Безымянное проклятье

      Малфой молчал.       Она и раньше ценила окружающую её тишину, но сейчас та была ей просто необходима.       Одна часть Гермионы хотела, чтобы он вновь кричал. Выплёскивал на неё ярость, злость и обиды. Ей хотелось, чтобы он заставил её вновь чувствовать. Ощущать. Эта часть отчаянно нуждалась в порицании и чувстве вины. Она хотела испытывать вину за то, что ничего не чувствовала. За то, что спустила на тормозах фактическую измену Рона. За то, что не ощущала боли при этом воспоминании. Отвращение — да. Отторжение — сколько угодно. Но не боль. Будто где-то глубоко внутри она знала, что он может предать. Она боялась признаться себе, что подсознательно ожидала этого. Был ли он по-настоящему верным? Всегда?       Он отвернулся от Гарри на четвёртом курсе, как только засомневался в его преданности. Он оставил их с Гарри, когда они искали крестражи. Он бросил её на войне даже тогда, когда уже вроде бы «любил».       Неужели она и правда всё это время сомневалась в нём и ждала подвоха? Неужели все последующие годы безупречной верности и любви не смогли убедить её подсознательное «Я» в том, что на Рона можно положиться?       Она ждала от себя больших эмоций. Тогда, когда Малфой выражал своё презрение, в ней кипела злость. Но когда она получила признание от Рона, не почувствовала практически ничего. Злость на его безответственность. Досаду, что это происходило с ней. Но не боль от предательства. Ей казалось, она должна выть, кричать, рвать на себе волосы, жалеть себя и обвинять Рона. Сорвать голос, выплеснуть все обиды и усталость, обвинить в отсутствии понимания и совместных интересов.       Правда состояла в том, что она не чувствовала ничего, кроме оглушающей пустоты внутри.       Вторая её часть жаждала этой пустоты.       Она наслаждалась уютной тишиной. Той слаженной работой, которой они с Малфоем были заняты. Ей нравилось сидеть, склонившись над столом, друг напротив друга. Наблюдать, как свет от магического шара отбрасывал длинные тени от его пальцев, держащих перо. Тень скользила по лицу Драко в зависимости от его движений, и каждый раз, когда её взгляд падал на его губы, в наполняющей её пустоте загорался крохотный огонёк. Она признавала, что это было малодушным, но раз за разом Гермиона откладывала ближайшее рассмотрение этого огонька. Она вновь опускала взгляд на пергамент, устремлялась навстречу той самой пустоте и вновь уступала контроль над чувствами первой своей части.       Вместе в тишине они провели не один час. Гермиона обладала фотографической памятью и успешно её использовала, чтобы распределить часть переводов на пребывание во сне. Вдвоём они работали слаженно и чётко. Не нужно было отвлекаться на еду, усталость, естественные потребности. Глаза не слезились от обилия текста, руки не уставали держать перо, а мозг работал чётко и быстро.       Из высокого пучка выбилась упрямая прядь волос. Она щекотала Гермионе нос и левую щеку так, что ей приходилось хмуриться и смешно двигать носом, сдувать мешавшую обнаглевшую кудряшку. Гермиона была увлечена занимательным текстом и не хотела отвлекаться, но ей и не пришлось. Мужские пальцы легко подхватили нарушительницу спокойствия, мягко и медленно очертили женские скулы и бережно заправили прядь за ухо. Она подняла взгляд и впервые за долгое время не смогла понять выражения его лица. Казалось, что Драко одновременно хотел улыбнуться и показаться безразличным и скучающим.       «Что ж, немного утешает, — подумала Гермиона, мягко и благодарно ему улыбнувшись. Малфой тут же подхватил её инициативу и улыбнулся сам. Его глаза всё ещё изучали её. — Что он тоже сомневается и не уверен во всём происходящем. Это не может не утешать».

