На перекрестке

Не сговариваясь, они отшагивают чуть ли не три городских квартала, прежде чем решают, наконец, действительно поужинать. Прохожие оборачиваются вслед Великому Магистру и сэру Максу, и в самих этих взглядах Шурфу чудится что-то непривычное, не такое как всегда, словно не только леди Хельна переменилась, но и весь Мир вместе с ней. Впрочем, это не мешает ему придирчиво выбрать столик, изучить меню и вдумчиво заказать обед, уточняя детали у повара, которого обалдевший от таких важных гостей трактирщик заполошно вызывает с кухни. Макс, напротив, рассеян и мрачен, все время курит, неряшливо роняя пепел на стол, смотрит куда-то поверх плеча своего официального друга и вообще выглядит именно так, как и должен, вероятно, выглядеть человек, внезапно обнаруживший вместо чудесной женщины, на которой был женат более сотни лет, постороннюю и весьма неприятную леди. Шурф вынимает у Макса из пальцев половину сигареты и придвигает тому тарелку, по размером больше похожую на поднос. — Ешь, мы же вроде ужинать собирались. Макс жалобно смотрит ему в глаза, а потом переводит взгляд на еду с таким упреком, словно в случившемся виноват именно этот отдельно взятый гарнир. Чуть заметно морщится и отодвигает все от себя. — Прости, Шурф, что-то аппетит пропал. — Из-за того, что эта Хельна не хочет меня видеть? Макс передергивает плечами – не знаю, мол, откуда мне знать, пропал и все тут. И немедленно отвечает, словно противореча собственному телу. — Да нет. Ну то есть мало ли, кто кого не хочет видеть, всякое бывает, мне ли не знать. Просто знаешь, оказалось вдруг, что мне очень неприятно, когда о тебе говорят в таких выражениях, а я ничего не могу сделать с говорящим. Потому что она же твоя жена и вообще леди, а обижать девчонок нехорошо, ну и все такое. Великий Магистр чуть качает головой, словно давая понять, что не подозревал в своем лучшем друге такой склонности к защите собственной персоны. — Знаешь, Макс, сейчас мне кажется, что я знаю, почему Хельна не хочет меня видеть, и даже более того, я уверен, что она имеет на это полное право. Я все-таки сильно обидел ее, когда так спешно развелся и сбежал от нее в Орден. — А ты сбежал? – удивляется Макс. – Вот, оказывается, что такое «сбежать», а я-то думал... Нет-нет, подожди, ты же сам мне сказал, что вы с ней вчера вечером поэму обсуждали. А за ночь она вдруг поняла, какой ты негодяй и подлец, перестала писать стихи и наутро открыла сразу два трактира, которые на этом месте явно не первый день стоят? В изложении Макса происходящее выглядит еще более нелепо, чем оно есть на самом деле. — Пока ты беседовал с Хельной, я проверил ее всеми доступными заклинаниями, которые можно законно использовать в публичном месте по отношению к другому человеку. И насколько я могу судить, это именно она, причем никакого колдовства, меняющего личность, по отношению к ней не совершалось, и никаких зелий с аналогичным эффектом она в недавнем времени тоже не принимала. Так что, очевидно, твое объяснение является на настоящий момент самым логичным. Макс в сердцах рявкает какое-то загадочное слово, одно из ругательств из своего мира, которое он упорно отказывается переводить, выхватывает из руки Лонли-Локли дотлевающую сигарету и зло затягивается. — И что теперь делать? — Очевидно, жить дальше, — пожимает плечами Великий Магистр и принимается за еду. — Какой полезный совет, — вяло огрызвается Макс. — А то только помирать собрался, а тут ты, такой умный. Шурф ест со спокойной кротостью, игнорируя раздраженный взгляд. — Ну ты же сам понимаешь, что так быть не может. Я помню, что все было иначе, и ты тоже. Мы же не рехнулись вдвоем, верно? А шефу ты послать Зов пробовал? — Пробовал. — И что? — Джуффин посоветовал мне поменьше работать и сказал, что первый трактир Хельны в Новом городе открыт примерно три дюжины лет назад, и он даже сам в него заходит иногда. Говорит, кормят там вкусно, и вообще надо уже или больше уделять внимания жене или успокоиться, потому что жадность не доводит до добра. — Жадность? — Жадность. Макс умолкает, машинально закуривает, и у него делается отсутствующий и одновременно страдальческий вид. Совокупность признаков, явно указывающая на то, что он говорит на Безмолвной речи. — Ну что? – Лонли-Локли успел почти покончить с едой и цедит густое зеленоватое вино. — Ну ничего. Шеф сказал, что