Безымянное проклятье

      Кровать внушительных размеров разместилась в глубине комнаты. Скупой свет камина едва её освещал. Вопреки фантазиям Гермионы, Драко Малфой спал полностью одетым.       Гермиона сотворила стол, стул, развернула его спиной к кровати. Злиться на себя было контрпродуктивно. Контрпродуктивность Грейнджер не любила, а перечитать записи, сделанные в библиотеке у Нотта, считала необходимым. Буквы не складывались в слова, смысл написанного ускользал. Задвигаемые в глубь сознания эмоции грозили затопить с головой.       В какой момент она ощутила, что их с Роном безоблачное счастье на самом деле небезупречно? Можно ли винить вынужденное расставание и одновременно открытие — Драко Малфой может быть человеком? Не противным, высокомерным снобом. Не заносчивым мальчишкой, а приятным молодым человеком. Умным молодым человеком. Способным к аналитическому мышлению. С искренней тягой к исследованиям.       «Не смей строить иллюзий, Гермиона, — строго сказала она сама себе. — Вся его доброжелательность проснулась от безнадёжности. Не застрянь он тут в безвыходном положении, ты бы никогда его не узнала».       Так сладко обманывать себя. Его поведение — вынужденная мера в сложных обстоятельствах. Попытка приспособиться, мотивировать Гермиону для решения его проблемы. Мучительное удовольствие верить, что Драко Малфой показывал настоящие эмоции и чувства. Что его поведение — искренность, а не изворотливая игра.       «Хорошо ему там, — Грейнджер одёрнула желание оглянуться. — Спит и в ус не дует. А я так и не смогла выспаться. Даже с зельем!»       Она отогнала мысль попробовать уснуть тем же способом, который усыпил Малфоя. Вряд ли можно уснуть в собственном сне. А если он застанет её за мастурбацией… Гермиона почувствовала, как щёки залил жар. Она тряхнула головой и склонилась над записями.       Малфой резко сел и некоторое время блуждал расфокусированным взглядом по комнате. Она повернулась на шум и закусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. Встрёпанный, заспанный Малфой совершенно не был похож на холёного наследника древней чистокровной семьи. Волосы мягким ореолом обрамляли лицо и находились в беспорядке. Ещё чуть-чуть электричества, и Драко будет похож на белоснежный одуванчик.       Малфой растёр лицо ладонями и повернулся к ней всем корпусом:       — Сколько я проспал?       «Вот и исполнилось желание, — мысленно подумала она, — услышать, как звучит его голос после сна. Разве стало легче?»       Гермиона потёрла виски. Легче не стало. После пробуждения голос звучал невероятно мило. И сексуально. Снова всё усложнялось. Проклятье.       Смаковать собственные чувства она не любила. Особенно противоречивые. Особенно сбивающие с толку. Разбивающие привычный уклад жизни. Сбрасывающие с обрыва в неопределённость. Расшатывающие…       — Грейнджер?       — Часов пять, наверное, — она откашлялась. — Ты заснул, пока я была… м-м-м… за столом?       Он усмехнулся и отвёл взгляд. Это что, румянец на щеках?       — Да, а Уизли под столом. Знаешь, мне всегда казалось, что это истинное место для носителей этой фамилии, — на коленях.       — Эй! — В него полетела серебристая искра. — Не забывай, что я тоже почти Уизли.       Малфой закашлялся, будто скрывая смех.       — Ты недостойна этой фамилии.       — Что?       — Нет, ну серьёзно. Я, конечно, слышал историю Молли Пруэтт, которая похоронила свой блистательный талант в доме с семью детьми, но, мне кажется, ты сделана немного из другого теста. Вот правда, чего именно она добилась в своей жизни? Феноменальной скорости в чистке картофеля? Или блестяще выполненных чар мытья посуды после обеда огромной семьи?       — Не думаю, что кто-то ждёт от меня подобных подвигов.       — Ой, перестань врать. Хотя бы себе.       Драко поднялся, обошёл стол и принялся вчитываться в её записи.       — Меня восхищает твоя способность бегло читать на языке древних рун.       — Серьёзно, Малфой, — сварливо продолжила она прерванный разговор, — мы с Роном давно уже обсудили…       Его губы сжались в тонкую линию.       — Да. И именно поэтому он считает пять лет, прожитых с тобой, ненастоящей жизнью.       Туше. Она опустила голову. Этот вопрос изводил её несколько дней. Работа над снятием проклятья занимала всё время. Вопросы о пополнении семьи витали на краю сознания. Гермиона решительно перевела тему:       — Тебе удалось поспать днём?       Малфой вздрогнул и отрицательно покачал головой.       — Но почему?       — Хм-м-м… Наверное, потому, что за все эти недели я испытывал возбуждение лишь тогда, когда его испытывала ты. Думаю, ты в курсе, что здоровый мужчина обычно ощущает некоторое… неудобство, когда просыпается по утрам? У меня неудобств не было. За всё время, — после непродолжительной паузы он добавил: — Даже после специфичного сна во сне.       Она опустила голову и задумалась. Цепочка сходилась. Малфой не испытывал никаких потребностей — голода, холода, жажды. Возбуждение — не исключение.       — Думаю, у тебя будет возможность поспать ещё утром.       