***

      Драко Малфой всегда считал Джиневру Уизли бесполезной дворняжкой, вечно отирающейся около Поттера. Даже ещё более бесполезной и ущербной, чем Рональд Уизли, — всем известно, что у влюблённых девиц вместо мозгов кисель. То, что она влюблена в Поттера, было ясно как летний день, — с самого поступления в Хогвартс и дня не проходило без тоскливых взглядов в сторону всеобщего спасителя. Чего только стоил тот потешный гном на втором году обучения, которого она подослала своему возлюбленному, чтобы тот читал ему ею же сочинённые стихи.       Сегодня днём ему пришлось признать, что девочка подросла. Не в том смысле, который обозначал этими словами Блейз, — фигура и красота, нет. Незаметно для него она хорошенько выросла в плане обладания серым веществом. Хотя он должен был признать, что никогда не следил за семьёй Уизли в целом и за ней в частности.       Безумная жёнушка Поттера, отчаянная гарпия, не желавшая становиться порядочной хозяйкой дома на Гриммо двенадцать, — вот что он слышал о ней за последние годы, да и только. Кто бы мог подумать, что они с Поттером чуть не разбежались после войны?       Естественным было то, что она пыталась оправдать своего братца. Не было выбора! Малфой мысленно хмыкнул. Конечно, пить с Флинтом на спор — верх глупости, но что ещё можно было ожидать от Уизли? После первого же праздника в слизеринских подземельях никто больше с ним не связывался.       Не было выбора. А волшебная палочка на что? Не та, что в штанах, а которая для самозащиты. «Я думал, это кошмар, — мысленно передразнил Уизли Драко. — Кому в кошмарах снится минет от незнакомки в баре?»       Было непонятно, повелась ли Грейнджер на этот бред или нет. Радовало, что она не простила его и отправила спать в гостиную, хотя Драко ожидал более бурной реакции. Как минимум пары неприятных проклятий. Да хотя бы летучемышиный сглаз! Но нет. Как там сказала Джиневра? «Хорошая девочка Гермиона Грейнджер?» Похоже на то.       Малфой осторожно бросил взгляд на склонившуюся над книгой Гермиону. Грейнджер ведь даже не представляла, насколько он был рад тому, что она отстранила Уизли от своего тела. Даже прекрасный и необыкновенно наполняющий силами сон уже не казался столь желанным после вчерашнего поцелуя. Кто он такой, чтобы размениваться по мелочам? Как он мог дрочить от ощущений, которые испытывала Грейнджер от секса с Уизли, когда он теперь знал, какие у неё ощущения от него самого?       Его внимание вновь ускользало от книги, возвращаясь туда, в прекрасное «вчера», когда он решился её поцеловать. Можно было сколько угодно смаковать воспоминания о её мягких губах и тонких прохладных пальцах на собственной коже и в волосах. И да, её локоны: струящиеся шёлком, манящие погрузить в них пальцы ещё и ещё.       Заблудившись в своих фантазиях, Драко не сразу услышал странный, едва слышимый звук. Перед ним предстала забавная картина: один из тех самых локонов, которые только что вспомнил Малфой, вырвался на свободу и начал мешать чтению. Книга же, лежащая перед Грейнджер, так сильно её завлекла, что, казалось, ей совершенно не было дела до локона, который лез в глаза и явно щекотал её щеку и нос. Гермиона смешно морщила нос и раз за разом пыталась сдуть непослушную прядь волос, но та как ни в чём не бывало возвращалась вновь.       «Возможно, книга действительно увлекательная, — думал Драко с лёгкой улыбкой, наблюдая за этим противостоянием. — Возможно, она написана таким образом, что, отвлекись ты лишь на миг, враз потеряешь нить рассуждения?»       Малфой поморщился от таких убогих попыток оправдать собственное желание заправить локон ей за ухо. Не поцеловать же он её собирался, в конце-то концов? Это простое движение, максимально невинное и ничего под собой не подразумевающее…       Но стоило ему протянуть руку, как пальцы, против его воли, мягко очертили скулы и скользнули по щеке, прежде чем надоедливая прядь волос оказалась на своём месте. Гермиона тут же подняла взгляд и, как ему показалось, благодарно улыбнулась. Его облегчение было настолько захватывающим, что он просто не смог удержаться от улыбки в ответ.

