Счастье, выжженное пламенем

«Утверждая, что ты чего-то не можешь, ты лишаешься всемогущества». Ричард Бах, «Иллюзии»

      Это было что-то настолько нереальное, что мозг сначала просто отказался верить в происходящее.       Мысли мутились, путались, сбивались друг о друга, а под кожей — от груди к ладоням, к горлу, к кончикам пальцев — будто распускался самый чудесный, самый тёплый и самый невозможный цветок из всех, что могли существовать. Мне хотелось улыбаться. Хотелось смеяться. Хотелось, наверное, сделать что-нибудь совсем глупое, детское и восторженное — подпрыгнуть, раскинуть руки, закричать в небо, что я смогла.       И я, если уж честно, почти это и сделала. Рассмеялась.       Прямо там, посреди временного тренировочного пространства, под косыми лучами уходящего солнца, чувствуя, как на ладонях мягко мерцает Пламя. Оно переливалось, жило, дышало, отдавало таким родным теплом, что мне хотелось просто смотреть на него бесконечно. Не использовать. Не направлять. Не сражаться. Просто смотреть, как оно откликается на меня так естественно, будто было со мной всегда. Будто я и правда уже когда-то знала это чувство.       Мысль мелькнула настойчиво: я уже чувствовала нечто похожее раньше.       Но я легко, почти лениво отмахнулась от неё. Не сейчас. Не в тот момент, когда радость наконец-то оказалась сильнее усталости.       Спустя два года. Два грёбаных года. Два года тренировок, срывов, откатов, опустошения после выбросов Пламени, паники, боли в мышцах, разочарования, злости на Нэй, злости на себя, злости на весь этот мир, который хотел силу, но не собирался давать её легко. Всё это — каждое падение, каждая судорога в пальцах, каждая дрожь после данжа, каждый момент, когда мне хотелось лечь и никуда больше не идти, — всё это вдруг дало плод.       Я смогла.       Весело усмехаюсь и, всё ещё не выпуская Пламя из ладоней, просто опускаюсь на нагретую солнцем траву. Села прямо там, где стояла, позволив широкой, совершенно неуместно счастливой улыбке расползтись по лицу.       И даже едкое замечание Нэй не смогло мне это испортить. — Слышу, — выдыхаю я, потому что её голос всё-таки пробился сквозь этот тёплый, почти одуряющий шум счастья в голове. Поднимаю взгляд, встречаю её серьёзный, как всегда слишком собранный взгляд и чуть хмурюсь. — Я правда хочу немного отдохнуть. И тебе, между прочим, совершенно не к чему придраться, милая.       Надо мной звучит очень знакомый, очень усталый выдох.       Я даже не поднимаю головы, но легко представляю, как Нэй закатила глаза. Не театрально. Не по-человечески бурно. А именно так, как умеет она: сдержанно, с достоинством и с лёгкой тенью осуждения, от которой всё равно хочется пнуть ближайший камень.       Она словно издевается надо мной своим существованием. Своей логикой. Своей способностью каждый раз заставлять меня сомневаться и в себе, и в мире, и в том, насколько вообще нормальна моя реакция на происходящее. Но сейчас я просто отмахиваюсь от неё, щурясь на приятное, яркое солнце.       Мне было хорошо. По-настоящему хорошо. И, пожалуй, я имела право хотя бы несколько минут просто полежать в этом ощущении, не ожидая подвоха.       Три класса младшей школы пролетели сквозь меня, будто медленно дробили каждую косточку, каждую наивную мысль и каждый остаток детского представления о «спокойной жизни». И проблемы начались даже не после первого похода в данж. Нет. Они пришли чуть позже, где-то через полгода, когда я уже успела привыкнуть к тренировкам, к двойной жизни и к тому, что день может начаться с математики, а закончиться попыткой не дать пауку откусить мне голову.       Сначала в школе полезли шепотки. Про демона.       Ужасного демона, который, как ни странно, на первых порах воспринимался чуть ли не как спаситель. Потому что он не нападал на обычных детей, не кошмарил улицы просто ради удовольствия, а будто бы с очень странной, почти личной последовательностью вычищал группировки. Сначала простые хулиганы. Потом те, кто считал себя важнее и опаснее. Потом якудза.       И все эти разговоры прошли сквозь меня почти мимо.       Сказывались недосып, тренировки, новые учебные нагрузки, квесты системы и постоянное внутреннее напряжение. Но в тот день, когда я у входа в школу столкнулась с тёмноволосым мальчишкой, окидывающим всех этим своим презрительным, ледяным взглядом, у меня не осталось никаких иллюзий.       Вот и пришло правление Хибари.       Вот и конец моим походам в школу в том, в чём мне удобно.       Вот и конец моей милой, домашней халатности.       Чёртов Хибари Кёя.       Он ещё не был тем самым подавляющим чудовищем из будущего, которое могло одним присутствием выбить воздух из чужих лёгких. Но опасным он был уже тогда. Очень. Слишком. И не в силе даже дело — в намерении. В том, как он смотрел. В том, как пространство рядом с ним будто само вспоминало про дисциплину.       Нет, я, конечно, могла бы попробовать дать ему отпор.       Где-нибудь внутри головы.       Или один раз, ради гордости.       Но смысл?       Чтобы мои и без того неспокойные дни окончательно превратились в цирк с травмами? Спасибо, нет.       Мне и без того хватало двух Сасагав на мою голову — тёплых, ярких, слишком живых, слишком настойчивых, слишком привязавшихся ко мне за эти годы. И вот это как раз было страннее всего.       Потому что каждый раз, когда я отмахивалась от них, когда говорила что-нибудь резкое, когда уходила в себя, когда намеренно делала шаг назад, они не обижались так, как должны были бы нормальные дети. Не исчезали. Не отворачивались надолго. Они продолжали улыбаться. Продолжали возвращаться. Продолжали, чёрт возьми, вытаскивать меня — из рутины, из мыслей, из раздражения, из той липкой, холодной обречённости, которая иногда всё ещё пыталась ко мне прилипнуть.       Я не могла этого понять. — Они все тянутся к Небу, да? — спрашиваю первое, что приходит в голову. Пламя в ладонях всё ещё мягко живёт, перекатывается между пальцами и кожей, согревая даже меня саму. Я смотрю на него и всё равно думаю не о себе.       О них.       О Киоко.       О Хане.       О Такеши.       О Коичи, который, наоборот, всё больше гаснет. — Иначе я не могу понять причины, — продолжаю уже тише. — Что они нашли во мне? После данжей, после тренировок… я ведь была совсем не мягкой. Да и сейчас не особенно. Что с ними такое?       Мне было правда интересно. Не потому, что хотелось услышать что-то приятное. А потому, что я сама чувствовала: во мне есть жестокость. Есть холод. Есть моменты, когда я становлюсь почти безэмоциональной, слишком спокойной, слишком собранной для ребёнка. И при этом они всё равно остаются рядом.       Почему?       Нэй смотрит на меня сверху вниз, и в её взгляде мелькает что-то очень нехорошо понимающее. — Почти, — отвечает она. — Конечно, твоё Пламя довольно специфично и будет притягивать людей. Хочешь ты этого или нет. Но дело не только в Небе. Ты всё ещё не до конца понимаешь простую вещь: люди тянутся не только к свету. Иногда они тянутся к тому, рядом с чем можно дышать.       Я чуть хмурюсь. Это звучит слишком красиво для неё. Слишком мягко и слишком подозрительно. — И что, по-твоему, я должна с этим сделать?       Нэй открыто усмехается. — Смириться. И использовать это себе на пользу.       Я отвожу взгляд. Разумно. Логично. Практично. И отвратительно.       Потому что одно дело — понимать механику чужой симпатии. И совсем другое — сознательно использовать тех, кто ничего тебе не сделал. Кто просто… оказался рядом. Кто просто был добр. Я не хочу этого. Правда не хочу.       Но и отрицать очевидное уже не получается.       Я сдерживаю привязанность. Сдерживаю себя. Держусь чуть в стороне, как будто дистанция способна спасти и меня, и их. Не столько от самой мафии — хотя и от неё тоже, — сколько от боли потери. Потому что, если кто-то станет слишком близок, однажды может стать слишком больно. — Тц, — Нэй чуть наклоняет голову. — И снова этот взгляд. Полный идиотской решимости. Почему бы просто не пойти по пути наименьшего сопротивления?       Я поворачиваюсь к ней и, сама того не желая, улыбаюсь точно так же легко, как это иногда делают мои… друзья. Только в моём взгляде куда меньше тепла. Больше насмешки. Больше усталости. Больше безразличия, за которым я прячу всё остальное. — Прости, — говорю почти весело. — Но сходить с ума полностью я пока не планирую. Особенно идти против остатков себя. Так что… смирись.       Нэй смотрит на меня так долго, что я уже начинаю жалеть о своей реплике. Потом только чуть пожимает плечом. — Как скажешь.       Эти бои меняли меня.       Медленно.       Не всегда заметно.       Но неотвратимо.       Ломали, укрепляли, выдирали старые куски, приносили боль, а потом вставляли новые — более жёсткие, более выносливые, менее наивные. И иногда мне казалось, что именно такая версия меня и должна стать сильной.       Но тогда же вставал другой вопрос.       А смогу ли я сохранить то тепло, которое помогало Саваде? То самое, из-за которого люди всё ещё тянулись ко мне, несмотря на мой характер, колкости и упрямство?

