно обсудить нечто жизненно важное, не имеющее ни малейшего отношения к уроку.       Я, наивная идиотка, успеваю подумать, что у меня есть секунд десять спокойствия.       Ровно десять.       Потому что уже в следующую секунду рядом со мной материализуется Киоко — конечно же, с этой своей тёплой, слишком искренней улыбкой, от которой невозможно даже нормально раздражаться, потому что она не делает ничего плохого. Это почти оскорбительно. — Тсуна-чан, ты сегодня так быстро вбежала в класс, — говорит она мягко, наклоняясь к моей парте. — Всё в порядке?       Конечно. Вот. Началось.       С другой стороны подходит Хана, не спрашивая разрешения, и кладёт ладони на спинку моего стула, глядя с таким интересом, будто я не опоздавшая ученица, а редкое учебное пособие по теме «что бывает, если слишком многое доверять утру».       Коичи же вообще не утруждает себя ни тактом, ни обходительностью. Он просто разворачивается ко мне всем корпусом и сообщает: — Она опять куда-то влезла.       Я медленно перевожу на него взгляд. — Спасибо за поддержку, брат. — Я не за поддержку, я за правду. — Ты маленький доносчик. — Я наблюдательный.       Хана хмыкает. — Не «наблюдательный», а «живёт рядом».       Коичи явно считает это не оскорблением, а комплиментом, потому что тут же выпрямляется с гордым видом.       Киоко, как и положено Киоко, пытается спасти атмосферу. — Может, Тсуна-чан просто проспала? — предлагает она с такой невинной надеждой, будто это самый безобидный и красивый вариант. — Она не выглядела сонной, — замечает Хана. — Я выглядела трагично, — поправляю я, складывая учебник в портфель. — Это разные вещи.       Хана приподнимает бровь. — То есть всё-таки было что-то интересное?       Вот в этом вся проблема Ханы. Она не напирает так, как остальные. Не лезет. Не сияет. Не виснет на тебе с беспокойством. Она просто задаёт вопросы так, что кажется: ну ответь, тебе же самой любопытно, как это прозвучит вслух.       И иногда это даже работает.       Но не сегодня. — Нет, — отвечаю я с предельной невинностью. — Просто я решила разнообразить школьную жизнь.       Коичи фыркает. — Она спасала кота.       Я замираю. Киоко ахает. Хана щурится. А я очень медленно поворачиваюсь к брату. — Коичи. — Что? — Он моргает с выражением человека, который вообще не понимает, где именно ошибся. — Откуда ты знаешь? — У тебя шерсть на рукаве была, — отвечает он с убийственной логикой. — И ты утром смотрела на дерево.       Киоко прикрывает рот ладонью. — Это так мило! — Это так глупо, — поправляю я устало. — Потому что кот не оценил. Ни благодарности, ни просветления, ни хотя бы символического уважения. Он просто орал, царапался и потом убежал. — Но ты его всё равно спасла, — сияя, говорит Киоко, будто это автоматически делает меня чуть ли не святой. — Ради характеристик, — бурчу я себе под нос. — Что? — не расслышала она. — Ради душевного равновесия, — исправляюсь мгновенно.              Хана, кажется, ничего не упускает. В её взгляде на секунду мелькает что-то очень похожее на подозрительное веселье. — Значит, ты правда полезла на дерево перед уроком? — спрашивает она. — Это уже звучит хуже, чем было на самом деле. — То есть да, — переводит она. — То есть да, — обречённо соглашаюсь я.       Киоко складывает ладони у груди и смотрит так, будто я только что совершила маленький, но очень благородный подвиг.       Господи.       Почему именно такие вещи всегда работают на неё безотказно? — Ты правда добрая, Тсуна-чан, — говорит она с полной искренностью. И вот это уже слишком.       Я смотрю на неё несколько секунд. Потом тяжело вздыхаю. — Нет, Киоко-чан. Я просто не хотела, чтобы он свалился и умер.       Коичи тут же кивает с видом человека, который наконец услышал здравую мысль. — Это тоже добро, — спокойно замечает Хана.       Я открываю рот. Потом закрываю. Потому что, к сожалению, да.       В этот момент перед глазами снова вспыхивает окно.

«Промежуточное действие засчитано: социальный образ «надёжная / ответственная» усилен

Фракция: Ученики Намимори — отклик обновлён Поздравляем. Вы снова не смогли быть равнодушной и теперь выглядите лучше в глазах окружающих. Трагедия продолжается»

      Я чуть щурюсь. Очень поддерживающе. Очень. Киоко тем временем уже переключилась на следующую волну энтузиазма: — Тсуна-чан, тогда тебе точно нужно быть дежурной сегодня! Ты ведь такая ответственная!       Вот оно. Вот, пожалуйста. Прямая дорога в социальную смерть через хорошие поступки. — Не нужно, — говорю я слишком быстро.       Хана смотрит с интересом. — Почему? — Потому что, — начинаю я и тут же осекаюсь. Потому что «мне ещё жить хочется», «система уже и так на меня охотится», «я не хочу добровольно подметать класс ради репутации», «мне лень» — всё это почему-то не звучит как достойные аргументы. — Потому что я сегодня уже опоздала. И это будет выглядеть… как подлизывание.       Киоко моргает. Хана медленно усмехается. Коичи смотрит на меня с таким уважением, будто я только что сказала что-то глубоко взрослое и немного страшное. — Это не подлизывание, если ты правда хочешь помочь, — мягко говорит Киоко. — Это именно так и начинается, — бормочу я. — Что? — снова не расслышала она. — Ничего.       В этот момент мимо проходит Рицу-сенсей с журналом в руках. Он явно собирается выйти в коридор, но задерживается у нашей парты на секунду дольше. — Савада-чан, — говорит он уже спокойнее, чем в начале урока. — Раз уж ты сегодня задержалась, после перемены помоги, пожалуйста, отнести тетради в учительскую.       Я застываю.       Киоко смотрит на меня с таким видом, будто вселенная только что официально признала её правоту. Хана — с куда более опасным выражением: она явно наслаждается совпадением. Коичи едва не светится.       Перед глазами торжественно вспыхивает система.