Малфой резко поднял голову. Румянец окрасил его щёки. Под его пронзительным взглядом Гермиона поёжилась.       — Ну да, теперь не нужно торопиться к Нотту.       — Портключ зачарован на одиннадцать утра, так что…       Больше слов не нашлось, и каждый вернулся к своим книгам. Грейнджер не могла сосредоточиться, мысли плясали в голове с темы на тему.       — Нотт и в Хогвартсе был таким параноиком?       Малфой на мгновение взглянул на неё.       — Что ты знаешь о жизни бывших Пожирателей или их детях после войны?       — Не много.       — Ты ужасная лгунья, Грейнджер. Скажи уже честно — ничего.       Гермиона тяжко вздохнула и созналась:       — Ну, ладно. Ничего. И?       — И. Если бы всё объяснялось простым междометием.       Было ли ей неловко? Отчасти. Гермиона подняла не самую приятную тему для разговора. Горькие вопросы могли вызвать гнев или замкнутость Малфоя. А могли помочь ей понять. Когда он отвечал.       — Думаю, не будет неожиданностью, если я скажу, что снятие обвинений не облегчило нашу жизнь? Да, мы были официально оправданы. Газеты перемывали наши кости лишь чуть-чуть. Больше прославляли победителей. Но ненависть людей никуда не делась. Злость, разочарование, боль, гнев — никуда не испарились. Мы оказались единственными доступными жертвами для отпущения не наших грехов. Забини сбежал в Италию, и я прекрасно его понимаю. Будь у меня такая возможность, я бы поступил так же. Мы вдвоём с Ноттом пошли на работу в Министерство и первые пару лет постоянно прикрывали друг другу спину. Ты даже не представляешь, сколь мелочными и злобными могут быть волшебники. Громовещатели и письма с гноем бубонтюбера — самое безобидное, что мы получали.       Малфой надолго замолчал. Гермиона перестала ждать продолжения, вернувшись к книге, когда он продолжил:       — Теодор был тихим и нелюдимым на Слизерине. Его интересовали книги, а не гонка между факультетами, квиддич, сплетни, интриги. Он равнодушен к предубеждениям о чистоте крови, но всегда верен своей семье. Он даже Метку не получил…       Снова долгое молчание. Грейнджер отложила перо. Малфой хмурился, жевал губы, проговаривал шёпотом слова.       — На вашем факультете проводились вечеринки?       — Конечно. Особенно после удачных матчей по квиддичу.       — Вот и у нас. Но поводов было гораздо больше. Думаю, и гуляли мы с большим размахом. С четвёртого курса в гостиную проносили более крепкие напитки. Огневиски появилось на шестом. Нотт никогда в этом не участвовал. Он не бегал за девчонками, не интересовался играми и спорами. Всё, что его интересовало, находилось в библиотеке. Если бы ты не попала на Гриффиндор или, наоборот, Нотт волшебным образом обошёл Слизерин, вы бы с лёгкостью нашли общий язык. И он единственный, кто поплатился только за то, что верен своей семье. Старший Нотт не был приближённым сторонником Лорда, но то, что он был Пожирателем смерти, знали все. И лишь за этот факт Теодор расплачивался. Поверь, Грейнджер, его паранойя более чем оправдана.       — На Гриффиндоре ходили легенды об оргиях в подземельях.       Малфой издал смешок:       — В этом я не сомневаюсь. Больше, до шестого курса я старался поддерживать этот образ.       — Зачем? Вас ведь любая первогодка могла сдать.       — В том-то и смысл Слизерина. Никогда не говорить, чего бы то ни было, что может скомпрометировать твой факультет. Лучше промолчать, если в чём-то не уверен или сомневаешься в правильном выборе.       — Думаю, для определения «правильного выбора» на Слизерине тоже есть свой свод правил?       — Ну, разумеется, — Малфой поднял наконец-то голову от книги и широко улыбнулся.       В его глазах искрились смешинки. У Гермионы не было права любоваться им, но что она могла с собой сделать? Сдаться очень просто. Ты смотришь в его глаза и смотришь… Сколько времени займёт этот момент? Один миг? Или вечность? Такое бывало: момент, который хотелось остановить, превращался в маленькую вселенную и заполонял всю тебя без остатка. Ты погружаешься в него. В его мягкие, гостеприимные воды. Наслаждаешься теплотой и трепетом. Невероятное чувство общности и нежности объединяло их, несмотря на запреты и условности. Среди предвзятости и лицемерия мира сложно найти человека, с которым твои взгляды на мир совпадали настолько, что ты ощущал себя с ним единым целым. Не было никакой надежды на то, что когда-нибудь Гермиона сможет забыть ощущение невероятной близости, которое заполнило её целиком. Ей казалось, что только что она научилась заново дышать.       Миг прошёл, маленькая вселенная всколыхнулась. Драко Малфой в третий раз за ночь покраснел и опустил голову к книге. Ниже обычного. Волосы скрыли его лицо. Вряд ли он мог в таком положении прочесть хоть строчку. Намёк был понят.       Гермиона перешла в кресло и оставила Драко за спиной. Личное пространство, которое она могла ему предоставить, было мизерным. Как он воспринял этот миг? Его что-то смутило? О чём он думал? Она беспокоилась.       Ей сложно было понять, что именно творило с ними проклятье. Или они сами творились в нём без его помощи? Одно она знала точно.       Её мир никогда не будет прежним.