Счастье, выжженное пламенем

«На каком кругу ты вдруг споткнешься Смелый, гордый акробат? Жизнь тебе с лихвою обернется В темный и зловещий ад»

polnalyubvi — «Шапито»

      Музыка оказалась тем, чего мне до смешного не хватало всё это время.       Не Пламя, не система, не очередной временный данж с добродушным желанием выпотрошить меня и сделать сильнее. Именно музыка. Простая, человеческая, совершенно бессмысленная на фоне мафии, будущего, блоков Пламени и чужих поломанных судеб — и именно поэтому такая необходимая. Сначала у меня появился дешёвый серебристый плеер, который я выцарапала себе почти честным путём: часть денег из системы, часть сбережений, часть «подарка от папочки», который, как и большинство его подарков, должен был радовать дочь и глушить чувство вины одновременно. Потом — наушники. Обычные проводные, с чуть царапающим уши пластиком, с вечно путающимися проводами и привычкой в самый неподходящий момент отключаться одним ухом.       И всё равно это было почти чудо.       Музыка заполняла то пространство в голове, куда раньше слишком легко просачивались чужие слова, собственные мысли, тревога, память, стыд, боль, избыточное внимание к людям и вся та липкая муть, в которой я раньше тонула с удивительной регулярностью. С утра — чтобы не слышать слишком много школьного шума. После тренировок — чтобы не думать о том, как ломит тело. По вечерам — чтобы не позволять ночи стать слишком большой. Иногда я просто лежала на кровати, уставившись в потолок, и гоняла по кругу один и тот же трек с глухими гитарами и чуть хриплым мужским голосом, который пел о том, что никто никого по-настоящему не удерживает, и если хочешь остаться — оставайся сам.       Очень, очень полезная мысль.       Особенно если твой родной брат однажды уже посмотрел тебе в лицо и почти выплюнул, что рядом с тобой чувствует себя хуже.       После той ссоры я не разлюбила Коичи. Даже обидеться по-настоящему не смогла, как бы ни хотелось иногда упростить всё до банального «ну и пожалуйста». Нет. Проблема как раз и заключалась в том, что он сказал не гадость, брошенную в ярости, а то, что уже давно болело в нём. А я, как последняя дура, всё это время старательно делала вид, что моя постоянная, липкая, всепроникающая забота — это благо.       Нет.       Не благо.       Не помощь.       Не подвиг старшей сестры.       Обычный страх, который притворился любовью и начал лезть в чужую жизнь под благовидным предлогом.       Я перестала будить его по утрам. Перестала заглядывать в тетради, если он сам не просил. Перестала крутиться рядом, подхватывать то, что он ронял, отвечать за него взглядом раньше, чем он сам успевал поднять голову. И если честно, ломало меня от этого не хуже, чем в некоторых данжах. Потому что одно дело — выйти против монстра, у которого клыки, яд и вполне ясное намерение тебя сожрать, а другое — остаться на месте, когда человек рядом с тобой, возможно, снова сейчас ошибётся, споткнётся или просто сделает криво.       Но я стояла.       Снаружи, однако, всё стало выглядеть даже лучше. Коичи чуть меньше дёргался от моего присутствия. Чуть реже отводил взгляд. Чуть чаще говорил что-то первым, хотя по-прежнему будто проверял каждое слово на наличие скрытого давления. А я… я начала лучше понимать ту простую мерзкую вещь, о которой говорили и Нана, и Хана, и даже Нэй в своей отравляюще-правильной манере: не всякая помощь нужна. Не всякая помощь помощь вообще. Иногда это просто удобная форма контроля, особенно если сам ты не выносишь смотреть на чужую слабость. И вот именно в этот момент, когда я только-только начала привыкать к мысли «не лезь», жизнь, как обычно, решила посмеяться.       Но сначала всё было почти хорошо.