«Шанс события! Запрос преподавателя напрямую связан с текущей долгосрочной задачей.

Рекомендация: не стройте лицо мученицы слишком явно согласитесь быстро запомните маршрут в учительскую не уроните тетради Вот и ваш первый маленький шаг к любви взрослых. Попробуйте не испортить его драматичным вздохом»

      Я очень медленно поднимаю взгляд на Рицу-сенсея.       Потом очень аккуратно собираю лицо в выражение «вежливая, слегка раскаявшаяся ученица, которая готова исправляться», а не «женщина, осознавшая, что её только что втянули в бюрократическую подработку». — Да, сенсей, — говорю я мягко. — Конечно.       Рицу-сенсей кивает и уходит.       И только когда он отходит достаточно далеко, я чувствую, как вся троица рядом буквально наклоняется ко мне одним общим фронтом. — Ты дежурная, — с почти неприличной радостью заявляет Киоко. — Я помощница, — устало поправляю я. — Нет, — тут же влезает Коичи. — Ты теперь на пути к великой любви учителей.       Я медленно поворачиваюсь к нему. — Откуда ты вообще берёшь такие формулировки?       Он расплывается в улыбке. — От тебя.       Вот это, честно говоря, уже прозвучало как угроза. Я тяжело выдыхаю, в который уже раз, и опускаю лоб на парту. — Я воспитываю вас слишком хорошо. — Или слишком опасно, — замечает Хана.       И почему-то именно от этой реплики я всё-таки тихо смеюсь. Не потому что особенно весело. Просто в какой-то момент надо либо смеяться, либо признавать, что ты действительно стоишь на пороге чего-то очень странного: добровольного пути в число любимчиков преподавателей.       Ужас.       Но полезный ужас.       Киоко осторожно трогает меня за рукав. — Тсуна-чан, а я могу потом помочь тебе с тетрадями?       Я поднимаю голову и смотрю на неё. Тёплый взгляд. Открытое лицо. Никакой задней мысли. Только искреннее желание помочь. И вот в такие моменты я особенно остро чувствую, насколько иногда устаю быть настороженной. — Можешь, — говорю я уже мягче.       Киоко светлеет. — Я тоже! — немедленно вклинивается Коичи. — Ты уронишь половину, — честно говорю я. — Неправда! — Правда, — одновременно говорят Хана и я.       Он оскорблённо ахает, а потом поворачивается к Киоко, явно рассчитывая на поддержку. Предательница, разумеется, улыбается и говорит: — Ты можешь пойти с нами, Коичи-кун. Но тетради понесёт Тсуна-чан. — Почему все мне не доверяют? — трагически спрашивает он потолок. — Потому что ты вчера споткнулся о собственную сумку, — напоминаю я. — Она стояла не там! — Она была у тебя в руках.       Киоко смеётся. Хана отворачивается, но я точно вижу, как у неё дёргается уголок губ. И в этот момент меня внезапно, очень чётко бьёт одной простой мыслью. Вот это. Вот такие моменты и запоминаются. Не квест. Не XP.       Не даже сам факт, что я, видимо, всерьёз собираюсь строить себе репутацию хорошей ученицы.       А вот это ощущение: шумный класс после звонка, трое людей рядом, их голоса, их привычная уже реакция на мои слова, моё собственное ворчание, которое всё равно никого не отталкивает, а, наоборот, как будто странным образом собирает нас в одну точку.       Я ведь когда-то всерьёз думала, что дружба — это что-то красивое, масштабное, судьбоносное.       Оказывается, иногда дружба — это просто когда тебя уже достаточно знают, чтобы смеяться над твоим лицом после опоздания и всё равно предлагать помочь донести тетради.              Мерзко.       Трогательно.       Очень подозрительно.       И, пожалуй, именно поэтому — ценно.

«Внутренний сдвиг зафиксирован: носитель начал воспринимать школьную среду как потенциально значимую Осторожно. Ещё немного, и вам действительно начнут нравиться люди»

      Я криво улыбаюсь. Потом медленно выпрямляюсь, закрываю тетрадь, смотрю на Киоко, Хану и Коичи и понимаю, что этот день я, кажется, всё-таки запомню.       Не как день, когда меня отчитали за опоздание.       А как день, когда я впервые всерьёз решила не просто выживать в школе, а обживаться в ней.       И это, если честно, куда страшнее.

***

— Тсуна-нэ, поможешь с домашним заданием?       Коичи смотрит на меня внимательно, чуть склонив голову в этом уже до боли привычном движении, от которого я невольно вздыхаю. Киваю, медленно поднимаясь с удобного пуфика в гостиной и чувствуя, как ноги неприятно покалывает от того, что я слишком долго просидела в одной позе.       Так.       Только не упасть.       На сегодня лимит позора уже почти исчерпан.       Книгу аккуратно ставлю на низкую полку, и перед глазами тут же вспыхивает сообщение.

«Показатель изменён: Мудрость +1

Причина: вдумчивое чтение / анализ текста выше возрастной нормы Поздравляем. Вы снова сидели тихо, умно и подозрительно долго. Продолжайте в том же духе»