«Выход из временного данжа выполнен. Тренировка окончена

Получено: +4 Сила +5 Выносливость +2 Контроль Пламени

Резерв Пламени: увеличен Поздравляем. Вы стали сильнее и всё ещё не развалились. Пока что это можно считать успехом»

***

      Начало нового учебного года всегда почему-то пахло чем-то особенным.       Не только свежими тетрадями, новой формой и вылизанными коридорами, где даже пыль ещё не успела осесть как следует. Нет. Скорее — ожиданием. Глупым, детским, чуть неловким ожиданием, будто именно в этом году всё обязательно станет по-другому.       Судя по моему «горящему энтузиазмом» взгляду, Нана в какой-то момент всё-таки смягчилась и перестала так сильно наседать на меня вопросами о кружках. Вместо этого она переключилась на Коичи, который до этого спокойно ковырял палочками рис с кусочками жареной рыбы, делая вид, что завтрак и разговор о будущем никак между собой не связаны.       Я медленно перевожу взгляд на его плечи — они едва заметно вздрагивают. Потом — на глаза, которые внезапно делаются слишком ясными. И сразу делаю несколько мысленных пометок.       Время идёт. Сезоны сменяются. Школа наполняется новыми лицами.       А Коичи с каждым годом только мрачнеет.       Он всё больше спотыкается, всё чаще уходит в себя, всё чаще отталкивает даже меня, пусть и не грубо, а как-то… уставше. И это было самым тяжёлым. Потому что все мои старательно выстроенные мосты, все попытки быть рядом, помочь, рассмешить, вытянуть, поддержать — всё это словно медленно выгорало в том чёртовом блоке, который в нём сидел.       Идей в голове было много. Но главное я уже знала наверняка: Пламя нельзя блокировать. Нельзя. Не так. Не без цены.       Но неужели Девятый и Емицу делали это впервые? Неужели не было других детей, других случаев, других последствий? Если были — почему тогда никто ничего не исправил? Или исправляли, но не до конца? Или… это вообще считалось приемлемой ценой?

«Показатель изменён: Интеллект +1

Причина: многоступенчатый анализ долгосрочной проблемы Да, тревожное копание в чужой трагедии тоже иногда развивает мышление.

Очень мило»

— Кои-кун, ты бы хотел попробовать себя в секции волейбола? Или, может быть, что-то связанное не со спортом? — Нана расплывается в улыбке, поправляя небрежный пучок. Иногда она так забывалась, что совершенно переставала следить за причёской, и, если честно, это отросшее каре шло ей даже больше, чем всё её прежнее аккуратное послушание салонам. — Школьные секции — одно из лучших воспоминаний детства! — Ммм… — Коичи отвечает что-то совсем неразборчивое.       Я отвожу взгляд.       Если сейчас начну зацикливаться на этом, всё. Завтрак закончится моим внутренним погружением в очередной виток беспомощности. А мне нельзя.       Я слишком долго и слишком старательно училась не проваливаться туда сразу.       На дворе — начало нулевых. И, как бы смешно это ни звучало, одна из самых странных форм моего внутреннего счастья в том возрасте заключалась в ожидании технологий. Тех самых. Из прошлой жизни. Конечно, жёлтая раскладушка, присланная заботливым папочкой на прошлый день рождения, была очень милой и даже местами трогательной. Но, если уж начистоту, для счастья мне не хватало минимум нормальных наушников, личного компьютера и возможности уткнуться в экран, не ожидая, что он сейчас загудит, заскрипит и сдохнет от одной лишней вкладки.       Школьный компьютерный класс, разумеется, существовал.       Но те машины были шумными, тяжёлыми и выглядели так, будто их собирали лично динозавры. — Ммм, а пойдём вместе в спортивную секцию? — спрашиваю я внезапно, растягивая губы в максимально воодушевлённую улыбку и почти подпрыгивая на месте.       Иногда быть ребёнком — удивительно удобно. Многое сходит с рук. А если очень постараться, милые глазки делают почти половину работы за тебя.       Подростковый возраст, к сожалению, уже маячил где-то впереди, обещая забрать щёки, добавить угловатости и выдать взамен гормоны, настроение по часам и очень сомнительное чувство собственного величия.       Но пока этим можно было пользоваться.       Коичи поднимает на меня такой взгляд, полный отчаяния и негодования, что я внутренне усмехаюсь. Почти сделано.       Ему нужно движение. Нужны друзья. Нужна координация. Нужны люди, которые будут тянуть его не вниз, а в сторону жизни. И, если для этого придётся слегка надавить — что ж, я переживу.       Да и кандидатуры у меня уже были. Будущие хранители, между прочим.       Если удастся осторожно переключить их внимание на брата — это будет почти идеальный план. Становление Вонголой обойдёт меня стороной, а потом всё ляжет на его плечи.              Логично. Чисто. Красиво.       И, конечно же, именно поэтому, скорее всего, всё пойдёт не так.       Потому что либо я сама влезу во всё это добровольно, либо система однажды возьмёт меня за шиворот и аккуратно, но уверенно впихнёт в самый центр. А уж этого мне хотелось меньше всего.       Лучше контролировать ситуацию самой, чем быть слепым котёнком на ниточках у взрослых ублюдков из мафии. — Это чудесная идея, Тсу-чан! — радостно подхватывает Нана. — Я обязательно куплю вам новую спортивную форму!       Я улыбаюсь. И очень надеюсь, что хотя бы ближайшие пару лет пройдут тихо. Очень. Очень надеюсь.

***

      Разумеется, нет. Кто бы вообще сомневался.       Месяц, на самом деле, начался даже неплохо. Нас с Коичи всё-таки записали на волейбол. Тренер, увидев нашу хилую парочку, сначала критично оглядел нас так, будто мысленно уже считал, сколько раз мы упадём в первую же неделю. Потом чему-то кивнул, выдал нам повязки на руки — что-то вроде торжественного посвящения для детей, от которого остальные пришли в восторг, а у меня вызвало только тихий скептический вздох.       Но, если честно, волейбол оказался не таким уж ужасным.       Тут побегай.       Там отбей.       Здесь сотри колени о пол.       Там поймай мяч у самой земли.       И самое страшное — мне везло.       Чертовски.       Тело на автомате бросалось в сторону мяча, взгляд вдруг переставал цепляться за лица вокруг, мысли отходили в сторону, а движения становились резче и точнее, чем я сама от себя ожидала. Это было странно. Почти неприятно. Потому что я никогда не считала себя спортсменкой. Никогда не получала кайфа от командных игр. Никогда не ловила на себе такие одобряющие взгляды просто за то, что хорошо двигаюсь.       Система, разумеется, работала безупречно.       Снаружи — угловатое, детское, не слишком сильное тело. Внутри — навыки, тренировки, данжи, часы боли, растяжек, синяков, падений и Пламени.       Не зря же я в некоторые дни валилась спать со слезами на глазах, не от трагедии, а от того, что мышцы просто отказывались признавать мою любовь к прогрессу. — Отличная подача, Савада! — свистит тренер.       Я чуть киваю и в следующую секунду снова вливаюсь в игру, чувствуя себя на удивление легко. И именно в этот момент внутри неприятно скользит одна мысль.       А ещё я просто ужасная старшая сестра.       Быстрый взгляд — и я ловлю карамельный, слишком похожий на мой по оттенку, но совершенно другой по сути взгляд Коичи. От этого я сбиваюсь. Не сильно. На долю секунды. Но достаточно, чтобы ощутить, как внутри что-то неприятно проваливается.       Я же не этого хотела.       Я хотела вытянуть его.       Помочь.       Подтолкнуть.       А в итоге всё чаще выходила на первый план сама.       И тут уже нельзя было даже свалить всё на систему. Хотя очень хотелось.       Мяч взлетает в нашу сторону. Я успеваю увидеть, как один из сокомандников уверен, что сейчас всё возьмёт на себя, но потом ловит мой взгляд — спокойный, неподвижный, почти безразличный — и отшатывается на долю секунды. Всего на одну.       А дальше всё уже происходит слишком быстро. Коичи принимает. Бьёт. И отбивает в аут.       Мяч уходит слишком далеко, чуть не попадая в сенсея. Секунда — и всё внутри у меня падает вниз с каким-то ужасным внутренним грохотом. Потому что я знаю этот взгляд.       Обречённый.       Тусклый.       Тот самый, который появляется у него каждый раз, когда он чувствует себя хуже меня.       И мне хочется сделать что-нибудь невозможное.       Глубоко вдохнуть.       Усмехнуться.       Выйти отсюда.       Закурить любимый когда-то Dunhill.       Забыть, что вообще умею чувствовать.