***

— Отдай! — возмущённо вспыхиваю, резко подрываясь с места и быстрым движением вырываю из рук смеющегося парня мягкий томик манги, отличающийся особенно милой, почти сахарной обложкой в розово-голубых тонах.       Такеши даже не сопротивляется по-настоящему, только ловко отступает на полшага назад, уже заранее готовый наслаждаться моей реакцией, и смотрит на меня этим своим серым, чуть прищуренным взглядом, в котором постоянно мешались простодушие, насмешка и какая-то слишком опасная для моего душевного спокойствия наблюдательность. — Я думал, тебя такие вещи не особо привлекают, Тсуна, — протягивает он с явным сомнением, словно и правда удивлён, хотя на деле его забавляет именно моё возмущение.       Я прижимаю томик к груди и демонстративно отворачиваюсь, слишком поздно понимая, что тем самым только подтверждаю его подозрения. — Окстись, Такеши. Разве я не разносторонний человек? — отмахиваюсь, запихивая мангу поглубже в сумку, будто она сейчас начнёт светиться снаружи и кричать всему двору о моих тайных интересах. — Хочешь, могу и тебе подкинуть что-нибудь безумно интересное. У нас, между прочим, очень недооценённый раздел печатной продукции.       Он смеётся. Не громко — по-тёплому, почти лениво, и от этого мне вдруг становится легче, чем должно.       Это было странное время. Мы уже достаточно выросли, чтобы быть не просто «детьми, которых свели рядом обстоятельства», но ещё не настолько, чтобы окончательно потерять ту простую, нелепую способность находиться рядом без лишнего веса. Интересы постепенно возвращались ко мне, как после долгой болезни, — не все сразу, не торжественным парадом, а по одному. Сначала книги. Потом кино. Потом музыка. Потом, к моему собственному удивлению, и та самая ванильная манга, которую я раньше бы отнесла в категорию «ну, мило, но не про меня». Я перестала быть тем замороженным, угловатым комком злости, которым долго оставалась после первых данжей и всей этой новой жизни, и теперь открытая агрессия всё чаще сама превращалась в лёгкие улыбки, в усталые шутки, в умение не вцепляться зубами в каждую мелочь. Маленькие успехи, но мои.       Плеер в кармане тихо вибрирует, сменяя трек, и в наушнике, который я по привычке держу только в одном ухе, чтобы всё же не выпадать из реальности целиком, начинает играть что-то лёгкое, с рваным гитарным перебором и глупо-солнечным припевом. Весна, музыка, крыша школьного корпуса, баночка холодного зелёного чая в сумке и Ямамото Такеши, который вечно суёт нос туда, куда его не просят.       Нормальное детство, не иначе. — Откажусь уж, спасибо, — он смешно хмурится. — Мне в тот раз помощи от Киоко-чан хватило.       Я невольно усмехаюсь. — Это был маленький тест на прочность, мало ли что. Ты должен был пройти через испытание как достойный представитель рода человеческого.       Суть испытания, разумеется, заключалась в том, что наша малышка-одуванчик как-то с невиннейшим лицом вручила ему томик с яоем, и самое прекрасное заключалось в том, что до середины истории там всё действительно выглядело как очень трогательная дружба, командный дух и юношеские победы. Такеши попался на это почти до конца, а Киоко потом светилась таким довольством, что даже Хана не смогла удержаться от смешка. — С такими вашими проверками можно и свихнуться, — бурчит он. — Видишь, ещё и нервы становятся железнее. Одни плюсы. Как ты можешь не ценить моего педагогического таланта?       Я кидаю на него весёлый взгляд, примечая, как он закатывает глаза и снова тихо смеётся. Смех у него в такие моменты всегда был… чистым, что ли. Без натянутой доброжелательности, без желания сгладить чужое настроение. Просто реакцией живого человека, которому сейчас смешно. И, наверное, именно это меня подкупало сильнее всего.       