      Я одним движением убираю окно, чувствуя, как Коичи уже хватает меня за ладонь и тянет к лестнице.       Ну, тут либо он и правда хочет поскорее разделаться с домашкой, чтобы заняться чем-то другим, либо…       Нет.       Другого варианта нет.       Этот ребёнок не приходит за помощью добровольно, если только ситуация не достигла критической стадии «я уже посмотрел на задачу три раза и решил, что она меня оскорбляет». — И чего конкретно ты не понимаешь? — спрашиваю я, опускаясь рядом с маленьким столиком в его комнате.       На столе, как и следовало ожидать, царит лёгкий учебный апокалипсис: тетради раскрыты не на тех страницах, учебник лежит вкривь, карандаш куда-то закатился, а ластик, кажется, уже успел поссориться с хозяином и ушёл в неизвестном направлении. И почему я совершенно не удивлена, что это математика? — Вот, — Коичи без всякого стыда суёт мне под нос тетрадь. — Тут.       Я смотрю на задачу. Потом на него. Потом снова на задачу. — Ты не понимаешь условие или просто надеешься, что я сделаю всё за тебя? — уточняю спокойно.       Он тут же делает честные глаза. Очень честные. Почти оскорбительно честные. — Ты же объяснишь, Тсуна-нэ?       Я чуть закатываю глаза, но всё же придвигаюсь ближе. — Объясню. Но ты будешь думать сам. — Я и так думаю. — Нет, ты паникуешь и называешь это мышлением. — Это почти одно и то же. — Коичи. — Ладно, — вздыхает он трагически, словно я только что разрушила его юную свободу.       Я беру карандаш и начинаю объяснять максимально просто. Медленно, без лишних слов, по шагам. И чем дольше говорю, тем сильнее ловлю себя на одной неприятной мысли: с каждым разом он всё больше берёт от меня. Не только манеру спорить. Не только интонацию. Даже вот этот его способ смотреть так, будто он вроде бы просит помощи, но уже заранее знает, что дожмёт.       Может, и не кажется.       На самом деле это даже пугает. Не сильно. Но достаточно, чтобы иногда ловить себя на мысли: я же не только меняюсь сама, я ещё и меняю других. И, возможно, сильнее, чем хотела бы. — А если так? — спрашивает Коичи, неуверенно выводя цифры в тетради.       Я кидаю взгляд и едва заметно улыбаюсь. — Уже лучше.       Он расплывается в такой довольной улыбке, будто только что выиграл бой за собственную гордость. — Я понял. — Нет, — отзываюсь я. — Ты сейчас понял именно эту задачу. Не наглей.       Он надувается. — Ты вредная. — Зато полезная. — Очень сомнительное сочетание. — А ты слишком разговорчивый для человека, который ещё пять минут назад был уверен, что числа хотят его унизить. — Они и хотят, — бурчит он, но уже спокойно дописывает решение.       И почему-то именно в такие моменты мне особенно сильно нравится этот дом.

***

      Все же, последствия есть.       Эта мысль приходит ко мне с тихой, почти усталой усмешкой примерно спустя полгода моих идеальных оценок, примерных ответов, аккуратных тетрадей и очень старательной игры в «ответственную, тихую, умную девочку, которой учителя доверяют больше, чем остальным».       Это, к слову, не так уж сложно, если однажды понять простую вещь: взрослые любят понятность.       Приходишь вовремя.       Отвечаешь спокойно.       Не орёшь.       Не швыряешься учебниками.       Не устраиваешь драму на пустом месте.       Хотя последнее, если честно, даётся мне сложнее, чем хотелось бы.       Мне даже пришлось париться с причёской, чтобы выглядеть опрятно. Не менять форму, не вытаскивать из образа ничего лишнего, не бесить учителей мелочами, а просто сделать так, чтобы на меня смотрели и думали: «да, эта девочка надёжная».       Желание изменить что-нибудь в форме, к слову, было очень велико.       Потому что Дьявольского комитета ещё и в помине нет, улицы Намимори уже потихоньку начинают наполняться мелкими кражами, группировками и подозрительными рожами, от которых у меня каждый раз неприятно ноет интуиция, а школа пока ещё делает вид, что мир вокруг более или менее нормальный.       Очень смешно.       Аккуратно, но резко провожу рукой над партой, чувствуя лёгкий холодок в ладони. Весь мусор — мелкие бумажки, обрывки, какой-то непонятный сор, заботливо раскиданный по моей парте, — тут же исчезает в инвентаре.       А в следующее мгновение я без малейших угрызений совести использую любимую функцию:

«Инвентарь: ячейка заполнена мусором

Доступное действие: очистка содержимого Иногда цивилизованность — это просто правильное использование функций»

      Я мысленно соглашаюсь и очищаю ячейку.       Очень удобно.       Очень. — Ладно… пережить угнетение каких-то мелких соплячек? Просто тренируй дзен, во имя Фонга, — бросаю себе под нос, разглядывая разрисованную столешницу.       С течением времени я всё чаще замечаю за собой использование местных фразочек и имён в качестве личных клятв, угроз, молитв и эмоциональных костылей. Единственный минус — молчи при посторонних. Особенно когда интуиция вдруг резко вопит, а вокруг подозрительно тихо.       А так — даже весело.       Я стягиваю с плеч широкий шарф, собираясь положить его на стул, и тут же замираю.       Нет.       А вдруг его возьмут? Или испачкают? Или сделают с ним что-нибудь ещё?       Уж чего, а вещи, к которым я успела привязаться, я просто так не отдам. И не потому, что материалистка. Просто воспоминания иногда слишком прочно липнут к мелочам. К ткани. К запаху. К привычке набрасывать его на плечи в холодные дни.       Ладно. Значит, сначала — кладовая.       В классе тряпок, разумеется, не наблюдалось, и за всем необходимым приходилось идти этажом ниже. Время у меня ещё было. Не слишком много, но достаточно, чтобы привести парту в порядок и не дать этой мелкой пакости остаться без ответа.       Потому что нет, я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать принца, который спасёт меня от бытового унижения, школьных пакостей и прочего дерьма. Я скорее сама стану этим самым принцем, причём сразу с дополнительными функциями.       Устало выдыхаю и веду ладонью вдоль стены, спускаясь по лестнице и прислушиваясь к эху шагов. В школе тихо, но не мёртво. Где-то на первом этаже должен идти клуб кендо. В другом крыле собираются литературоведы.       Чуть дальше — художники, у которых, к слову, получаются совершенно удивительные картины, и я до сих пор не понимаю, как можно так работать с цветом, когда ты ещё толком алгебру не освоил.       Если честно, меня никогда ничего не интересовало до конца.       Вернее, интересовало слишком многое и всё понемногу.       Рукоделие, рисование, спорт, истории, тексты, психология, наблюдение за людьми, схемы, механики, странные куски мира, которые хотелось понять. И, пожалуй, именно в этом и была проблема: всё немного, ничего полностью.             Никакой одной великой любви, ради которой человек готов жертвовать временем, сном и здравым смыслом.       Только куча мелких увлечений и ощущение, что я опять собираю себя из слишком разных частей.       Я уже почти дохожу до поворота, когда вдруг чувствую это.       Тишина.       Слишком полная.       Неправильная.       Я резко приоткрываю глаза шире.       Первый этаж, правый корпус — это корпус спортивных секций. Здесь не может быть настолько тихо. Даже если занятие закончилось, всё равно остались бы звуки. Шаги. Голоса. Скрип. Смех. Шорох.       Ничего.       Я аккуратно выглядываю из-за двери лестничной клетки.       Вроде бы всё как обычно.       Коридор.       Окна.       Доска объявлений.       Скамейка у стены.       Только…       Паутина?       Много паутины.       Слишком много паутины.       На потолке. По углам. На лампах. Будто её не просто наплели, а выращивали. — Что за бред?.. — тихо шепчу я, и в этот же момент, словно в ответ, по коридору проходит звук.       Скрежет.       Тот самый, мерзкий, пронизывающий. Как если бы кто-то медленно вёл металлом по стеклу или когтями по школьной доске, только хуже — потому что звук не снаружи, а будто сразу в ушах, под кожей, по нервам.       Меня передёргивает.       Голова резко тяжелеет.       Интуиция не просто предупреждает — взвывает.       Взвывает так, что я хватаюсь рукой за косяк двери, потому что на секунду теряю и дыхание, и опору, и вообще уверенность в том, что мне хочется делать следующий шаг в этом направлении.       Очень страшно что-то.       Немного.       Совсем чуть-чуть.       Перед глазами вспыхивает система.