***

      Мне было неловко. Чертовски неловко. И даже как-то по-детски беспомощно.       Потому что, когда вечером Коичи сказал Нане почти спокойным голосом: — Я больше не буду заниматься, Ка-сан. Но… можно я попробую рисование? — во мне всё сразу сжалось.       С одной стороны — облегчение. Я видела, что ему тяжело. Видела, как он всё чаще отводит глаза, как тактично пересаживается подальше, как держится от меня будто бы с вежливой дистанцией, чтобы не выглядеть грубым. И в этом была хотя бы честность. С другой — мерзкое ощущение, что я снова всё испортила.       Ямамото Такеши, к слову, всё понял быстрее многих.       Когда нас в классе пересадили, и Коичи почти слишком быстро обменялся местами с ним, Такеши только рассмеялся своим тёплым, слишком лёгким смехом и попытался сгладить углы.       Попытался.       Я удерживала себя от грубостей. Прикусывала кончик языка. Давила колкости ещё до того, как они доходили до губ. Утыкалась в тетрадь по математике, медленно выводя уравнение со скобками и делая вид, что ничего не происходит.       Хотя происходило всё. — Хей, Тсуна.       Меня осторожно дёргают за рукав рубашки. Я закрываю глаза на секунду и напоминаю себе, что убивать одноклассников всё ещё неэтично. — Что? — спрашиваю уже спокойнее.       Такеши суёт мне под нос тетрадь, широко улыбаясь. Почерк у него, как и всегда, чуть корявый, но живой. Никакого чувства трагедии. Никакой давящей атмосферы. Только обычная, почти уютная просьба. — Можешь помочь?       Я бросаю взгляд на пример. Потом снова на него. Потом обратно в тетрадь. И медленно поднимаю бровь. — Как ты при вычитании пяти из семи… получил шесть? — спрашиваю очень тихо.       Такеши, не теряя улыбки, чуть смущённо чешет щёку. — Но ведь тут такой ответ, разве нет?       Я пару секунд смотрю на него, не отводя взгляд. И вдруг чувствую, как внутри что-то трескается. Не больно. Хорошо. Потому что это настолько абсурдно, что смешно до невозможного. — Почти, — говорю я, всё-таки не удержав лёгкой улыбки. — Ты почти попал.

«Показатель обновлён: Ирония +1 Поздравляем. Вы снова выжили благодаря сарказму. Метод признан рабочим»

      И именно в этот момент до меня доходит. Такеши не тупит. Не ошибается так по-настоящему. Не путает такие вещи. Он просто сделал настолько идиотскую ошибку, чтобы вытащить меня из самокопания.       И сработало.       Этот ребёнок, с его нелепой улыбкой, с его простотой, с его якобы случайной глупостью, просто взял и выдернул меня из той ямы, в которую я уже снова полезла.       Спустя пару дней, когда я особенно внимательно посмотрела его статус, мне стало ясно ещё больше.       Ямамото Такеши был не просто талантливым спортсменом. Не просто лёгким, дружелюбным мальчишкой, которого все любят. Он был удивительно способным актёром. Тем, кто умел выводить других на нужные эмоции, когда это было необходимо, и так же легко успокаивать, когда нужно. Он играл на чужих душевных струнах так же естественно, как я выпускала холодное Пламя из ладоней.       Иногда — слишком жестоко. Но именно этим и зацепил.

«Зафиксирован эмоциональный отклик на объект. Склонность к Пламени Дождя повышена»

      Я отвожу взгляд. Очень смешно. Очень своевременно. И вот тут встаёт уже другой вопрос. Не тактический. Не умный. Не системный. А совершенно человеческий.       Будет ли слишком эгоистично позволить себе приблизить к себе этих людей? Киоко. Хану. Такеши. Сильных. Живых. Опасных уже хотя бы тем, что рядом с ними хочется перестать всё время быть настороженной.       Или правильнее всё-таки остаться одной? Безопасной. Свободной. Ни за кого не ответственной.       Не знаю. Правда не знаю.

***

— По мороженому? — спрашиваю я уже почти расслабленно, поправляя сумку через плечо и пряча руки в карманы юбки.       После занятий мир кажется чуть мягче. Воздух теплее. Мысли — медленнее. Рядом — улыбающийся Такеши, задумчивая Киоко, уткнувшаяся в новый томик какой-то совсем уж приторно-романтичной манги, и Хана, которая ловит её ровно за секунду до того, как та успевает споткнуться.       Иногда мне кажется, что Хана полностью сделана из хорошего воспитания, ледяной дикции, правил этикета и очень аккуратно спрятанной надменности. Она тихая, собранная, красивая своей холодной сдержанностью и при этом удивительно живая в мелочах — например, в том, как любит смущать парней постарше, делая это с тем самым невозмутимым лицом, будто просто уточняет погоду.       Наблюдать за ней было отдельным удовольствием. — Я сегодня в клубе, — отвечает Хана на мой вопросительный взгляд. — Меня попросили задержаться для организации конкурса.       В её глазах прячутся весёлые нотки. О, как мило. Кто-то снова очень технично избегает свою симпатию. — На следующей неделе же будет мини-выставка, да? — спрашиваю невзначай.       Рядом со мной Такеши молчит, как обычно не слишком разговорчиво, но от него исходит это привычное, почти домашнее дружелюбие, которое почему-то не давит, а наоборот — сбивает с внутренней обороны.       Когда-нибудь, возможно, я действительно полезу в их проблемы. Стану личным психологом, кризисным менеджером, человеком, который молча принесёт чай, сарказм и разбор травмы по пунктам.       Когда-нибудь.       В какой-нибудь ещё одной жизни. — Не только у моего клуба, между прочим, — тут же вставляет Хана, кидая в меня колючий взгляд.       Я фыркаю. Хана из года в год пытается найти во мне что-то, что я прячу. И каждый раз натыкается только на улыбку и уходит ни с чем. Она чувствует. Понимает на каком-то внутреннем уровне, что со мной не всё просто. Иногда косится. Иногда замолкает. Иногда исчезает на пару дней в свои дела, а потом возвращается как ни в чём не бывало.       И всё же остаётся рядом. — Даже не напоминай про соревнования, — убитым голосом произношу я и в следующую секунду почти задыхаюсь от возмущения, когда меня вдруг подхватывают под локоть.       Такеши. Он улыбается своей широкой, слишком лёгкой улыбкой. Какого чёрта ты всё время строишь из себя идиота и оптимиста, Такеши? Почему это так выбивает из колеи? — И мы будем в одной команде! — сообщает он с таким энтузиазмом, будто это уже по умолчанию должно сделать день лучше. — Ну, тогда можно потренировать командные приёмы, — замечаю я неожиданно спокойно.       И тут же чувствую, как по груди проходит тёплая дрожь. Настолько внезапная, что я чуть не сбиваюсь с шага.       Меня по-настоящему пугало, как легко я иногда соглашалась с ним. Как мало спорила. Как быстро принимала его присутствие рядом, не пытаясь выставить привычные внутренние шипы.       Это было похоже на удар под дых.       Как будто разум делает шаг назад и машет мне рукой.       Хана, разумеется, не упускает момент.       Она останавливается у школьных ворот, и вся наша маленькая компания тоже тормозит. — Удивительные вещи происходят в последнее время. Не находишь, Тсуна?       Я уже открываю рот, видя, как в её глазах пляшут искры смеха, но меня перебивает мягкий, почти заговорщицкий голос Киоко: — Просто сейчас весна, понимаешь? А весной случается всё самое удивительное и романтичное! — Киоко, не сравнивай мангу с реальностью!       Моё возмущение тонет в волне смеха. Предатели. Серьёзно. Самые настоящие.       И именно в этот момент, словно мир решил окончательно надо мной поиздеваться, перед глазами вспыхивает система.

«На вас наложен временный эффект: Смущение под началом любовной поры

Описание: Весна — время приключений, любви, внезапных надежд и крайне сомнительных эмоциональных решений. Во время действия эффекта ваше воображение станет активнее, а устойчивость к смущающим мыслям — ниже обычного.

Эффекты: — повышенная эмоциональная восприимчивость — вероятность появления неуместных образов: увеличена — сопротивление романтическим ассоциациям: снижено

Время действия: 1 час 15 минут Да, мы тоже считаем это отвратительным. Но сезон есть сезон»

— Только тебя не хватало… — бормочу я себе под нос.       Перед глазами, конечно же, совершенно не вовремя мелькает образ повзрослевшего Такеши. Уже не такого круглого, не такого детского, с более чёткой линией подбородка, более тёплым, спокойным взглядом… и это оказывается настолько не к месту, что я мгновенно чувствую, как щёки заливает жаром.       Нет. Нет-нет-нет. Отказываюсь. Категорически.

«Склонность к Пламени Дождя повышена»

— Да вы издеваетесь, — шепчу я уже откровенно. — Что? — поворачивается ко мне Такеши. — Ничего!       Он только смеётся.       А самое ужасное в том, что мороженое со мной в итоге разделил именно он. Киоко убежала по своим сияющим делам, Хана свернула в сторону клуба, а мы остались вдвоём, и, на удивление, это не было тяжёлым.       Потому что Такеши, когда не натягивает на лицо слишком яркую улыбку, умеет быть удивительно уютным.       Не навязчивым.       Не слишком шумным.       Просто… рядом.       И это, пожалуй, пугало даже сильнее.