На секунду я позволяю себе расслабиться и откидываюсь спиной на тёплую стену, привычно подгибая под себя ноги. Пламя, спустя столько времени окончательно признавшее меня своей хозяйкой, больше не дёргало изнутри судорожными вспышками, а жило фоном — мягким, тёплым, почти убаюкивающим. Иногда даже слишком. Нэй пару раз уже откровенно ворчала, что я превращаю собственное Небо в одеяло и начинаю в нём прятаться, но я только пожимала плечами. Если меня что-то согревает, а не жжёт, я имею полное право этим пользоваться.       Только вот интуиция с этим соглашалась не всегда.       Ночи всё ещё были хуже дней. Иногда я подскакивала от собственных снов с таким ощущением, будто изнутри меня резко дёрнули за нервы, и в первые секунды после пробуждения всё вокруг казалось неправильным. Тени на стенах сгущались, превращаясь в силуэты, а Пламя срывалось с пальцев прежде, чем я успевала понять, что уже не сплю. Комната заливалась оранжевым светом, я сидела на кровати, задыхаясь, и потом долго, очень долго вставляла обратно всё, что в голове успело распасться. В такие ночи музыка тоже помогала. Не лечила. Не убирала причины. Но хотя бы заполняла пространство между мыслью и паникой.       Я училась закрывать в себе самые страшные картинки. Закручивать, запаивать, заливать огнём. Подруга из прошлой жизни, увлекавшаяся психологией, сказала бы, что это ужасный способ жить со страхом. Но у меня, если честно, не было времени на здоровые практики. И уж тем более — на полноценный разбор собственной головы. — Нас снова бросили, — спокойный голос Такеши вырывает меня из мыслей, и я поворачиваю голову в его сторону. — Общий чат, Тсуна. Ты опять выключила уведомления? — Или телефон на беззвучном, — пожимаю плечами и лезу в сумку за мобильником.       Сенсорные первые модельки уже несколько лет как появились, и, если честно, это радовало меня совершенно неприлично. Не потому что удобно общаться — хотя и это тоже, — а потому что каждый такой бытовой скачок технологий странным образом успокаивал. Мир шёл в ту сторону, которую я уже знала. А значит, ещё не всё окончательно сорвалось в хаос. — Клянусь, я скоро найду повод для подколов. Особенно для милой Ханны. — М? Чем же она заслужила столь особенное наказание? — прищуренный серый взгляд, полный чистого интереса, заставляет меня усмехнуться. Он каждый раз восхищает меня этим непринуждённым издевательством, честное слово. Как вообще можно быть одновременно таким светлым и таким изощрённо любопытным? — Только не говори, что не заметил, — я слегка щурюсь в ответ. — Ладно, расскажу. Наша языкастая леди нашла себе причину для сердечных проблем, заставив Киоко ликовать и умиляться, а я сразу же отказалась от идеи участвовать в этом цирке. Добровольно, подчёркиваю.       Я достаю из сумки баночку холодного зелёного чая, привычно подкидываю её в руке и с наслаждением чувствую прохладу металла. — Разве это не было бы занимательно? — он чуть наклоняет голову. — Ты же любишь наблюдать за такими историями.       Наблюдать — да.       Лезть — нет.       Больше нет.       Я медленно выдыхаю, глядя на этикетку так, будто там написан правильный ответ. — Думаю, это вызвало бы больше проблем, чем пользы, — говорю спокойно. — Любовь, чужие симпатии, вся эта история… она и без моего участия прекрасно умеет всё усложнять. Он смотрит внимательнее.       Я, кажется, говорю чуть медленнее, чем надо. Расслабилась. Слишком. — Пожалуй, я придержусь безумно странного, но очень интересного мнения, — продолжаю, прежде чем успеваю себя остановить. — Любовь — это трагедия, которая приводит либо к разочарованию, либо к какому-нибудь совершенно всепоглощающему отчаянию.       Под конец я всё-таки запинаюсь и сразу же чувствую, как внутри неприятно ёкает: вот и всё, дорогая, опять забылась. Это же Такеши, а не твой внутренний дневник.       Поэтому я быстро мило улыбаюсь и похлопываю ладонью по сумке, где спрятана манга. — Прикольная цитата, правда? Так в конце сказал мой любимый второстепенный герой из вот этого вот томика.       Перед глазами тут же вспыхивает окно.