«Автоматический переход выполнен: обнаружен вход в локальный ВП-барьер

Статус: вход подтверждён принудительно по условиям среды

Текущий уровень: 1 этаж Ранг пространства: C Рекомендуемый уровень носителя: 10–20 Текущий риск для Игрока: зелёный / нестабильный

Краткая справка: ВП-барьеры — закрытые искажённые пространства, частично существующие поверх реальности. Могут содержать: — изменённую среду — существ низшего или промежуточного уровня — редкие ресурсы — точки инициации класса / навыка

Особое условие: первое посещение барьера данного типа позволяет выбрать стартовый игровой класс

Предупреждение: выбор базового класса необратим возможности развития будут изменены под структуру мира Система не желает вашей смерти. Но, как обычно, и чрезмерно облегчать вам жизнь не намерена»

      Ниже раскрывается список.

«Доступные классы:

Стрелок Модифицированный дальний класс — повышает точность и эффективность дистанционного оружия — открывает доступ к профилю стрельбы и профильным навыкам — прирост: Выносливость / Скорость / Удача — совместим с Пламенником

Пламенник Модифицированный энергетический класс — основан на прямой работе с Пламенем вместо маны — усиливает Волю, Контроль и Объём Пламени — прирост: Интеллект / Мудрость — основной вектор: внутренняя сила, поддержка, нестандартные атаки

Ближник Модифицированный боевой класс — специализация на ближнем бою — доступ к стилям, оружию, укреплению тела — прирост: Сила / Выносливость / Реакция — совместим с Пламенником

Теневик Модифицированный скрытный класс — скрытность, короткие клинки, быстрые атаки — прирост: Ловкость / Скрытность / Восприятие — ограничение: требует выраженной склонности к скрытому стилю

Сделайте выбор с умом, Игрок»

      Я несколько секунд просто смотрю на список. Потом очень медленно выдыхаю. — О. Боже. Мой.       И именно в этот момент, краем глаза, я успеваю заметить в коридоре движение. Лапа.       Мохнатая.       Слишком длинная.       Слишком быстрая.       Я дёргаюсь назад так резко, что дверь лестничной клетки с грохотом захлопывается, а у меня сердце, кажется, решает, что теперь может официально биться в районе горла.       Нет.       Нет-нет-нет.       Да там какая-то мерзкая тварь, и она явно не хочет познакомиться мирно. — И чего так распаниковалась? — раздаётся спокойный голос за спиной.       Я едва не подпрыгиваю.       Разворачиваюсь резче, чем стоило бы, машинально вставая устойчивее — ноги чуть шире, вес ниже, дыхание рваное, но хотя бы равновесие есть.       Нэй.       Конечно.       Стоит чуть в стороне, скрестив руки, и смотрит на меня с выражением, которое можно было бы принять за спокойствие, если бы я уже не знала, что у неё за этим спокойствием прячется.       Взгляд фиолетовых глаз останавливается на моей стойке, и где-то в нём мелькает очень лёгкое, почти неприличное одобрение. — Ты не развалилась сразу, — замечает она. — Уже неплохо. — Там лапа, — очень тихо сообщаю я. — Да. — Огромная. — Да. — Мохнатая. — Что, по-твоему, делает её менее опасной? — спокойно интересуется Нэй. — Нет! — шиплю я. — Это делает её хуже!       На её лице мелькает что-то вроде усмешки. — Это всего лишь маленький паук. — Маленький?!       Я, кажется, повышаю голос сильнее, чем собиралась, и тут же осекаюсь, потому что из-за двери снова доносится этот мерзкий скрежет. Только ближе. И от одной мысли, что за дверью кто-то… или что-то… перебирает лапами по потолку, мне становится очень нехорошо. — Так, ладно, — шепчу я уже быстрее. — Хорошо. Допустим, я не умру в первую секунду. Допустим. Но что мне выбирать?       Нэй пожимает плечом с таким видом, будто вопрос о моей возможной смерти — досадная, но всё же второстепенная мелочь. — Подумай, — говорит она. — У тебя есть минута. Может, две. Пока существа барьера не зафиксировали тебя как полноценную цель.       Я смотрю на неё почти с отчаянием. — И это ты называешь помощью? — Да, — спокойно отвечает Нэй. — Я не стану выбирать за тебя. Ошибёшься — будешь жить с последствиями. Выберешь верно — выиграешь себе путь.       Очень.       Очень вдохновляюще.       Я отворачиваюсь от неё, стискивая пальцы так, что ногти впиваются в ладони.       Ладно.       Спокойно.       Думаем.       Теневик отпадает сразу. Я не скрытный человек. Вообще. Я могу быть осторожной. Могу быть молчаливой. Могу не говорить лишнего. Но скрытность как стиль жизни? Нет. Даже в играх у меня такие персонажи обычно заканчивались одинаково — шумно, глупо и в окружении врагов, которых я якобы собиралась тихо обойти.       Ближник…       Я на секунду представляю себя вплотную рядом с этим пауком.       Нет.       Сразу нет.       Можно даже не продолжать.       Я не хочу касаться этой твари руками, ногами, оружием, ничем вообще.              Даже если в теории это дало бы мне кучу полезных навыков, внезапность, силу, все дела — да пожалуйста, нет. Пусть кто-нибудь другой героически подходит к огромной ядовитой мохнатой дряни на расстояние удара.                         Желательно кто-нибудь очень далёкий от меня.       Стрелок?       Звучит разумно. Дальняя дистанция, точность, шанс не видеть вблизи мерзость, которая хочет меня сожрать. Очень, очень соблазнительно.       Но…       Пламенник.       Я чувствую, как внутри что-то резко откликается на само слово.       Не логикой даже — глубже.       Это уже во мне.       Это уже моё.       И если отталкиваться не от страха, а от будущего, не от первого паука, а от долгой дороги, то игнорировать Пламя просто потому, что сейчас мне хочется безопасно пережить ближайшие три минуты, — глупо.       Слишком глупо даже для меня.       Я поднимаю голову. — Пламенник, — говорю уверенно.       Система вспыхивает.