***

      Дом встретил меня привычным теплом, и именно это оказалось самым опасным. Не потому, что в этом было что-то плохое, а потому, что после улицы, после чужих голосов, после смеха, мороженого, случайных прикосновений и слишком живых взглядов всё домашнее всегда ощущалось особенно остро. Словно стоило переступить порог — и мир, до этого державший меня в лёгком напряжении, внезапно смягчался, отступал, отпускал пальцы с горла и позволял почувствовать то, что на улице ещё можно было заглушить движением, разговором, чужим присутствием.       Я медленно разулась, аккуратно поставила обувь на место и только потом заметила, что всё это время держала в руке деревянную палочку от мороженого. Нелепая, совершенно бессмысленная мелочь. Я посмотрела на неё несколько секунд, будто пыталась понять, как она вообще добралась со мной до дома, а потом тихо фыркнула и выбросила в ведро на кухне. Сама мысль о том, что я принесла мусор как неосознанный сувенир после обычной прогулки, была уже достаточно красноречивой. Мне не нужно было даже спрашивать себя, насколько сильно этот день засел в голове. Я и так знала ответ.       Нана стояла у плиты, как всегда чуть погружённая в своё уютное, непобедимое домашнее колдовство. В кухне пахло рисом, бульоном и чем-то сладковатым, совсем лёгким, возможно — соусом или фруктами, и в этом сочетании запахов было что-то до смешного правильное.              Она обернулась на шорох, и её взгляд почти сразу же остановился на моём лице. Мне всегда казалось, что она умеет замечать больше, чем должна. Не в том жутком смысле, в каком видят люди вроде Реборна или Хибари, а по-другому — мягко, без давления, без вскрытия. Просто по тому, как я стою, как держу плечи, как отвечаю, она слишком часто понимала, в каком я состоянии. — Хорошо погуляли? — спросила она, и голос у неё был ровный, тёплый, без лишней настойчивости. — Угу, — отозвалась я, стараясь, чтобы это прозвучало как обычное, нейтральное «да», а не как признание в том, что я до сих пор мысленно стою у школьных ворот и слушаю, как трое предателей дружно смеются над моим возмущением.       Нана чуть склонила голову, и в этом движении было столько знакомой уже внимательности, что я почти заранее внутренне напряглась. — Ты какая-то задумчивая сегодня.       Я налила себе воды и только после этого ответила: — Просто устала. День какой-то… длинный был.       Это даже не было полноценной ложью. Скорее одной из тех половинчатых правд, которыми удобно закрываться. День действительно оказался длинным. Просто не в том смысле, который имела в виду Нана.       Она несколько секунд смотрела на меня, а потом только улыбнулась — спокойно, не пытаясь вытащить лишнее. — Тогда не засиживайся сегодня допоздна, хорошо? А то ты в последнее время снова начала думать вместо отдыха.       Я едва заметно дёрнула уголком губ. Вот уж действительно страшное преступление. — Постараюсь.       И только когда я вышла из кухни и поднялась по лестнице к себе, плечи наконец немного опустились. Не от облегчения даже, а потому, что в своей комнате я хотя бы могла не держать лицо настолько тщательно. Не следить за голосом, за взглядом, за тем, не слишком ли резко прозвучит выдох. Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто стояла так, позволяя тишине комнаты обтечь меня со всех сторон.       Тишина была не пустой. В доме вообще почти никогда не бывало пустой тишины. Где-то внизу двигалась Нана, из комнаты Коичи доносился лёгкий стук, словно он то ли искал что-то, то ли перекладывал вещи, за окном шумела весенняя улица, но всё это было фоном.              Мягким, спокойным, таким, который не тревожит, а просто напоминает: ты не одна, даже если сейчас специально заперлась у себя.       Я села на край кровати и только тогда поняла, насколько сильно до сих пор чувствую на себе этот чёртов системный эффект. Не прямо — он не душил, не ломал сознание, не делал из меня восторженную идиотку. Но в голове всё будто стало чуть мягче, чуть менее острым. Те защитные внутренние углы, о которые я обычно сама же и режусь, как будто сгладились.       Мысли текли не колючими, прямыми линиями, а размытыми кругами, и каждая из них почему-то неизбежно возвращалась к одному и тому же.       Киоко.       Такеши.       Хана.       И даже то, как на общем фоне странно и болезненно торчала пустота между мной и Коичи.       Я медленно легла на спину, не переодеваясь, и уставилась в потолок, чувствуя, как усталость наконец добирается до тела. Но заснуть сейчас было бы невозможно. Я слишком ясно видела перед собой слишком многое. Улыбку Киоко, её уверенную, почти смешную веру в то, что весной действительно обязательно происходит что-то романтичное. Невозмутимое лицо Ханы, которая вроде бы просто стояла рядом, а на самом деле ловила каждую мою интонацию. И Такеши… этот невозможный, слишком лёгкий, слишком не вовремя уютный человек, который, похоже, даже не понимал, насколько сильно выбивает меня из равновесия своей манерой быть рядом так, будто это самое естественное состояние мира.

«Статус эффекта: Смущение под началом любовной поры — активно

Остаточное время: 47 минут

Дополнительная фиксация: эмоциональный отклик на объекты «Ямамото Такеши» и «Сасагава Киоко» усилен отрицание не препятствует наблюдению Да, вам всё ещё не показалось. Нет, закопаться в одеяло стратегию не улучшит»

      Я закрыла глаза ладонью и тихо, с предельной искренностью, простонала в пустоту. — Да что ж за день такой…       Но система, разумеется, не исчезла. Под первой табличкой появилась ещё одна, спокойная и почти оскорбительно рассудительная.

«Уточнение: объекты необязательно затрагивают вас одинаково разные люди могут закрывать разные внутренние потребности носителя»

      Вот это уже не было даже шуткой. Это было чем-то хуже — попаданием.       Я убрала руку с лица и уставилась на текст так, будто он лично меня предал. Потому что да. Всё было именно так.       Киоко действовала на меня не как угроза, не как волнение и даже не как что-то романтическое в том виде, в каком это пыталась представить манга в её руках. Она просто была тёплой. Настолько тёплой, что рядом с ней внутри меня постоянно что-то растерянно замолкало. Мне не приходилось выстраивать вокруг себя столько внутренних стен. Не потому что я ей до конца доверяла — я вообще никому не доверяла до конца, — а потому что её искренность, её простая, почти нелепая доброта не оставляли особого пространства для защиты. От неё не хотелось защищаться. От неё хотелось… отдыхать.       С Такеши всё было иначе. Намного хуже. Потому что он не грел. Он вытягивал. Из головы, из боли, из тяжёлых мыслей, из внутреннего вязкого болота, в которое я проваливалась всякий раз, когда оставалась одна с собой слишком надолго. Он не ломился, не вытаскивал насильно, не лез в душу. Он просто появлялся рядом с какой-нибудь нарочито глупой ошибкой в тетради, с нелепой фразой, с этим своим тёплым, слишком светлым взглядом — и я уже, сама того не замечая, возвращалась наружу. В разговор. В момент. В живое.       И это было страшнее.       Потому что от тёплых людей можно хотя бы отгородиться, напомнив себе, что чужое тепло всё равно однажды станет болью. А вот от тех, рядом с кем вдруг становится легче дышать, отгородиться куда сложнее. Они не выглядят угрозой, и именно поэтому оказываются опаснее всего.       Я закрыла глаза, но облегчения это не принесло. Вместо этого сразу же всплыло лицо Коичи. Конечно. Куда же без этого. Стоило мне хоть чуть-чуть расслабиться в мыслях о ком-то другом, как тут же поднимался этот знакомый, неприятный, липкий укол вины. Потому что брат всё ещё был рядом. Всё ещё мой. Всё ещё тот самый человек, ради которого я когда-то начала влезать глубже в систему, в тренировки, в Пламя и в свою новую жизнь. А теперь выходило так, что кто-то другой становился заметнее. Проще. Легче. Не требовал столько напряжения. Не напоминал одним своим существованием о том, чего я до сих пор не могу исправить.       Система, как назло, не дала мне нормально насладиться самобичеванием.

«Внутренний конфликт зафиксирован: привязанность / вина / избегание Поздравляем. Вы в достаточно живом состоянии, чтобы страдать уже не только из-за выживания»

— Спасибо, — процедила я сквозь зубы, поднимаясь с кровати.       Я подошла к окну, чуть отодвинула штору и посмотрела на улицу. Вечер мягко ложился на дома, окна напротив постепенно загорались, люди возвращались домой, и всё выглядело так мирно, так обыденно, что становилось почти смешно. Как будто в этом мире не существовало мафии, взрослых аркобалено, запечатанного Пламени, временных данжей, Нэй и девочки, которая стояла в своей комнате и с ужасом понимала, что ей начинают нравиться люди.       Я усмехнулась — тихо, устало, почти безрадостно. Раньше я бы многое отдала за это. За компанию, в которой можно спорить о мороженом и манге, за людей, рядом с которыми не нужно всё время ждать удара, за глупые разговоры после школы, за кого-то, кто способен вытащить тебя из собственных мыслей одним идиотским примером по математике. Раньше это казалось чем-то невероятно далёким. Недоступным. Красивым, но не про меня.       И вот теперь, когда оно начало — осторожно, по кусочку — само идти в руки, мне страшно было не от того, что это может исчезнуть. Нет. Страшнее было другое: что я сама всё испорчу раньше.       Стук в дверь раздался тихо, почти неуверенно. — Тсу-нэ? — послышался голос Коичи. — Ты спишь?       Я вздрогнула, будто меня застали за чем-то постыдным. — Нет.       Дверь приоткрылась, и брат заглянул внутрь так осторожно, что от одного этого стало не по себе. Он раньше не стучался ко мне вот так, с этим внутренним шагом назад. Либо влетал, либо заглядывал весело, без раздумий, а сейчас в его движении жила та самая новая аккуратность, которая появилась после волейбола и так и не ушла до конца. — Ка-сан сказала, ты не очень голодная, — пробормотал он, глядя куда-то мимо меня. — Но она всё равно нарезала тебе яблоки.       Я смотрела на него, наверное, слишком долго. — Спасибо.       Он кивнул быстро, уже собираясь уйти, но вдруг задержался в дверях. — Ты сегодня смеялась, — сказал он, не поднимая глаз.       Я не сразу поняла, о чём он. — Что? — После школы. Я видел. Ты… нормально смеялась.       И это простое, неуклюжее замечание ударило куда глубже, чем я ожидала. Потому что если даже Коичи это заметил — значит, я и правда изменилась. Или, может быть, не изменилась, а просто впервые за долгое время позволила себе не быть всё время собранной. — И что? — спросила я, стараясь не выдать голосом, как сильно меня задела эта фраза.       Он пожал плечами. — Ничего. Просто… это хорошо.       И ушёл, прежде чем я успела что-то ответить.       Я ещё долго смотрела на дверь, уже закрытую, и думала только об одном: как же всё это глупо, больно и важно одновременно.