«Навык обновлён: Ложь +1 Неплохо. Врёте убедительно, особенно когда врёте с уставшим лицом»

      Да уж, спасибо.       Такеши несколько секунд смотрит на мою сумку, потом на меня, и наконец смеётся — на этот раз уже совершенно открыто. — Её обложка вообще не сочетается с такой фразой. — Ты слишком ограничен визуальными стереотипами, Ямамото-кун. — А ты слишком подозрительна для человека, который читает розовую мангу на крыше школы.       Вот теперь я уже хмыкаю по-настоящему, чувствуя, как с плеч действительно что-то спадает. Не всё, конечно. Но хотя бы на пару минут.       Я не собиралась лезть в его голову, в его жизнь, в его будущие трагедии. Не собиралась превращать детей вокруг себя в пациентов, хранителей, фигуры, которые нужно расставить на доске так, чтобы потом лично мне было проще пережить канон. Мне было хорошо в моём маленьком мире — с друзьями, с музыкой в одном ухе, с крепнущей нервной системой, с деньгами от системы на отдельном счёте, с маленькими бытовыми радостями и постепенно смягчающимся игнорированием со стороны братишки.       Мне нужен был план. Чёткий, продуманный, без истерики. Если я и решусь через оставшиеся три года осторожно продвинуться на тёмную сторону мира, то не могу рисковать собой просто потому, что кто-то рядом выглядит несчастным.       Пожалуйста.       Хватит.       Я устала быть человеком, который первым тянется туда, где чужая трещина. — Так, у нас ведь история сейчас?.. — я резко смотрю на экран телефона и тут же вскакиваю с места. — Пойдём быстрее, если опоздаем, сенсей меня съест!       Музыка в наушнике как раз подхватывает припев, и я, сама не заметив, двигаюсь в такт, спешно поправляя юбку, сумку, выпавшую прядь волос и вообще всё, что только можно. Такеши смеётся. — Меня больше волнует мороженое, которое ты обещала проигравшему. — А победа, между прочим, будет за мной! — бросаю через плечо и срываюсь с места. Он, конечно, сразу за мной.       Мы летим по коридору, огибая зевак, чьи-то сумки, лениво стоящих у окна учеников, и они провожают нас смесью из удивления и привычной уже опасливой настороженности. Мол, да-да, это опять Савада и Ямамото, сейчас что-нибудь устроят.       И что самое обидное — победа действительно остаётся за мной.       Пусть и с крошечной, совершенно непринципиальной помощью нечестного старта со ступеньки.

***

      Сглазила себя я уже к вечеру.       Причём не как-нибудь элегантно, а с редкой, поистине оскорбительной точностью. Я шла через узкий переулок на срезке между улицами, в одном ухе всё ещё играл тот же идиотский весенний плейлист, и мысли, впервые за долгое время, были почти пустыми. Настолько пустыми, насколько вообще может быть пустой голова у человека с системой, мафией, Нэй и богатым набором внутренних проблем.       Я думала о бытовом. О том, что нужно дома зарядить телефон. О том, что песню стоит добавить в избранное. О том, что Такеши однажды всё-таки доберётся до этой манги и поймёт, что я нагло врала про трагичную цитату. О том, что надо бы всё-таки купить новые амбушюры для наушников, а то старые уже еле держатся.       И именно поэтому первый тревожный укол я поймала слишком поздно. Когда выдернула наушник из уха, вскрик уже прозвучал.       Короткий.       Рваный.       Обрезанный.       Я успела увидеть только спину одного мужчины, второго чуть в тени и рыжую макушку где-то между ними, прежде чем система вспыхнула перед глазами тревожным алым.

«Внимание, Игрок!

Обнаружено событие с высоким скрытым коэффициентом важности.

Идентификация цели…

Шоичи Ирие — обнаружен.

Угроза: насильственное удержание пламенная активность риск летального исхода»

      Мой первый, самый здравый импульс был не вмешиваться.       Не потому, что я стала трусихой.       Потому что я только-только, с таким трудом, с такой кровью и стыдом выцарапала в себе мысль: не лезь. Не каждая беда твоя. Не каждый ребёнок, попавший в дерьмо, твоя проблема. Не каждый человек рядом должен стать твоей обязанностью. И, возможно, если бы я поверила себе в тот момент ещё на секунду дольше, всё сложилось бы иначе.       Но один из мужчин резко дёрнул Шоичи за волосы, и тот тонко, почти по-животному всхлипнул. А я всё ещё была человеком. И всё ещё слишком легко забывала собственные же выводы, когда передо мной кто-то по-настоящему страдал.       Я рванула вперёд.       Почти сразу же кто-то ударил сбоку, а следом сзади резко зажал мне рот тканью с мерзким сладковато-химическим запахом. Мир поплыл почти мгновенно. Я дёрнулась, успела врезать локтем назад, услышала чей-то мат и чётко, почти обречённо поняла: всё. Поздно. Система взвыла красным.       Потом была темнота.