***

      Среда пролетела перед взором Гермионы как один миг.       Утром она проснулась от запаха сгоревшей глазуньи, которую пытался приготовить Рон в качестве задабривания. Он был достаточно самообеспеченным в плане питания и мог без проблем приготовить несложные блюда, но в этот раз отвлёкся на свежий журнал по квиддичу и завтрак пришлось готовить заново.       На её зов материализовался Питти. Он радостно поклонился ей и начал что-то беспрерывно щебетать. Разве бывает так, что эльфы чувствовали настроение не только своих хозяев, но и всех вокруг? Или же домовик чувствовал настроение самого Малфоя? И если да, то отчего тот был весел?       Она обедала в библиотеке и ужинала в ней же. До зуда в кончиках пальцев хотелось завершить этот запутанный «квест» как можно скорее. Четверг будет посвящён дню рождения Молли, и от среды она хотела взять по максимуму.       Вернувшись домой ровно в десять, Гермиона обнаружила уже заснувшего Рона и остывший на кухне ужин. Казалось, он её ждал. Но тогда почему не связался с ней? Не может быть такого, что в Малфой-мэнор не доходят патронусы? Она решительно выпила зелье сна-без-сновидений, при этом надеясь, что выспаться ей всё-таки удастся.       Четверг, несмотря на конец октября, встретил Гермиону ярким солнцем. Чудо, что она не ощущала себя ходячей развалюхой как в прошлый раз после принятия зелья. Рон с мрачным выражением на лице разогревал вчерашний ужин. Легко чмокнув его в щеку, она умчалась в душ.       Гермиона не была уверена в своём плане, но как только воспоминания субботнего обеда всплывали в её памяти, она тут же отбрасывала все сомнения. Тяжёлая парча глубокого изумрудного цвета ниспадала с плеч изящными волнами. Искусная драпировка не только подчёркивала все её достоинства, но и многократно приумножала положительный эффект.       Она хранила это платье для рождественского приёма в Министерстве. На день рождения Молли можно было бы надеть платье попроще или вообще обойтись брючным костюмом. «Это будет мелочно и низко, Гермиона, — говорила она себе, поправляя макияж с причёской и краем глаза наблюдая за приготовлениями Рона. — Но там будет Флёр. Вряд ли она изменит себе и придёт в чём попало. И Джинни…»       Мужские тёплые ладони легли ей на талию, а основания шеи коснулись мягкие губы.       — Ты выглядишь ослепительно, — прошептал ей на ухо Рон.       — Как хороший сон? — не удержалась от шпильки она. В отражении зеркала Гермиона увидела румянец, покрывший его щёки. — Прости. Мне не стоило этого говорить.       — Мне стоило бы привыкнуть, — горько усмехнулся он. — Если ты готова, то нам пора.       «Хорошая девочка Гермиона Грейнджер, — повторяла Гермиона про себя, ступая в камин. — Хорошая девочка Гермиона Грейнджер, хорошая девочка Гермиона Грейнджер…»       Магически расширенная гостиная Норы вмещала в себя всех приглашённых гостей. Здесь были не только члены семьи, но и близкие друзья и члены Ордена Феникса. Гермиона и Рон поприветствовали именинницу и передали ей заранее приготовленный подарок. Она знала, что Молли не станет устраивать сцен, подобной той, что была в прошлую субботу, на публике. Не без удовольствия она отметила, что слегка виноватое выражение лица будущей свекрови сменилось строго поджатыми губами, стоило ей только окинуть наряд Гермионы с ног до головы и обратно.       — Галстук Рона не подходит к твоему платью, — как можно более нейтрально заметила именинница. — Это намёк, Гермиона?       Только сейчас она вспомнила, что у Рона действительно не было галстука подходящего оттенка. Она планировала его купить ближе к Рождеству, и эта мысль совершенно вылетела из её головы. Схватив под локоть своего жениха, она отвела его в сторону и достала волшебную палочку.       — Ты странно себя ведёшь в последнее время, — протянул Рон, с удивлением глядя на её попытки зачаровать галстук в нужный оттенок зелёного. — Раньше ты никогда бы не забыла о таком. Ты всё более и более отстранена и пропадаешь неизвестно где целыми днями, — он поднял пальцами её подбородок и серьёзно посмотрел в растерянное лицо. — Мне начинает казаться, что есть что-то, чего я не знаю, но о чём мне следовало бы знать и начать волноваться?       Громогласное приглашение к столу избавило её от неизбежного ответа. Что она могла ему сказать?       «Я проклята, Рон».       «В моей голове сидит сознание Драко Малфоя».       «Я больше месяца каждый день ищу способ избавиться от этого проклятья».       «В последнее время я целыми днями нахожусь в библиотеке Малфой-мэнора».       «Мы видимся с Малфоем каждый раз, когда я ложусь спать».       «Мне нравится беседовать с ним».       И наконец: «Мне он нравится».       Поверил бы он в это? Вряд ли. Гермиона даже могла бы представить его реакцию. Вначале бы он рассмеялся сдержанно. Потом рассмеялся бы более открыто. Признался бы, что с фантазией у неё всё в порядке. А с головой, видимо, не очень. Спустя время вновь стал бы серьёзным и, возможно, всё-таки поверил. За этим следовал бы грандиозный скандал.       Гермиона вздохнула и отпила из бокала вино. Джинни подняла свой фужер в приветствии с противоположного края комнаты и заговорщически подмигнула, кивнув головой в сторону своей мамы. Та почти так же неодобрительно осматривала платье Джинни со своего главенствующего места. Зелёный цвет она явно не одобряла по неизвестной причине. А может, всё дело в вызывающем крое?       Когда вся эта кутерьма с проклятьем закончится, она обязательно расскажет всё Рону. Пусть он будет кричать ей о самоуверенности. О том, что она совершенно не думает о себе и всё взваливает на свои плечи. Не думает о том, что кто-то другой желает разделить с ней все её горести и радости.       Быть может, она заплачет, осознав свою глупость и самонадеянность. Она оплачет отсутствие веры и то, что давно похоронила свою потребность в поддержке. Вероятнее всего, она снова попросит прощения, хотя подсознательно не будет чувствовать вины. Не за это.       Быть может, Рон разозлится не только из-за её тайны. Быть может, он станет обвинять её в лояльности к Пожирателю смерти. И она будет совершенно с ним согласна, потому что врать она не умела никогда. Умалчивать тайны — да, но не врать.       Это будет когда-нибудь. Но не сейчас.