***

      Следующее утро началось с того, что я твёрдо решила держать дистанцию.       Не драматично. Не демонстративно. Просто чуть аккуратнее. Чуть меньше смотреть в сторону Такеши, когда он смеётся. Чуть спокойнее реагировать на Киоко. Чуть внимательнее следить за тем, чтобы мой внутренний мир не устраивал из весны трагикомедию с элементами позора.       План, конечно, был чудесный.       Почти такой же чудесный, как и все мои планы, в которых участвуют другие люди. — Тсуна-чан, доброе утро! — Киоко подлетела ко мне у ворот школы с такой безупречной лёгкостью, будто мы вчера не смеялись над мангой и романтикой, а всего лишь обсуждали погоду. — Доброе, — отозвалась я, стараясь звучать нейтрально.       Хана, шедшая рядом с ней, сразу же вскинула на меня взгляд. Один. Короткий. Но слишком понимающий. — Ты сегодня подозрительно собранная, — заметила она. — Я всегда собранная. — Нет, — невозмутимо возразила Хана. — Обычно ты просто хорошо изображаешь спокойствие. А сегодня именно собранная.       Я открыла рот, чтобы возмутиться, но в этот момент с другой стороны ко мне подстроился Такеши. — Это потому что она опять что-то задумала, — радостно сообщил он, как будто речь шла о чём-то безобидном.       Я уставилась на него. — А ты, я смотрю, слишком уверен в своей способности читать людей. — Не людей, — он расплылся в улыбке. — Тебя.       Вот тут я чуть не споткнулась.       Киоко, к счастью, ничего не заметила — или сделала вид, что не заметила, потому что уже увлечённо рассказывала Хане о каком-то новом школьном мероприятии. А вот Хана заметила всё. Разумеется. В её глазах мелькнуло это отвратительно тонкое веселье, от которого хотелось либо срочно перевести тему, либо столкнуть её в кусты. Только вежливо.       Система решила добить момент:

«Поведенческое отклонение зафиксировано: объект «Ямамото Такеши» вызвал кратковременную потерю внутреннего ритма Прекрасное начало дня. Вы даже до класса ещё не дошли»

      Я мысленно пожелала ей всего самого неприятного и пошла чуть быстрее, надеясь хотя бы за стенами школы обрести моральную опору.       Зря.       Потому что Хибари уже был там.       Он стоял в коридоре у окна, опершись плечом о стену, и выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, который уже в этом возрасте умудряется превращать школьный коридор в территорию личного суда. Чёрные волосы, равнодушное лицо, взгляд, от которого даже воздух рядом становился тише. Он не шевельнулся, когда мы вошли, но это ничего не меняло. Иногда Хибари вообще не нужно было двигаться, чтобы все вокруг сами начинали вспоминать, как именно следует себя вести.       Киоко тут же притихла. Такеши, как ни странно, тоже не полез с улыбкой вперёд. Даже Хана слегка замедлила шаг.       А я, как идиотка, почувствовала, как интуиция коротко, но очень ясно дёрнулась.       Не опасность.       Внимание.       Теперь я умела различать подобное слишком хорошо.       Хибари медленно перевёл взгляд на нашу компанию. По лицу невозможно было понять, о чём он думает. Вернее, не так — по его лицу вообще никогда невозможно было понять ничего хорошего. — Травоядные, — произнёс он наконец ровным, почти ленивым голосом. — Вы перекрываете проход.       И это был даже не укор. Просто факт. Такой же простой, как «небо сверху».       Киоко первая чуть отступила в сторону, Хана — почти одновременно с ней. Такеши тоже двинулся, всё ещё сохраняя это своё удивительное спокойствие, за которое ему рано или поздно всё-таки придётся расплатиться. А я… я почему-то задержалась на долю секунды дольше.       И именно поэтому взгляд Хибари остановился на мне чуть дольше, чем на остальных. — Савада, — произнёс он.       Спина у меня автоматически выпрямилась сильнее. — Да? — Твои друзья шумные.       Я молча посмотрела на Киоко, на Такеши, потом снова на него. — Я передам им соболезнования.       Такеши едва слышно прыснул в кулак. Киоко, напротив, чуть расширила глаза. Хана вообще замерла с этим своим внутренним «о, сейчас будет интересно».       Хибари чуть заметно прищурился.       И, что самое раздражающее, на долю секунды мне показалось, что ему стало… любопытно. — Если они будут мешать порядку, — сказал он тем же спокойным тоном, — Я забью их до смерти. — Очень мотивирующий стиль общения, — ответила я прежде, чем успела напомнить себе, что иногда рот лучше держать закрытым.       В коридоре повисла короткая, опасная тишина.       Киоко, кажется, даже перестала дышать.       Такеши, к его чести, не полез вперёд и не попытался всё перевести в шутку. Он просто чуть подался ближе, как будто на случай, если мне вдруг понадобится подхватить меня в момент самоубийственного диалога с местным будущим королём дисциплины. Хибари смотрел на меня долго. Неприятно долго. И только потом очень медленно сказал: — Значит, следи, чтобы не мешали.       После чего просто ушёл.       Вот так.       Как будто сам решил, что этого на первый раз достаточно.       Когда его шаги стихли, Киоко первой выдохнула. — Тсуна-чан… — начала она почти шёпотом. — Не начинай, — сразу попросила я. — Это было красиво, — тихо сказала Хана. — Это было глупо, — поправила я. — Но красиво, — повторила она с тем выражением, которое означало: я всё равно засчитаю тебе это в плюс.       Такеши наконец снова улыбнулся — уже открыто. — А я думал, ты сейчас убежишь.       Я повернулась к нему. — А я думала, что ты сейчас вмешаешься и погибнешь как герой средней паршивости. — Ты была бы тронута? — Я была бы очень зла, — честно ответила я.       И вот после этого Такеши почему-то стал смотреть на меня так, будто услышал нечто гораздо более важное, чем просто ответ в духе нашей обычной перепалки.

«Зафиксирован контакт с ключевым узлом школы: объект «Хибари Кёя»

Результат: конфликт не произошёл интерес зафиксирован немедленного вреда не последовало Поздравляем. Вы только что пережили разговор с будущей локальной катастрофой и даже не были избиты до полусмерти. Пока что день складывается удачно»

      Я мысленно согласилась только с последней частью.

***

      Хибари не привык останавливаться на людях дольше, чем они того заслуживали.       Большинство школьников были одинаково шумными, одинаково бесполезными и одинаково предсказуемыми. Они сбивались в стаи, мешали проходу, смеялись слишком громко, путались под ногами и в целом раздражали уже одним фактом своего существования. Намимори должен был быть тихим. Порядок должен был соблюдаться. Всё остальное его не интересовало.       Поэтому девчонка Савада цепляла взгляд только тем, что не вписывалась в общую массу так тихо, что это не сразу бросалось в глаза.       Сначала он отметил только мелочи.       Она не суетилась там, где другие дети начинали бессмысленно метаться. Не дергалась от его взгляда так, как дергались почти все. Не пыталась заискивать и не замирала в тупом страхе, как это делали обычные травоядные. Она просто смотрела в ответ слишком спокойно для ребёнка её возраста. Не вызывающе. Не нагло. Именно спокойно, и от этого казалась страннее.       А ещё вокруг неё почему-то всё время кто-то крутился.       Сасагава Киоко, Курокава Хана, Ямамото Такеши. Даже брат держался рядом с этим настороженным, почти болезненным вниманием, которое Хибари уже видел у слабых животных, слишком долго живших рядом с чем-то, что могло и согреть, и обжечь.       Это было неприятное ощущение.       Не угроза.       Пока нет.              Скорее раздражающая неправильность.       Когда Савада ответила ему с этой своей сухой, слишком взрослой иронией, Хибари не разозлился. Раздражение было, но слабое. Намного сильнее оказалось любопытство. Потому что ребёнок её возраста не должен был так быстро просчитывать границы чужого терпения. Не должен был понимать, сколько именно дерзости можно себе позволить, чтобы не получить удар немедленно.       Она поняла.       И это не понравилось ему куда сильнее, чем обычная наглость. Потому что наглость — это шум. Её легко ломать. А вот тихая странность, которая учится молча, растёт незаметно и при этом собирает вокруг себя людей, — это уже другое.       Хибари медленно шёл дальше по коридору, не оборачиваясь. Но в голове всё равно осталась короткая, очень ясная мысль:       Савада Тсунаёши была не проблемой.       Пока.       Но именно такие «пока» потом и превращаются в раздражающие сложности.       И потому он всё-таки запомнил её.