«Выбор зафиксирован: Базовый класс — Пламенник

Подтверждение: выбран путь прямой работы с Пламенем

Первичные бонусы: — + к Контролю — + к Воле — + к чувствительности к внутренним потокам — доступ к профильным тренировкам расширен

Внешняя адаптация: экипировка скорректирована под тип класса»

      Мир вокруг на секунду вздрагивает, и я чувствую, как школьная форма сменяется чем-то более удобным, более плотным, более… правильным для движения. Ткань ложится по телу иначе. На руках появляются перчатки с тонким узором по ладони, чуть шершавые изнутри, как будто рассчитанные не на красоту, а на отклик.       Я удивлённо выдыхаю. — Неплохо, — замечает Нэй. — Спасибо, что не платье, — бурчу я. — Я бы никогда не стала тренировать тебя в платье. — Вот теперь я почти тронута.       Она подходит ближе. Я ещё не успеваю до конца осознать, что класс уже выбран, когда её ладонь неожиданно жёстко, почти грубо упирается мне между лопаток. — Эй -… — На выход, — коротко говорит Нэй.       И в следующий миг дверь распахивается, а меня просто, совершенно без всякой душевности, выталкивают обратно в коридор. — Нэй! — У тебя Пламя, ноги и зачатки инстинкта, — доносится её голос уже чуть дальше, будто она одновременно рядом и нет. — Используй хотя бы два из трёх. — Это худшая мотивация в мире! — Зато честная.       Дверь за моей спиной с хлопком закрывается.       И я остаюсь одна.       Передо мной — коридор.       Паутина.       Скрежет.       И огромная тень, медленно ползущая по потолку.       Я поднимаю голову.       Паук действительно огромный.       Не «ой, большой паук».       Не «фу, мерзость».       Нет.       Он огромный.       Мохнатый, тёмный, с блестящими жвалами и слишком быстрыми лапами, которые переставляются с какой-то почти деловой, обыденной уверенностью. Как будто не он чудовищная тварь из школьного кошмара, а я здесь странное недоразумение, зачем-то влезшее на его этаж.       У меня перехватывает дыхание.       Сердце бьётся так быстро, что его уже, наверное, слышно отдельно.       А в голове пульсирует одна-единственная мысль:       И что же мне теперь делать?..

«Базовая цель этажа: пережить первое столкновение зафиксировать первичный отклик класса не впасть в ступор дольше допустимого времени

Подсказка: Пламенник не обязан выигрывать силой. Сначала почувствуй. Потом направь. Потом выживи. Порядок можно менять, но последнее настоятельно рекомендуется оставить»

      Я очень хочу заорать.       Очень.       Но вместо этого стискиваю зубы, делаю один короткий шаг назад и поднимаю руки, чувствуя, как под перчатками ладони уже начинает покалывать.       Вот и отлично.       Вот и прекрасно.       Вот и началось.

***

      Я делаю ещё один шаг назад, не сводя взгляда с этой мохнатой мерзости, что деловито, почти лениво перебирает лапами по потолку. Он не бросается сразу. Не шипит. Не рычит. Не делает ничего театрального, как положено приличным монстрам в моём представлении.       И от этого только хуже.       Потому что он выглядит не как чудовище, а как существо, которое абсолютно уверено: я никуда от него не денусь. — Нэй, — очень тихо шепчу я, не отрывая взгляда от потолка. — Я сейчас начну паниковать. — Уже начала, — спокойно отвечает её голос где-то сбоку, сверху или прямо у меня в голове — я так до сих пор и не поняла, как именно она умудряется быть везде одновременно. — Но это не критично. Пока. — Очень успокаивает.       Паук резко останавливается. И вот теперь я ощущаю это по-настоящему. Его внимание. Интуиция не просто вздрагивает — сжимается где-то под грудиной в тугой, ледяной комок. Мир как будто становится чуть уже. Коридор — длиннее. Воздух — плотнее. Звук его лап по потолку теперь слышится отчётливо, до мерзкого ясно.       Он меня увидел.       Точнее — признал.       Очень хотелось бы не быть настолько популярной.

«Первичный контакт зафиксирован. Цель этажа обнаружила Игрока.