***

      Когда я открыла глаза, первая мысль была не о боли.       О музыке.       О том, что в одном ухе всё ещё остался наушник, только теперь из него доносился уже не ритм, а слабый, уродливо заикающийся шум — трек продолжал идти, но батарея сдыхала, звук захлёбывался, и это почему-то было настолько отвратительно по символизму, что мне захотелось рассмеяться.       Потом пришла тошнота. Жжение в горле. Сухость во рту. Бетонный холод под щекой. Боль в запястьях. Руки были связаны. Голова гудела. Мышцы сковало ватной слабостью. В боку кололо так, будто при падении я приложилась об что-то твёрдое. Слева кто-то всхлипнул.       Я с трудом повернула голову.       Шоичи лежал на полу, скрючившись, как будто пытался стать меньше. Очки едва держались. Волосы прилипли ко лбу. Дышал он плохо — слишком тяжело, слишком рвано, слишком неравномерно.       Система вспыхнула поверх зрения.

«Экстренный анализ организма завершён.

Обнаружено вещество: Фенобарбитал

Концентрация в организме Игрока: 62%

Побочные эффекты: слабость головокружение нарушение координации угнетение сознания угнетение дыхания

Система временно снизила концентрацию до допустимого уровня.

Ваше время ограничено»

      Пальцы у меня похолодели.       Я дёрнулась к Шоичи и почти сразу активировала Оценку, даже не пытаясь притворяться спокойной.

«Имя: Шоичи Ирие Возраст: 10 лет Уровень: 8 Ранг: E+

Звания: Юный гений Программист будущего Будущий Погребальный Венок

Пламя: Солнце — 100% статус: спящее / не пробуждено

Внимание! Концентрация фенобарбитала в организме цели — 74%

Прогноз: критическое ухудшение остановка дыхания / сердца — вероятна

Следующее окно ударило поверх первого.

Побочное задание получено! «Спасите жизнь маленькому солнышку!»

Ранг: S

Доступная опция: принудительная активация Пламени Солнца»

      У меня внутри всё оборвалось. Потому что Нэй ведь говорила. Говорила. Не раз. Не трогай чужое Пламя без подготовки. Не лезь в чужую структуру, если не можешь принять последствия. Не называй это спасением, если сама не понимаешь, что именно сейчас делаешь. — П-прости… — выдохнул Шоичи. — Я… я во… — Заткнись, — отрезала я слишком резко. — Не хочу знать. Просто молчи и дыши.       Я пережгла верёвки на своих руках, почти не чувствуя пальцев, подползла к нему и на секунду всё-таки застыла. Ещё можно было не делать этого. Можно было ждать. Можно было рваться к двери. Можно было надеяться на чью-то помощь. Можно было…       Шоичи снова дёрнулся, и на губах у него выступила тонкая белая пена.       Этого хватило.       Я разорвала ткань у него на груди. — Сейчас будет больно, — сказала я тихо, быстро, с тем отчаянным спокойствием, которое приходит только тогда, когда уже поздно бояться. — Очень. Но если отключишься, я тебя не вытащу. Так что держись за что угодно. Хоть из упрямства.       Он, кажется, даже не услышал половину слов. Но едва заметно кивнул. Я прижала ладонь к его солнечному сплетению. Пламя ударило сразу. Не мягко, не как обычно, не тёплой, почти домашней волной, а резко, как будто через меня вбили раскалённый штырь. Шоичи выгнулся и закричал. Мне показалось, что этот крик разорвал что-то и во мне тоже, но руку я не убрала.

«Принудительная активация Пламени Солнца начата.

Контроль… подтверждён. Сила импульса… подтверждена.

Проверка резонанса…

Внимание! доступный резонанс — 40% риск разрушения внутренней структуры цели — критический»

— Давай же, — выдохнула я сквозь зубы. — Давай… пожалуйста…       Пламя шло слишком резко. Слишком грязно. Слишком грубо. Я чувствовала под ладонью что-то светлое, глубоко спящее, как будто в теле ребёнка билось маленькое Солнце, затянутое льдом и ядом. Оно откликалось. Слабо. Судорожно. Но откликалось.       Я усилила подачу.       Шоичи снова закричал, а потом вдруг резко затих. И вот это было страшнее.