***

      Вечер выдался удивительно тихим. Даже слишком. Когда тишина занимает все мысли — внутри словно стреляет привычное, беспокойное: «Ненадолго». Потому что тихо — значит ожидается буря. И никогда не приходилось ошибаться, особенно в этом мире.       Из кухни доносился слабый звон посуды и приглушенный голос Наны, что-то напевающей себе под нос, а в окне отражались редкие огни соседних домов. Я сидела на полу возле низкого столика, лениво перебирая тетради и делая вид, что разбираю школьные листочки по предметам, хотя на самом деле просто тянула время и не хотела подниматься к себе.       Коичи вернулся с рисования непривычно молчаливым.       Не раздраженным, не надутым, не уставшим — именно молчаливым. И вот это всегда было хуже всего. Когда он злился, я хотя бы понимала, где его край. Когда дулся — можно было переждать. Когда капризничал — это вообще было почти нормой для ребёнка. Но вот это тихое, вязкое молчание, в котором он словно сам себя запирал изнутри, каждый раз заставляло меня напрягаться.       Я услышала, как он возится в коридоре, слишком долго снимает обувь, как будто ему не хочется заходить дальше, и только после этого подняла голову. — Как прошло? — спросила я как можно спокойнее, когда он наконец появился в комнате. Коичи пожал плечами, даже не посмотрев в мою сторону. — Нормально.       Ложь. Не грубая. Не даже обидная. Просто слишком короткая, слишком гладкая, чтобы быть правдой. — Что рисовали? — спросила я снова, уже осторожнее. — Натюрморт. — И как?       Он пожал плечами ещё раз. Почти раздражающе одинаково. — Нормально.       Я медленно выдохнула. Не потому что злилась — хотя и это тоже уже начинало поднимать голову, — а потому что отчётливо чувствовала: если сейчас надавить слишком сильно, он либо захлопнется окончательно, либо рванёт.       Возможно, стоило бы просто отступить.       Возможно, стоило бы сделать вид, что я ничего не замечаю, и дать ему остыть.       Возможно, если бы я была чуть умнее, я бы так и поступила.       Но я слишком долго жила рядом с этой его пустотой, чтобы спокойно смотреть, как она снова затягивает его внутрь. — Кои-кун, — позвала я мягче, откладывая тетради в сторону. — Если что-то случилось, ты можешь сказать мне.       Он наконец поднял взгляд. И вот это уже было плохо. Потому что в глазах у него не было обычной детской растерянности. Там стояло что-то тяжелее. Обида, да. Злость — немного. Но сильнее всего — стыд. А вот это я ненавидела сильнее всего в эту минуту, потому что стыд всегда загоняет людей в самые мерзкие углы внутри себя. — Зачем? — спросил он неожиданно резко. — Чтобы ты опять всё поняла лучше меня?       Я застыла. Совсем чуть-чуть. На одну секунду. Но этого хватило, чтобы он заметил. — Коичи… — Нет, правда, — перебил он меня, и голос его сорвался так внезапно, что даже мне стало больно это слышать. — Ты всегда всё знаешь! Всегда знаешь, как правильно! Что нужно делать, что говорить, куда пойти, как с кем разговаривать! Даже когда я ничего не прошу, ты всё равно смотришь так, будто уже решила, что со мной не так!       У меня в груди неприятно стянулось.       Потому что часть меня тут же захотела оправдаться. Сказать, что я не это имела в виду, что я просто пытаюсь помочь, что я переживаю, что это не про контроль, а про заботу. А другая часть — самая честная — молчала. Потому что он был прав. Хотя бы частично. Я действительно слишком часто смотрела на него не как на брата, а как на проблему, которую надо решить. Как на рану, которую нужно зашить, как на блок, как на чужую поломку, которую я почему-то взяла на себя. — Я не… — Да! — он почти выкрикнул это, и я впервые за долгое время увидела, как у него по-настоящему дрожат плечи. — Да, Тсуна! Ты именно так и смотришь! Как будто я опять споткнусь, опять не пойму, опять всё испорчу! Как будто без тебя я вообще ничего не смогу!       Он осёкся на последнем слове и резко отвёл взгляд, будто уже пожалел, что сказал это вслух.       Именно это меня и добило.       Потому что, если бы он просто злился, было бы легче. Злость можно выдержать. На неё можно ответить. А вот этот сорвавшийся, слишком правдивый страх — нет.       Я медленно поднялась с пола, но не подошла ближе. Не потому что не хотела, а потому что впервые за долгое время действительно не была уверена, имею ли право. — Я не думаю, что ты ничего не можешь, — сказала я тихо.       Коичи нервно усмехнулся. Почти зло. — Правда? Тогда почему рядом с тобой я всё время чувствую себя хуже?       У меня внутри словно что-то с тихим хрустом треснуло. Вот то, чего я боялась с самого начала, ещё с того момента, как его первый раз накрыло этой тусклой, нездоровой тишиной. Не то, что он будет страдать. Не то, что замкнётся. А то, что однажды он начнёт смотреть на меня как на доказательство собственной слабости. И я ведь сама, своими руками, помогла этому случиться.       Своими «я помогу».       Своими «давай вместе».       Своим вечным «я знаю, как лучше».       Даже если у меня были причины. Даже если я правда хотела защитить.       Какая разница?       Итог всё равно стоял передо мной — маленький, злой, с дрожащими губами и невозможной болью в глазах. — Кои-кун… — начала я снова, но он резко мотнул головой. — Не надо.       Всего два слова. И столько усталости в голосе, что я замолчала сразу.       Он сжал пальцы на ремне сумки, потом выдохнул чуть рвано и сказал уже тише, без крика, но почему-то ещё больнее: — Я не хочу, чтобы ты всё время была лучше меня. Я не хочу, чтобы рядом с тобой все думали, что я… просто твой младший брат.       Я не ответила. Потому что в таких вещах нельзя сразу отвечать. Любой быстрый ответ будет либо ложью, либо попыткой заткнуть чужую боль своим удобством.       Мы стояли так несколько секунд. Потом он отвернулся. — Я к себе, — пробормотал он и ушёл наверх, даже не посмотрев на меня.       Я осталась в комнате одна, если не считать тихих звуков с кухни и собственного сердцебиения, которое почему-то стало слишком тяжёлым. Не быстрым. Не паническим.       Тяжёлым, как будто внутри груди кто-то поставил железный шар.       И именно в этот момент на пороге появилась Нана. Она остановилась, окинула взглядом пустую комнату, потом лестницу, потом меня. — Вы поссорились? — спросила она очень спокойно.       Я медленно опустилась обратно на пол. — Нет, — ответила я после долгой паузы. — Мне кажется… он просто наконец сказал правду.       Нана долго молчала. А потом подошла ближе и очень тихо сказала: — Тсу-чан, иногда помощь ранит сильнее, если человек ещё не попросил о ней.       И вот тогда мне действительно захотелось расплакаться.       Не потому что она упрекнула.       А потому что, черт возьми, была права.

***

      Вечер после его слов оказался самым тихим за последние месяцы.       Не потому, что в доме действительно стало меньше звуков, нет. Нана всё так же двигалась по кухне, расставляя тарелки и что-то негромко напевая себе под нос, в ванной шумела вода, а за окном проезжали редкие машины, вспарывая фарами тёмную улицу. Просто всё это звучало так, будто было где-то очень далеко, за тонким, но плотным стеклом. Я слышала дом, но не чувствовала себя его частью.       После того как Коичи сорвался и почти срывающимся голосом сказал, что рядом со мной чувствует себя хуже, у меня внутри словно не просто что-то треснуло — там будто бы встала на место давно подозреваемая, но до сих пор не признанная правда. Я слишком долго убеждала себя, что нужна ему, что мои попытки помочь рано или поздно сложатся во что-то хорошее, что если терпеливо, аккуратно, осторожно подталкивать, то я смогу быть ему опорой, старшей сестрой, защитой, чем угодно, лишь бы не чужим человеком.       Но его голос, дрожащий от злости и стыда, был честнее всех моих утешающих мыслей.       Рядом со мной ему плохо.       Не потому, что я чудовище. Не потому, что я хотела его сломать. А потому, что я слишком много знала, слишком многое замечала, слишком рано становилась рядом в той точке, где он ещё только пытался быть собой. Я была не просто сестрой. Я была зеркалом, в котором он каждый раз видел, насколько проигрывает.       И вот с этим уже не поспоришь красивыми словами.       Я сидела за столом и смотрела, как Нана раскладывает ужин, стараясь не замечать, что Коичи, спустившись вниз, даже не садится напротив меня, а выбирает место чуть поодаль, как будто между нами и впрямь теперь должно быть расстояние. Он не смотрел в мою сторону. Я — тоже.       Это было даже не демонстративно. Скорее мучительно вежливо. — Тсу-чан, передай, пожалуйста, соус, — попросила Нана.       Я передала молча. — Кои-кун, рис остыл, — мягко напомнила она. — Угу, — буркнул он.       И это было всё.       Никакой сцены. Никакого продолжения. Но именно такие тихие вечера почему-то давят сильнее любого крика. Потому что в крике ещё есть движение, энергия, шанс на выдох, а в такой вежливой, почти взрослой тишине уже живёт что-то окончательное. Я не смотрела на него весь ужин.       И уже тогда, ещё до того как поднялась к себе, поняла, что не буду больше делать вид, будто ничего не изменилось.       Если моё постоянное присутствие ранит его, значит, я отступлю.       Если рядом со мной он чувствует себя хуже, значит, я перестану быть рядом так часто.       Если я — причина того, что он всё время сравнивает, стыдится, злится и сжимается, то, возможно, единственное, что я могу ему сейчас дать, — это пространство.       Мысль была правильной. И именно поэтому от неё хотелось выть.       Перед глазами мягко вспыхнуло окно системы.