Текущий противник: Искажённый паук-страж Этаж 1 Угроза: низкая / неприятная

Краткая особенность: — быстрый рывок — повышенная чувствительность к вибрациям — слабая устойчивость к направленному пламенному импульсу — высокая мерзость внешнего вида Последний параметр не даёт бонусов, но мы решили, что он важен»

— Я ненавижу вас обеих, — шепчу я сквозь зубы. — Сосредоточься, — голос Нэй становится жёстче. — Первое правило: не стой на месте, если боишься. Страх, зафиксированный в теле, делает тебя удобной целью. — А бегать в панике, значит, делает неудобной? — Если делать это осмысленно — да.       Паук срывается с места.       Я успеваю только взвизгнуть нечто крайне недостойное будущего великого существа и шарахаюсь в сторону. Лапы твари с противным треском врезаются в стену ровно там, где секунду назад была моя голова. Я отшатываюсь ещё дальше, цепляюсь пяткой за что-то липкое, сердце подскакивает к горлу, а руки сами вскидываются перед собой. — Он слишком быстрый! — выдыхаю я. — Нет, — спокойно отвечает Нэй. — Это ты слишком медленная. Пока.       Очень.       Очень поддерживающе!       Паук разворачивается удивительно резко. Его тело тяжёлое, широкое, с мерзким блеском по сочленениям, но двигается он так, будто вес для него вообще ничего не значит. Я пятюсь, пытаясь не смотреть на жвала, не смотреть на глаза, не смотреть вообще никуда, кроме безопасной зоны между нами, и с ужасом понимаю, что безопасной зоны нет. — Что делать? — спрашиваю уже громче, чувствуя, как паника начинает подступать не к мыслям, а прямо к мышцам. — Дыши, — отвечает Нэй. — Не смешно! — Я не шучу. Пламенник, который перестал дышать от страха, — просто испуганный ребёнок в красивых перчатках.       Вот это, к сожалению, правда. Я стискиваю зубы и заставляю себя вдохнуть.       Раз.       Выдох.       Два.       Паук снова бросается вперёд, на этот раз ниже, прямо по стене, и я отскакиваю в сторону скорее чудом, чем мастерством. Нога скользит, я почти падаю, но в последний момент успеваю врезаться ладонью в пол и толкнуть себя дальше. — Хорошо, — коротко произносит Нэй. — Что именно хорошо?! — Ты не рухнула лицом вниз. — Какая высокая планка!       Я перекатываюсь на колени, вскакиваю, едва удерживая равновесие, и чувствую, как под перчатками ладони уже знакомо начинает покалывать. Не просто от страха. Глубже. В груди снова просыпается то самое тепло — резкое, сжатое, как будто в рёбрах разгорается маленькое, очень злое солнце. Пламя. — Нэй, — выдыхаю я. — Оно есть. — Конечно, есть. Ты Пламенник не по акции получила. Не выпускай его хаотично. — А как тогда?! — Вспомни первую тренировку. Не тащи наружу всё сразу. Найди центр. Дай пройти по рукам. Не «зажгись». Направь.       Очень легко говорить.       Особенно когда на тебя ползёт паук размером с ночной кошмар.       Но выбора нет.       Я отступаю ещё на шаг, поднимаю руки и буквально заставляю себя не смотреть на тварь целиком. Слишком страшно. Слишком мерзко. Вместо этого — дыхание.       Грудь.       Тепло.       Ладони.       Линия.       Только теперь не спокойная, учебная. Живая. Рваная. На нервах.       Паук рвётся вперёд снова. — Сейчас! — резко говорит Нэй.       Я вскидываю обе руки, и что-то внутри, в самой середине грудной клетки, словно срывается.       На этот раз ощущение совсем не похоже на маленькую искру над ладонью. Это как если бы я слишком резко открыла заслонку в себе самой.       Тепло с силой проходит по рукам, ударяет в ладони, и из них вырывается короткая вспышка — золотисто-оранжевая, неровная, почти неоформленная. Не луч. Не огонь в привычном смысле. Скорее сгусток пламенного давления, который срывается вперёд и врезается пауку прямо в передние лапы.       Раздаётся мерзкий треск.       Паук дёргается, скребёт по полу, на мгновение теряет ритм и заваливается вбок, а я сама от неожиданности едва не сажусь прямо там, где стою. — Получилось?! — выдыхаю я в шоке. — Частично, — невозмутимо отвечает Нэй. — Ты ударила слишком широко, потеряла треть силы на выбросе и не удержала импульс после контакта. Но для первого раза — не ужасно.       Я смотрю на паука.       Потом на свои ладони.       Потом снова на паука, который, к моему величайшему сожалению, всё ещё жив. — Почему он ещё движется?! — Потому что мир несправедлив, а ты пока не умеешь добивать.       Очень хочется лечь.       Но паук уже дёргается и снова поднимается.       На этот раз злее.       Уже без ленивой уверенности.       И это почему-то придаёт мне бодрости.       Если он злится — значит, я всё-таки не просто мебель. — Так, — шепчу я, пятясь к стене. — Ладно. Хорошо. Если его это бесит, значит, я всё делаю правильно. — Нет, — поправляет Нэй. — Это значит, что ты впервые причинила ему дискомфорт. Не путай успех и раздражение цели. — Сейчас не время для педагогики! — Наоборот. Сейчас самое время для неё.       Паук бросается рывком ниже, явно пытаясь зайти мне в ноги. Я визжу — опять крайне недостойно — и подпрыгиваю так резко, что сама от себя в шоке.       Он пролетает подо мной, слишком близко, я ощущаю движение воздуха, мерзкий запах сырости и чего-то кислого, и уже в следующую секунду врезаюсь плечом в стену.       Больно.       Очень. — Ай! — Запомни, — тут же говорит Нэй. — Боль — это информация. Не трать на неё всё внимание. — Ты когда-нибудь была живым человеком? — выдыхаю я. — Это не относится к боевой ситуации. — То есть нет.       Я отталкиваюсь от стены и снова поднимаю руки. Ладони дрожат. Ноги тоже. Сердце вообще ведёт себя так, будто хочет уехать в другой мир без меня. Но в груди Пламя уже не просто откликается — оно живёт. Сильнее, плотнее. Как будто само происходящее заставило его проснуться быстрее, чем я успела испугаться.