вообще он любит, когда я валяю дурака, но повторение шутки не смешно само по себе, а если это еще и твоя шутка – вообще пиши пропало, потому что с юмором у тебя неважно, при всем уважении. Это шеф так сказал, не я. — Вероятно, он прав. — Да при чем тут это? Он вообще всегда прав, у него должность такая. Но мне-то с этим что делать? Мне в данный момент нужно, чтобы все было как прежде. Леди Хельна писала стихи, ты с ней их обсуждал и иногда таскал меня на эти ночные посиделки в «Трехрогой луне», когда она там выступает. Можешь считать, такая у меня жизненная необходимость. — Макс, я вполне разделяю твои чувства. Но совершенно не понимаю, что я могу в данный момент сделать для того, чтобы эта твоя необходимость стала реальностью. — Самое противное, что и я не понимаю. А я не люблю не понимать. — Это я не люблю не понимать, — вздыхает Лонли-Локли и все-таки делает то, что давно должен был сделать, но не мог себя заставить. Посылает зов Хельне. И натыкается на блок – неумелый, но довольно сильный. А для потомка драххов – так просто чудовищно сильный. Конечно, взломать его можно, но вряд ли после этого можно рассчитывать на дружеский разговор. Да и на разговор вообще, если уж на то пошло. — Это только гриппом все вместе болеют, — вдруг заявляет Макс, все это время напряженно о чем-то размышлявший. — Прости, что? — не то чтобы Шурфу в самом деле было сейчас интересно, чем именно коллективно болеют люди из Мира, который этот конкретный Вершитель привык считать своей родиной, но эта игра — одна из самых старых их дружеских традиций, и нарушить ее было бы по меньшей мере невежливо. — А с ума поодиночке сходят, — вкрадчиво продолжает Макс. — Я имею в виду, не могли же мы с тобой вдруг оба, притом независимо друг от друга, увериться в том, чего на самом деле не было? — Вообще-то могли, если... — спокойно замечает Великий Магистр. И замолкает, хотя явно хотел сказать что-то еще и не имеет привычки бросать фразу на середине. Макс смотрит на него во все глаза, подается вперед, опираясь на стол, и даже, кажется, не дышит — боится спугнуть мысль. И кивает наконец, словно на лбу Великого Магистра загорелась неоновая надпись. — Или не нас, — подтверждает негромко. Шурф ничуть не удивляется: зачем, если подобное случается все чаще — то ли дружба переходит на какой-то новый, до сих пор неизведанный уровень, то ли Обмен Ульвиара в каком-то смысле объединил Тени, отчего чужие мысли временами слышатся как свои собственные. — Я проверил Хельну на любые заклятья, — Лонли-Локли приводит последний аргумент, уже зная, каким будет ответ. — Значит, дело не в ней. Не только в ней. Не прицельно в ней... Не знаю как тебе, а мне хотелось бы понять масштабы, — спокойно костатирует Макс, снова закуривает и лениво выпускает дым сложносочиненными спиралями, а потом вдруг наклоняется через стол. — Ты прекрасно знаешь свою жену. Что могло настолько ее изменить? Великому Магистру не требуется и секунды на размышления. — Поэзия, конечно. *** Макс толкает дверь «Трехрогой луны», ойкает и потирает плечо, глядя на старые доски с такой укоризной, словно они должны немедленно устыдиться и рассыпаться на месте. — Закрыто, — говорит он растерянно и заглядывает в темное окно трактира, пытаясь рассмотреть, что внутри. — И никого. Лонли-Локли кладет руку на плечо своего официального друга, машинально залечивая ушиб на начальной стадии, и пытается припомнить, видел ли он когда-нибудь, чтобы этот трактир не работал. Перебирает в памяти несколько дюжин лет своих регулярных посещений этого места и приходит к выводу, что с того момента, как здесь начали собираться поэты, «Луна» работала все двадцать два часа в сутки: сам хозяин говорил, что никогда не знаешь, когда очередному творческому уму придет охота пропустить стаканчик-другой. — Интересные дела, — задумчиво цедит он и принимается смотреть на дверь особым немигающим взглядом, пытаясь заставить ее вспомнить последние дни. Ему видится то унылая череда слабо держащихся на ногах субъектов, касания которых отвратительны даже гладким отполированным тысячами рук доскам косяка, то долгие часы абсолютной безлюдной тишины. И никаких вдохновенных глаз, лихорадочно записываемых строчек, благоговейного молчания и восхищенных вздохов после выступлений признанных мастеров. Вернее, самих выступлений тоже нет, как нет ни одного знакомого лица — ну, помимо самого трактирщика и пары студентов, не имеющих к стихам ровно никакого отношения. — Ну что? — в шепоте Макса слышится надежда, которую невероятно жалко разбивать, но делать нечего, приходится покачать головой. — Такое ощущение, что поэты давно перестали здесь собираться. Или даже вообще никогда и не думали этого делать. Лонли-Локли вдруг чувствует, как по телу пробегает неприятный почти изжитый холодок страха, поводит плечами и быстрым шагом выходит из тихого дворика на оживленную вечернюю улицу, точно зная, что Макс последует за ним. Шагает быстро, почти бежит, словно пытаясь скрыться от собственных опасений, приобретающих какие-то совсем уж пугающие формы. Люди поспешно расступаются, завидев белую с широким голубым кантом мантию, некоторые жмутся к стенам домов, кто-то кивает приветственно или даже слегка кланяется, пара человек пытается о чем-то заговорить, но Великий Магистр коротким властным жестом жестом отстраняет их, даже не делая вид, что слушает, и они действительно отстают, видимо, понимая, что сейчас не время. Шурф сворачивает в один переулок, второй, ныряет в темную арку и тянет на себя хлипкую с виду дверь, больше всего напоминающую вход в какую-нибудь кладовку. Но внутри оказывается на удивление уютный, хоть и совсем небольшой магазинчик, пахнет бумагой и сухим деревом, а еще немного пылью, но благородной, той, что живет между страницами старых книг. Навстречу гостям с улыбкой поднимается хозяин лавки, явно знакомый с Лонли-Локли не первый день, потом переводит взгляд на Макса, прикрывает глаза ладонью и быстро, почти неразличимо бормочет официальную формулу приветствия. — Хороший вечер, сэр Хтари, — вежливо говорит Шурф. — Нет ли для меня чего-нибудь нового? — Как же, как же! — старичок разве что руки не потирает от удовольствия. — Вот, только утром получил, даже думал, не послать ли кого в Иафах, чтобы вам передал. Он выкладывает перед Шурфом небольшой томик в бордовом переплете, гладит нежно корешок, раскрывает книгу где-то на середине. Некоторое время в лавке слышен только негромкий гул грибов в светильнике под потолком, затем Лонли-Локли нарушает тишину. — Это не совсем то, чего я ожидал. Старичок хмурится, закусывает губу и смотрит непонимающе. — Так чего же вы хотели? — спрашивает он наконец. — Как обычно, — отвечает Шурф. И, видя, что хозяин лавки все еще его не понимает, добавляет. — Записей лучших стихов за последнее время. Поэм. Лирики. Макс может поклясться, что с каждым словом в голосе его друга все явственнее слышны неуверенность и разочарование. Сэр Хтари некоторое время жует губами, глядя на Шурфа задумчиво и почти бессмысленно. — Как вы сказали? — наконец переспрашивает он. — Сти-хов? Боюсь, я не очень понимаю, о чем именно вы говорите, но если вы объясните мне свои пожелания, уверен, мы сможем... Конец фразы он произносит в пустоту, потому что Лонли-Локли, вопреки своему обыкновению и привычке быть вежливым, не дослушав старика, с неожиданной силой сжимает Максов локоть и утаскивает обоих Темным путем в личные комнаты в Иафахе. Бросается к ближайшему стеллажу, вытягивает первую попавшуюся книгу, смотрит на обложку и выдыхает было облегченно, но перелистывает несколько страниц и закрывает глаза. Макс слышит, как замедляется его дыхание: десять, четырнадцать... Восемнадцать счетов. Кажется, отсутствие привычных книг в собственной библиотеке становится самым худшим впечатлением этого дня для Лонли-Локли. Ни изменившаяся Хельна, ни превращение «Трехрогой Луны» в пристанище для забулдыг похуже «Джубатыкской пьяни», ни отсутствие слова «стихи» в лексиконе книготорговца. Макс смотрит на слишком уж спокойное лицо своего друга и думает про то, что именно это, пожалуй, сам Шурф, вслед за леди Сотофой, считает в себе жадностью. Если, конечно, жадность – это нежелание терять ни малейшей детали из тех, что составляют собственный Мир. И вдруг на какую-то долю секунды Макс с необыкновенной отчетливостью понимает, что такое на самом деле «быть всем Миром», но с испугом отгоняет от себя эту мысль. Жадность и жадность, пусть так и будет, тем более, он сам в таком случае вообще получается главный скупердяй Угуланда, куда там магистру Нуфлину. Он подходит к своему лучшему другу и по-кошачьи прижимается щекой к плечу. Отчего-то это сейчас кажется куда правильнее, чем громоздить в тишине кабинета бессмысленные