«Внутреннее решение зафиксировано: Стратегия: защитное дистанцирование

Описание: Вы сознательно снижаете эмоциональное давление на значимый объект, ограничивая собственное вмешательство.

Побочные эффекты: — усиление чувства вины — ощущение утраты — возможный рост одиночества у обеих сторон Иногда отступить — это тоже форма заботы. К сожалению, одна из самых болезненных»

— Ты бы хоть иногда молчала, — шепнула я в темноту комнаты позже, уже сидя на кровати. Система, как ни странно, ничего не ответила.       На следующий день я не разбудила Коичи утром, хотя раньше делала это почти машинально. Не поправила ему воротник. Не заглянула в тетрадь. Не спросила, взял ли он пенал. По дороге в школу не подстроилась под его шаг. И даже когда он чуть запнулся на ступеньке у ворот, я просто увидела это боковым зрением и не дёрнулась вперёд, чтобы подхватить.       Не потому, что перестала замечать.       Потому что заметила и заставила себя остаться на месте.       Он тоже это почувствовал почти сразу. Я видела по тому, как он пару раз косился в мою сторону, будто не до конца понимал, где именно исчезло привычное напряжение. Раньше я была рядом всегда — то раздражающе, то заботливо, то молча, но рядом. А теперь вдруг стала просто… существовать рядом с ним в одном доме и одной школе, не лезя дальше.       Это было ужасно.       Правильно.       И ужасно именно потому, что правильно.

***

      После уроков школа всегда становилась другой. Длиннее, тише, словно выдыхала вместе с детьми, которые постепенно вытекали из классов в коридоры, на улицу, к воротам, к своим секциям, домам, делам. В такие часы особенно легко было заметить, кто чувствует себя в школе хозяином, а кто — просто временным гостем.       Я задержалась из-за поручения учителя, как это уже успело стать почти привычным, и спустилась на первый этаж позже обычного. Коридор был почти пуст. Свет из окон ложился длинными прямоугольниками на пол, где-то в дальнем крыле слышались голоса клуба, а у лестницы стоял Хибари.       Не сидел. Не прислонялся. Просто стоял. И почему-то этого хватило, чтобы мне сразу расхотелось идти дальше.       Он заметил меня почти сразу, но не пошевелился. Только взгляд перевёл — коротко, чётко, с тем самым неприятным ощущением, будто тебя не просто увидели, а заодно прикинули, сколько от тебя потенциального шума.       Я всё равно подошла ближе.       Не потому что храбрая. Потому что разворачиваться и делать вид, что срочно вспомнила важные дела в другом конце школы, было бы ещё глупее. — Хибари-сенпай, — сказала я, когда между нами оставалось несколько шагов.       Он чуть прищурился. — Ты опять задержалась.       Не вопрос. Факт. Как будто он и правда следил, кто и когда выходит. Хотя… да. Он, скорее всего, именно это и делал. — Учителя используют меня как удобную рабочую силу, — ответила я с лёгким вздохом. — Боюсь, моя репутация прилежной ученицы меня погубит.       Его взгляд на секунду задержался на моём лице. — Тогда перестань быть удобной.       Я моргнула. Потом невольно дёрнула уголком губ. — Звучит как совет на всю жизнь. — Так и есть.       Вот это было… неожиданно.       Я смотрела на него чуть дольше, чем следовало, и в какой-то момент поймала себя на том, что совсем не понимаю, насколько серьёзно он сказал эту фразу. С Хибари вообще всегда было так. Иногда его реплики звучали как угроза, иногда — как наблюдение, а иногда вдруг оказывались почти мудрыми, что раздражало сильнее всего.       Он, кажется, заметил мою заминку. — Что? — спросил он сухо. — Ничего, — ответила я. — Просто не ожидала от вас жизненных наставлений. — Не льсти себе. Я говорил не для тебя. — Конечно, — кивнула я. — Для воздуха.       На этот раз он действительно посмотрел внимательнее. И мне очень не понравилось, как долго длился этот взгляд. — Ты слишком спокойная для травоядного, — сказал он наконец.       Я медленно вдохнула. Вот и дошли. — Это плохо? — Это подозрительно.       На это у меня не нашлось ни колкости, ни красивой реплики. Потому что, к сожалению, он был прав. Я отвела взгляд к окну. — А вы всегда говорите людям такие милые вещи? — Только тем, кто продолжает попадаться на глаза.       Я чуть усмехнулась. — Значит, мне уже можно считать это привилегией? — Не переоценивай себя.       Тут уже я фыркнула по-настоящему. Пауза повисла между нами неожиданно спокойная. Без явной угрозы. Без нападения. И именно это делало её опасной. С Хибари всегда хуже всего было не тогда, когда он злился, а тогда, когда ему становилось интересно. — Твои друзья шумные, — произнёс он снова, как будто возвращаясь к уже затронутой мысли. — Зато живые, — ответила я раньше, чем успела подумать.       Он чуть наклонил голову. — Тебе это важно?       Вопрос был таким простым, что мне стало почти больно. Я уже открыла рот, чтобы отмахнуться, перевести в шутку, увести в сторону. Но почему-то не стала. — Да, — ответила я тихо. — Наверное, важно.       И, кажется, именно эта честность удивила его сильнее, чем все мои язвительные ответы до этого. Он не сказал ничего ещё пару секунд. Потом просто отступил в сторону, освобождая проход. — Иди, — бросил он.       Я сделала шаг, потом второй, а на третьем всё-таки остановилась и, не оборачиваясь, спросила: — Хибари-сенпай. — М? — Если я всё-таки начну мешать порядку, вы правда меня забьёте до смерти?       За спиной повисла тишина. А потом я услышала очень спокойное: — Зависит от того, насколько сильно будешь мешать.       Я не удержалась и тихо рассмеялась. Нервно. Почти облегчённо. — Поняла, — сказала я и пошла дальше, чувствуя спиной его взгляд.       И только свернув за угол, позволила себе выдохнуть по-настоящему. Потому что теперь знала наверняка: Хибари меня заметил. И это ещё аукнется.

***

      Прошла неделя, и дом начал привыкать к новой расстановке сил быстрее, чем мне хотелось.       Я больше не сидела у Коичи над домашним заданием, если он сам не просил. Не ждала его после кружка. Не заглядывала к нему в комнату без стука. Даже говорить с ним стала аккуратнее, почти официально мягко, как будто боялась лишней интонацией задеть старую рану. Он тоже постепенно перестал шарахаться от моего внимания просто потому, что его стало меньше.       И вот это почему-то оказалось хуже всего.       Однажды вечером Нана остановила меня на кухне, когда я мыла кружку и думала о чём-то совершенно неважном, лишь бы не о себе. — Тсу-чан, — сказала она негромко, — Ты теперь очень аккуратна с Кои-куном.       Я замерла всего на секунду. — Это плохо?       Нана чуть покачала головой и подошла ближе, не мешая, не заставляя меня сразу смотреть на неё. — Не плохо. Просто… раньше ты будто всё время пыталась его удержать. А теперь — как будто боишься коснуться.       Я стиснула губы. Вода текла слишком громко. — Он попросил меня не вмешиваться. — Нет, — мягко возразила Нана. — Он попросил тебя не давить. Это не совсем одно и то же.       Я выключила воду и наконец подняла на неё глаза. — Ка-сан, — произнесла я тихо, — если человек рядом со мной чувствует себя хуже, может быть, лучше и не лезть?       Нана посмотрела так, что у меня внутри сразу всё неприятно сжалось. Не осуждающе. Не жалостливо. Глубже. — Ты так напряжённо любишь людей, Тсу-чан, будто если отпустишь их хоть на шаг, они исчезнут.       Я застыла. Слова вошли под кожу так легко, будто ждали там давно. Потому что да. Именно так это и ощущалось. Как будто стоит чуть ослабить хватку — и всё, человек соскользнёт, провалится, потеряется, умрёт, отвернётся, исчезнет. И если не следить, не держать, не быть рядом постоянно, обязательно случится что-нибудь непоправимое. — Но это же не любовь, — очень тихо продолжила Нана. — Это страх, который притворился заботой.       И в тот момент мне впервые захотелось не просто отвернуться, а по-настоящему спрятаться.       Потому что Нана, которая снаружи выглядела мягкой, домашней, чуть рассеянной, как всегда попала в самую точку без ножа и крика. Я опустила взгляд. — Я не знаю, как иначе.       Нана улыбнулась грустно, но совсем не жалостливо. — Тогда учись. Не за день. Не сразу. Но учись. Потому что иногда человеку правда нужно, чтобы ты была рядом. А иногда — чтобы ты просто не уходила слишком далеко, пока он учится идти сам.       Она коснулась моих волос, совсем легко. — Не спеши быть взрослой там, где тебе самой ещё больно, Тсу-чан.       И ушла, оставив меня стоять с кружкой в руках и ощущением, что во мне только что сдвинули очень старую, очень тяжёлую плиту.