«Фиксация состояния: активное боевое пробуждение низкого уровня

Текущий эффект: — повышение концентрации на угрозе — ускоренный расход внутреннего резерва — частичное подавление лишних мыслей Вас почти хотят съесть. Организм счёл это достойным поводом собраться»

— Спасибо, организм, — бормочу я.       Паук снова на потолке. Я уже почти ненавижу его за эту привычку. — Он чувствителен к вибрациям, — напоминает Нэй. — Не бей куда попало. Лови момент, когда он фиксирует точку атаки. — И как мне это понять?! — Наблюдай.       О, да.       Конечно.       Легче не придумаешь.       Но я всё-таки смотрю. По-настоящему. Через страх, через мерзость, через желание просто закрыть глаза и притвориться мёртвой. Паук чуть приподнимает передние лапы перед рывком. Всегда. Всего на долю секунды, но делает. Как будто примеряется. Собирается. И если ударить в этот момент… — Сейчас! — резко говорит Нэй.       Я уже сама это вижу.       И на этот раз не просто выбрасываю Пламя в панике.       Я собираю его быстрее. Чётче. Резче. Не позволяю расплескаться по рукам хаотично. Сжимаю в ладонях, как невидимую тяжесть, и выбрасываю вперёд коротким, почти рубящим движением.       Вспышка выходит уже плотнее.       Меньше.       И попадает точнее.       Золотистый удар врезается пауку прямо в переднюю часть тела в момент рывка, и его буквально швыряет назад в стену. Раздаётся хруст, жвала дёргаются, лапы судорожно скребут по полу, а потом тварь наконец замирает.       Тишина наступает не сразу.       Сначала я ещё секунд пять стою с поднятыми руками, как дура, готовая ударить снова.       Потом медленно опускаю их.       Потом перевожу взгляд на паука.       Потом — на Нэй, которая уже стоит рядом, будто всё это время и не сомневалась, что я справлюсь. — Он… всё? — спрашиваю я хрипло.       Нэй подходит к туше, смотрит секунду и кивает. — Всё.       Я молчу.       Потом опускаюсь на пол прямо там, где стою.       Ноги не то чтобы совсем отказывают, но очень явно намекают, что вертикальное существование в данный момент переоценено. — Я жива, — выдыхаю я. — Да. — Я его убила. — Да. — Я убила гигантского паука. — И, что важно, не руками, — спокойно добавляет Нэй.       Я поднимаю на неё взгляд.       Потом вдруг начинаю смеяться.       Не потому что смешно.       Потому что если не смеяться, я, кажется, сейчас просто начну орать. — Это ужасно, — выдыхаю я сквозь смех. — Это кошмар. Это мерзко. Это вообще не то, как я представляла своё развитие. — Но эффективно, — замечает Нэй. — Ты невыносима. — А ты жива.       Аргумент, к сожалению, железный.

«Этаж 1 — зачищен Искажённый паук-страж уничтожен

Получено: — опыт — фрагмент барьерного материала — первое подтверждение класса — доступ к следующему этажу

Навык обновлён: контроль Пламени — прогресс зафиксирован реакция под нагрузкой — улучшение страх перед пауками — временно усилен Поздравляем. Ваш первый полноценный бой завершился убедительной победой. Психика попросила уточнить, было ли это обязательно»

— Да она у меня умная, — бормочу я, убирая окна. — Я тоже хочу это уточнить.       Нэй присаживается передо мной на корточки. И это почему-то странно. Она слишком нечеловеческая, чтобы такие жесты выглядели естественно, и всё же сейчас в этом есть что-то почти… нормальное. — Что ты поняла? — спрашивает она.       Я моргаю.       Потом смотрю на свои ладони.       Перчатки чуть тёплые. Под кожей всё ещё гуляет остаточное покалывание, а в груди Пламя теперь не мечется, а медленно успокаивается, как будто тоже выдохлось после первой драки. — Что страх не мешает, если у него нет времени командовать, — говорю я медленно. — Что Пламя… оно не отдельно. Оно как будто становится яснее, когда мне правда нужно. И что если я слишком паникую, то просто расплёскиваю всё к чёрту.       Нэй кивает. — Хорошо. — И ещё, — добавляю я, мрачно глядя на тушу паука, — я ненавижу пауков. Сильно. С огромной убеждённостью. Надолго. — Это тоже полезное знание. — Для кого? — Для тебя. Ты знаешь свою слабую точку.       Я некоторое время молчу.       Потом очень тихо спрашиваю: — Я правда смогу стать сильной?       Нэй не отвечает сразу.       И, наверное, именно поэтому я ей верю больше, чем могла бы. — Да, — говорит она наконец. — Если перестанешь ждать, что сила придёт в той форме, которая тебе нравится.       Я отвожу взгляд.       Потому что опять попала.       Потому что да, я действительно всё ещё где-то глубоко внутри надеюсь, что развитие можно будет пройти красиво, умно, без грязи, без страха, без мерзких тварей и разбитых локтей.       А мир, как выясняется, думает иначе.              Нэй поднимается и протягивает мне руку. — Вставай, Пламенник. У тебя впереди ещё девять этажей.       Я смотрю на её ладонь.       Потом на неё.       Потом опять на ладонь. — Ты сейчас умеешь подбадривать или угрожать? — Это многофункциональная фраза, — невозмутимо отвечает она.       Вот за это я её, кажется, всё-таки люблю.       Немного.       Опасно.       Я хватаюсь за её руку и поднимаюсь.       Ноги всё ещё дрожат, но уже не так позорно. Взгляд сам собой соскальзывает на следующий тёмный проход в глубине коридора, где, вероятно, и начинается путь вниз.       Девять этажей.       О боже. — Нэй, — говорю я очень серьёзно. — Да? — Если там внизу ещё больше пауков, я хочу пересмотр условий контракта.       Она чуть улыбается. — Я передам ваше пожелание в отдел безразличия.       Я тяжело вздыхаю.       Ну конечно.       Идеально. — Ладно, — говорю уже тише, чувствуя, как внутри, под страхом, под усталостью, под всей этой мерзостью, начинает медленно, упрямо разгораться другое чувство. — Пошли дальше.       Потому что, если уж честно, после первого ужаса всегда приходит самое опасное.              Воодушевление.