«Резонанс повышен. Слияние началось.

В случае критической ошибки…»

      Я уже не читала.       Потому что почувствовала.       Момент, когда внутренний отклик сначала дрогнул, почти вспыхнул, а потом… схлопнулся. Не сразу. Сначала как будто обмяк. Стал тоньше. Тише. Будто под моей ладонью всё ещё есть тепло, но нет больше движения вперёд.       Я резко наклонилась ниже. — Шоичи?       Никакого ответа. Только судорожный, едва слышный вдох. Потом ещё один — хуже. И ещё. Я подала больше Пламени, почти сорвавшись в панику. — Нет, давай же, давай…       Губы у него шевельнулись. Я наклонилась совсем близко и услышала одно-единственное слово. — …мама…       И всё.       Перед глазами вспыхнула белая, почти ослепляющая табличка.

«Цель «Шоичи Ирие» — критическое состояние.

…

Статус обновлён.

Цель «Шоичи Ирие» — мертва»

      Я не закричала. Не заплакала. Не сорвалась.       Просто сидела на грязном полу, прижимая ладонь к груди мёртвого ребёнка, и смотрела, как система равнодушно продолжает выкладывать строки одна за другой.

«Основное задание — провалено.

Побочное задание — провалено.

Легендарное задание обновлено.

«Раскопки подозрительной деятельности» переведено в активный режим

Новая пометка: смерть объекта связана с теневой активностью вмешательство Игрока не позволило сохранить жизнь цели вмешательство Игрока ускорило необратимый исход»

      И вот это уже было слишком. Не «почти спасла». Не «не успела». Не «сделала всё, что могла». Нет. Вмешалась. Не сохранила. Ускорила. Я помогла — и сгубила. Не спасительница. Не героиня. Не полезный человек с системой и Пламенем.       Обычная дура, которая опять полезла туда, где не понимала цену.       За дверью что-то грохнуло. Кто-то, видимо, всё-таки услышал крики. Туманное Пламя мазнуло по сознанию. Комната качнулась. Я даже не повернула головы.       Мне было уже всё равно.       Музыка в дохлом наушнике окончательно оборвалась.       И именно в этот момент я поняла: больше не будет.       Никогда.       Хватит.       Хватит лезть.       Хватит спасать.       Хватит пытаться быть нужной там, где потом от твоих рук остаётся только хуже.       Пусть хоть весь мир тонет в своих проблемах — я больше не полезу туда первой.

***

      За тысячи километров от Намимори, в городе, где вечер пах не школьной пылью и мокрыми кроссовками, а кофе, камнем и чужими сигаретами, Реборн стоял у стола и смотрел на тонкую папку так, будто она лично нанесла ему оскорбление.       Под бинтом на запястье неприятно тянуло. Имя всё ещё жгло кожу. Японское. Женское. Чёртово.       Он отогнул край ткани, мельком посмотрел на тонкие знаки и тут же затянул бинт обратно. Пистолет лежал рядом. Папка — тоже. В ней было слишком много того, что его раздражало: Япония, Намимори, дети, локальная вспышка Пламени, неоформленная теневая активность, мёртвый ребёнок с потенциалом Солнца и девочка, которая, судя по отчёту, вмешалась и только ускорила катастрофу.       Реборн пролистал пару страниц, остановился на фото из больничного коридора. Смазанное, некачественное, снятое явно наспех. Но лица хватало.       Бледная девчонка. Тёмные круги под глазами. Взгляд — пустой, мёртвый не от ужаса, а от понимания. Раздражение вспыхнуло новой волной.       Потому что имя на руке, папка на столе и эта девочка с глазами человека, который уже успел проиграть что-то серьёзное, слишком неприятно начали складываться в одну линию. — Al diavolo, — тихо процедил он, бросая папку обратно.       Из коридора уже доносились шаги. Кто-то ждал. Кто-то хотел, чтобы он ехал дальше и разбирался с новой помойкой под названием «эксперименты Бовино» и «очередной прорыв во времени».       Реборн взял пистолет, ощущая холод металла в ладони, и кинул ещё один взгляд на папку.       Япония.       Намимори.       Мёртвый ребёнок.       И девочка, чьё имя уже жгло его кожу.              Похоже, день окончательно испорчен.