***

      Через несколько дней после этого Рёхей поймал меня после волейбольной тренировки. Не в буквальном смысле — хотя с его энергией и это было бы вполне в характере, — а просто очень уверенно догнал на выходе из спортзала и, как всегда, сияя, пошёл рядом так, будто не замечал моего уставшего лица.       Я уже привыкла к его свету. Он был шумным, тёплым и очень телесным — таким, который ощущается раньше, чем успеваешь подумать. — Савада! — радостно начал он. — Ты в последнее время двигаешься ещё лучше! Экстремально лучше! — Спасибо, — выдохнула я. — Это очень обнадёживает мои колени, которые скоро официально попросят у меня компенсацию.       Он рассмеялся, а потом вдруг резко стал серьёзнее. — А вот Коичи-кун двигается плохо.       Я повернула к нему голову. — В смысле? — Не телом даже. Весь. Как будто… — он на секунду нахмурился, подбирая слова, — как будто ему всё время тяжело нести самого себя.       У меня внутри неприятно похолодело. — Ты это видишь? — спросила я слишком быстро.       Он глянул на меня, и в этом взгляде было больше взрослой ясности, чем я ожидала от ребёнка его возраста. — Это легко увидеть, если смотреть не глазами, а тренировкой. Он двигается как человек, который ждёт, что ошибётся. И каждый раз перед движением будто сначала проверяет — можно ли.       Я отвела взгляд. Рёхей помолчал немного, потом добавил: — Он на тебя тоже часто смотрит. Перед тем как что-то сделать.       Теперь уже мне стало совсем нехорошо.       Не потому что я этого не замечала. Замечала. Просто до сих пор упрямо надеялась, что это кажется, что это переживается, что это временно. Особенно после тишины, что образовалась между нами. А когда тебе почти то же самое говорит другой человек — особенно такой прямой и простой, как Рёхей, — отмахнуться становится уже невозможно. — Ты просто переживаешь за него, — сказал он чуть мягче. — Это видно. Но иногда, если человек всё время чувствует, что на него смотрят, он начинает бояться двигаться.       Я едва заметно усмехнулась. — У вас с Киоко какая-то тайная школа по убийству людей добротой?       Рёхей рассмеялся. — Нет! Мы просто не любим, когда хорошие люди сами себя добивают. Тем более… Ты же наш друг, Тсуна!       И вот на этой фразе мне уже было не до шуток.       Что, черт возьми, со всеми этими детьми не так.?

***

      Это случилось на обычной школьной тренировке. Обычной настолько, что именно поэтому всё ударило так сильно.       Сначала всё шло как всегда. Шум зала. Свисток тренера. Мячи. Крики. Чужие шаги по полу. Я уже почти привыкла к этому ритму и даже начала в нём растворяться, когда тело берёт верх над мыслью, и движения становятся чем-то естественным, а не выученным насилием над собой.       Такеши в этот день играл особенно легко. И, если уж честно, это меня раздражало ровно настолько же, насколько восхищало. Он выглядел так, будто любой мяч летит к нему потому, что сам хочет быть пойманным.       А потом всё пошло не так.       Кто-то у сетки ошибся в подаче. Мяч полетел слишком резко, слишком неудобно, под углом, на который уже не рассчитывали. Такеши рванул вперёд за инерцией — я даже не успела подумать, что он успевает, — поскользнулся на краю разметки и с такой силы влетел плечом и виском в стойку, что звук у меня в голове до сих пор иногда всплывает слишком ясно.       Я не помню, как оказалась рядом. Честно.       Просто в одну секунду я стояла на своей позиции, а в следующую уже почти толкала чужие плечи, рявкнув: — Отойдите!       Голос вышел такой холодный и резкий, что дети вокруг действительно отступили сразу. Такеши сидел на полу, морщась, держась за плечо, и из-под волос у виска уже проступала кровь — не сильно, не страшно, но достаточно, чтобы у меня внутри всё резко, болезненно сжалось.       На секунду ладони запульсировали теплом. Я почти подалась вперёд. Почти. Ещё чуть-чуть — и Пламя вышло бы наружу.

«Критическое предупреждение: высокая эмоциональная активация риск неосознанного выброса Пламени: повышен»

      Я стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть. Нет. Не здесь. Не сейчас. Не на людях. — Такеши, смотри на меня, — сказала я очень ровно, опускаясь перед ним на колени.       Он поднял взгляд. На удивление ясный, хоть и растерянный от боли. — Я смотрю, — ответил он, и даже тут голос у него был не испуганный, а почти виноватый. — Прости, кажется, я немного… — Потом, — перебила я. — Плечо двигается? — Больно. — Я спрашивала не это.       Он моргнул. Потом очень осторожно пошевелил рукой и скривился сильнее. — Двигается. — Хорошо.       Тренер уже был рядом, кто-то побежал за медсестрой, кто-то шептался, кто-то смотрел слишком широко раскрытыми глазами, а я всё ещё стояла перед ним и чувствовала, как сердце колотится не от бега, не от игры — от страха. Глухого, очень злого страха, как будто мир в который раз только что попытался напомнить мне, как быстро всё может сломаться.       Когда Такеши наконец увели, он успел на секунду перехватить мой взгляд и очень тихо сказать: — Ты испугалась.       Я ничего не ответила. Испугалась. Слишком сильно. И это заметили.       Позже, уже после перевязки, когда он сидел на скамейке с пластырем у виска и очень несчастным видом человека, которому запретили быть героем, он вдруг сказал: — Спасибо, что накричала на всех вместо меня.              Я вздохнула. — Я не кричала. — Это было почти страшно, — признался он с тёплой улыбкой. — Даже я тебя немного испугался.       Я опустилась рядом на скамейку и уставилась в пол. — Я не хотела, чтобы тебе было больно.       Он замолчал. Надолго. А потом очень спокойно ответил: — Я знаю.       И это было хуже любых расспросов. Почему в последнее время случается все, чего бы я никогда не хотела.?

***

      Случилось это не на тренировке и не на уроке, а во время большой перемены, когда младшие классы, кажется, решили разом доказать, что цивилизация — понятие условное. Кто-то носился, кто-то спорил, кто-то плакал, кто-то уже собирался драться. И в какой-то момент в дальнем коридоре что-то громко упало — кажется, железная стойка или высокий стенд с какими-то работами кружка — и дети мгновенно сорвались в панику.       Ничего смертельного. Никто не умирал. Но шум был такой, что даже учителя в первые секунды не успели понять, с чего начинать.       Я оказалась ближе остальных просто случайно. А потом уже неслучайно пошла вперёд.       Один ребёнок ревел, второй вцепился в подоконник, кто-то кричал, что там кровь, хотя крови толком не было. И в этот момент я вдруг очень ясно поняла: если сейчас все продолжат орать, кто-нибудь точно пострадает просто от чужой паники. — Тихо! — сказала я.       Не закричала. Именно сказала. Но как-то так, что меня услышали. Сразу. Будто звук моего голоса на секунду прошёл сквозь весь этот хаос ровнее, глубже и теплее, чем обычные слова должны были бы. Дети рядом со мной действительно замолчали. Не все. Но достаточно, чтобы дать секунду тишины. — Никто не бежит, — продолжила я уже спокойнее. — Отходим по одному. Смотрите под ноги. Всё. Медленно.       Кто-то всхлипнул. Кто-то уставился на меня широко раскрытыми глазами. Кто-то просто послушался. И именно в этот момент я поняла, что происходит нечто не совсем обычное. Не Пламя в лоб. Не вспышка. Но мягкий, едва ощутимый отклик в груди, от которого пространство будто само стало тише.       Потом уже подбежали учителя. Всё быстро взяли в руки. Никого серьёзно не задело. И только когда шум схлынул, а дети начали расходиться, я заметила, что в дальнем конце коридора, опершись плечом о стену, стоит Хибари и смотрит на меня так, как будто только что увидел то, что до этого лишь подозревал.       Позже, уже под конец дня, он перехватил меня у лестницы. — Ты, — сказал он без приветствия, — Когда шумно, делаешь их тише.       Я подняла на него взгляд. — Это преступление? — Пока нет, — ответил он.       И этого «пока» мне хватило до вечера.

«Новый навык зафиксирован: Стабилизирующее присутствие — ур. 1

Описание: Ваше присутствие и голос способны снижать уровень хаоса и паники в окружении при достаточном эмоциональном отклике. Поздравляем. Вы официально научились делать истерящих людей чуть менее истерящими»

Полезно. Очень.