***

      Я думала, что девять этажей — это просто цифра.       Глупая, сухая, удобная цифра, за которой можно спрятать усталость, страх и то мерзкое чувство, когда тебя снова и снова заставляют выбирать не между хорошим и плохим, а между «больно сейчас» и «сдохнешь через минуту». Но на самом деле каждый из этих этажей что-то из меня выдрал. Что-то сломал, что-то показал, а что-то, к моему огромному сожалению, вырастил.       Первый этаж пах страхом. Настоящим, липким, детским, животным страхом, когда ты видишь перед собой тварь и понимаешь, что все твои умные мысли, все прошлые рассуждения, все попытки казаться взрослой и собранной не стоят ничего, если у тебя подкашиваются ноги. Именно там я впервые поняла простую вещь: решение не обязано быть идеальным. Иногда достаточно, чтобы оно просто не привело тебя к смерти в ближайшие десять секунд.       На втором этаже я слишком много бегала. Дергалась, металась, пыталась выжить не потому, что понимала, что делаю, а потому, что моё тело от ужаса само тащило меня в сторону. И только потом, уже задыхаясь, с горящими руками и дрожащими коленями, я начала понимать, что расстояние — тоже оружие. Что иногда не нужно быть сильнее. Иногда достаточно быть дальше, быстрее и хоть немного умнее.       Третий этаж был отвратительным. До скрежета в зубах, до тошноты, до желания зажмуриться и сделать вид, что ничего этого нет. Яд, мерзкая жижа, паучьи лапы, слишком близко пролетавшие у лица, волосы, которые пришлось отрезать просто потому, что эта дрянь дышала мне в затылок. И именно там я поняла ещё одну вещь: в бою нет красоты. Нет пафоса. Нет той эффектной картинки, которую так любят рисовать в голове люди, ни разу не стоявшие напротив чего-то, что хочет тебя сожрать. Есть только вопрос — ты ещё можешь двигаться или уже нет.       Потом был Разум Игрока. И, если уж быть честной, я до сих пор не знаю, считать ли его чудом или очень изощрённой подставой. Потому что когда он включился, всё стало проще. Не легче — именно проще. Руки перестали дрожать. Сердце перестало мешать. Страх остался где-то внутри, но перестал ломать мне движения. Я начала стрелять точнее, думать быстрее, двигаться ровнее. И это было… страшно по-своему. Потому что мне понравилось.       Понравилось это спокойствие, эта ясность, эта жуткая чистота мысли, в которой нет ни паники, ни жалости к себе. А потом я вспомнила, что за всё приходится платить, и уже не была так уверена, что это подарок.       Пятый этаж был про тело. Про то, что даже если ты умная, даже если ты догадалась, даже если ты уже почти привыкла не визжать каждый раз, когда на тебя падает мохнатая гадость, — у тебя всё ещё есть руки, которые устают, ноги, которые подкашиваются, лёгкие, которым нужен воздух, и спина, которая однажды скажет тебе «дорогая, иди к чёрту, дальше сама». Моё тело было маленьким, слабым, детским, и данж с какой-то жестокой честностью вбил мне это в голову. Не как оскорбление. Как факт. А с фактами спорить бессмысленно. Их можно только учитывать.       Шестой этаж научил меня слушать. Не ушами даже — всем сразу. Кожей, спиной, внутренностями. Там уже нельзя было полагаться только на глаза. Там тени были гуще, звуки — тише, а опасность — хитрее. И если раньше я думала, что интуиция — это просто моя нервная система решила добавить мне ещё один повод для тревоги, то там я впервые по-настоящему почувствовала разницу.       Страх орал. Интуиция — нет. Она просто брала за шиворот и дёргала в сторону за секунду до того, как мир пытался откусить мне голову.       Седьмой этаж был злым. И, наверное, именно поэтому он мне особенно запомнился. Потому что к тому моменту я уже устала бояться. Устала быть слабой. Устала от этих лап, от яда, от скрежета, от бесконечного «сейчас-сейчас-сейчас ты либо попадёшь, либо тебя размажут по стене». И в какой-то момент во мне осталось не столько мужество, сколько обычная человеческая злость. На мир. На данж. На систему. На Нэй. На пауков. На всё сразу. И вот тогда до меня дошло, что злость — это тоже топливо. Плохое. Грязное. Опасное.       Но, если держать его крепко, оно толкает вперёд не хуже благородных идей.       Восьмой этаж был хуже. Потому что там полезли не только монстры. Там полезло всё, что я так старательно заталкивала поглубже. Прошлая жизнь. Люди, которых я не успела удержать. Мысли, которые приходили ночами, когда хотелось выдрать из себя всё живое, лишь бы не чувствовать. Это мерзкое, холодное «зачем вообще дальше», которое иногда приходит не потому, что ты слабая, а потому, что очень долго держалась. И, наверное, именно там я в первый раз по-настоящему выбрала не умереть. Не в красивом смысле, не с речью, не с пафосом. Просто упрямо, зло, почти тупо. Потому что это — мои воспоминания. Моя боль. Моя жизнь. И я не отдам их просто потому, что кому-то так удобнее.       А девятый этаж… девятый этаж был уже не про обучение. Он был про цену. Про то, как много жизни на самом деле помещается в ста единиц HP. Про то, как близко оказывается смерть, когда ты на последних силах, когда ладони трясутся, когда грудь жжёт, когда волосы обрезаны, одежда в крови и яде, а перед тобой всё ещё шевелится что-то, что надо добить, иначе встанет и попробует ещё раз. И вот там я поняла вещь, которую, наверное, не хотела понимать никогда: выживание редко выглядит красиво. Иногда, чтобы остаться собой, нужно сначала стать очень некрасивой версией себя. Жёсткой. Упрямой. Почти жестокой.       Я ведь думала, что сила — это что-то, что однажды придёт само. Что вот я потренируюсь, подрасту, поумнею, привыкну, и однажды всё начнёт получаться как надо. Красиво, чётко, осмысленно. А вышло иначе. Сила пришла в виде страха, пота, боли в руках, мёртвых пауков, дрожащих ног и осознания, что я всё-таки могу выстрелить, ударить, добить и после этого не рассыпаться прямо на месте.       И, наверное, именно это самое страшное.       Не то, что я боялась.       Не то, что чуть не умерла.       А то, что теперь я уже знаю: если придётся, я смогу сделать это снова.       После такого… никакие мафиози страшны не будут.       Ну, почти.