утешительные слова. Смотрит, как длинные пальцы с рунами на ногтях зажали титульные страницы трактата о влиянии хода небесных тел на сочетание заклинаний в Очевидной магии выше восьмидесятой ступени. — Ты знаешь, а ведь я не помню такого исследования и во всех других случаях был бы только рад пополнить свои знания, довольно скудные в астрономическом аспекте, кстати. — Но не сейчас. — Не сейчас. Все с тем же вниманием Макс следит, как Шурф взвешивает книгу на ладони, словно от того, что под знакомой обложкой оказалось другое содержание, плотная ирашийская бумага станет легче. Или тяжелее. — А что здесь было раньше, кстати? – Макс показывает подбородком на книгу и этим движением едва не попадает затылком Лонли-Локли по зубам. – Ой, прости. И замирает испуганным диким зверем, когда к волосам прижимается чужая щека, — единственный знак того, что железному Великому Магистру, у которого, как известно, нервов нет, все-таки не чуждо ничто человеческое. Раз так в дюжину лет примерно или того реже. Макс стоит так очень долго, минуты две или даже три, забыв не то чтобы о том, как дышать, а о самой необходимости это делать. Пока Локли-Локли сам не вздыхает коротко, словно напоминая о таком важном деле собственным примером, и не закрывает книгу. — Поэма сэра Хонты Ландаландского о... «Макс, напомни-ка мне, когда именно я умудрился дать тебе выходной на сегодня? Или ты решил, что появляться на службе отныне будешь только по моей личной отдельной просьбе?» — голос Джуффина раздается в вершительской голове в самый неподходящий момент, и Макс даже морщится, запоздало досадуя, что не отгородился от Безмолвной речи. Вскидывает руку, показывая Шурфу, что сейчас, всего минуточку, и он непременно и с большим удовольствием дослушает о сочинении этого самого сэра Хонты, кем бы он ни был, и отходит на пару шагов, привычно уставившись в окно. «Джуффин, честное слово, если только не лично Его Величество вдруг решил осведомиться, почему у тебя половины сотрудников вечно нет на рабочем месте, давай отложим этот разговор. Хотя нет, если даже он в самом деле спрашивает — передай ему привет и скажи, что я приеду так скоро, как только смогу, но не раньше, чем через полчаса. Очень надо». «Привет королю? Очень оригинально, Макс, так далеко меня давно никто не посылал. Сэр Шурф дурно на тебя влияет. Или наоборот, хорошо, я еще не решил. В любом случае, не замечал за тобой раньше интереса к истории». Весь монолог шефа кажется Максу почти бессмысленным, он даже мотает головой, словно пытается утрясти внутри нее слишком звонкие перепутавшиеся мысли. Лонли-Локли смотрит на него с едва заметным беспокойством, но ни о чем не спрашивает — ждет. «Причем здесь история? Впрочем, неважно. Я буду через час, ну или ближе к утру, как получится. От...» «Ты будешь немедленно, — сердитые интонации Почтеннейшего Начальника так явно ощутимы, что Макс невольно втягивает голову в плечи. — Отчет Высшей Канцелярии за тебя кто будет подавать, тоже мифический король? И Великого Магистра прихвати, раз уж вы вместе. К нему у Канцелярии тоже есть вопросы». — Какой еще отчет?.. — растерянно бормочет Макс, машинально потирая висок — от разговора начала гудеть голова, словно не с Джуффином говорил, а пытался связаться с шерифом Аинти. — Шурф, шеф очень хочет нас обоих срочно видеть в Доме у Моста. Говорит, мы должны отчитаться перед какой-то там Канцелярией. Ты, случаем, не в курсе, что происходит? Лонли-Локли молча качает головой. Смотрит серьезно, замечает Максов жест, отходит к столу и через минуту выдает стакан, на треть наполненный какой-то белой, чуть мерцающей жидкостью. Лекарством от головной боли — соображает Макс запоздало, уже осушив стакан и почувствовав, как ломота в висках отступает. — Если сэр Халли настаивает на том, чтобы мы немедленно появились в Управлении, значит стоит его послушать, — ничто в Великом Магистре сейчас не выдает той слабости, что дюжину минут назад заставляла его сжимать побелевшими пальцами страницы трактата по астрономии. — Идем. Шурф опускает руку Максу на плечо, сжимает его — так коротко, что это вполне могло бы показаться выдумкой, если бы только Макс не привык за годы знакомства к тому, что именно такие моменты выдумкой никогда и не бывают — и увлекает обоих Темным путем в Дом у Моста, не спрашивая разрешения. Когда оно ему, в самом деле, требовалось.