Куколка

К тому моменту, как М-21 буквально заставил себя выползти из такси, доставившего его к месту назначения, от его бравады не осталось почти ни следа. Какие поддразнивания? Какое, к чертям, очарование и игривость, когда такое ощущение, что у тебя не только колени, но вся, нахрен, задница в тонком бабском белье на виду! Да, он дома добрых полчаса прокрутился у зеркала, чтобы убедиться, что «кусок скользкого шёлка» цвета кожи, тронутой легким загаром, оказался весьма пристойной длины, выемка ворота спереди не особенно низкая и надежно прикрывает искусственную грудь, на спине — чуть глубже, но в пределах разумного, не выставляет напоказ белья, то, что нужно скрыть пониже пояса, не обтягивает, даже короткий рукав есть. Но! Огромная разница между тем, чтобы рассматривать себя самому, в одиночестве, под прикрытием стен и замков, и тем, чтобы оказаться во всем этом... на людях. В подол платья хотелось вцепиться наманикюренными ногтями, натянуть пониже и придержать при каждом легком дуновении ветра, руки чувствовались почти голыми, и их хотелось прикрыть, а, чёрт возьми, того, что творилось под юбкой, не передать никакими словами. Ощущение полной всеоткрытости и какой-то беззащитности. «Юбки — зло!» — определил для себя М-21. Но ещё большей, практически безграничной ненавистью он проникся к чулкам. И к Франкенштейну — за выбор. Ладно бы колготки. Пусть и тонкая, почти невидимая сетка, но хоть какое-то дополнительное прикрытие. А это? Мало того что не греет и ничегошеньки не прикрывает там, где очень хочется прикрыть, так ещё и все время заставляет дергаться, проверяя, не показался ли край из-под юбки. И хотя, небо свидетель, он натянул их настолько высоко, насколько было возможно, не порвав ткань, но всё равно отчего-то казалось, что по гладкой коже ног это орудие пыток так и норовит соскользнуть ниже допустимого. Отдельным ужасом была обувь, естественно — на каблуках. И пусть не настолько уж всё было плачевно: боец есть боец и равновесие держать может даже на этих тонких щепках. К тому же, Франкенштейн великодушно выбрал не десятисантиметровую, а вполне совместимую с жизнью высоту, но все равно, вставать на них впервые было настоящим испытанием, да и походка у него при этом, надо полагать, была далеко не модельная... В общем, на свидание М-21 прибыл взвинченный, злой, как чёрт, и с ощущением лёгкой паники, зарождающимся в голове. Франкенштейн, уже ожидавший его на подъездной дорожке, галантно подал руку, помогая выйти из машины. — Ты опоздал, — его голос звучал весело-удивлённым, пока он оглядывал Двадцать первого с головы до ног. — Когти долго сохли, — пробурчал тот, заставляя себя не ёжиться под взглядом. — А покажи, — моментально переключил внимание Франкенштейн на не отмеченную при первом взгляде деталь. — А давай сначала зайдём, — оборвал М-21 исследовательский припадок. Франкенштейну-то хорошо: на нём брюки, рубашка, пиджак... Словно поняв скрытый в его словах смысл, учёный предложил «спутнице» локоть для опоры и повёл в сторону входа. — Только говорить везде будешь сам, — хмуро попросил М-21. — С меня только улыбки и кивки. Общения мне сегодня уже предостаточно. — Где успел? — полюбопытствовал Франкенштейн. — В центре, — Двадцать первый зябко передернул плечами от воспоминаний. — Ты же не думаешь, что вот это всё, — он повёл пальцами свободной руки на уровне глаз, показывая, о чём речь, — я сам на себе нарисовал?.. В центре сегодня и вправду пришлось побывать. План был прост: он одевается, основательно замазывает шрам, красится, как умеет, и находит ближайший дамский салон. Там он изображает «щенячий» взгляд, говорит, что опаздывает на свидание и его нужно срочно сделать красавицей, — и ждёт, пока с ним сотворят магию. На деле же, за то время, что он провёл в кресле для посетителей, он мысленно выматерил эту затею столько раз, сколько не доставалось до этого даже чулкам. Вокруг порхали, щебетали, ворковали. Кто-то занимался его прической, кто-то пугающе мельтешил кисточкой перед глазами, кто-то пытался всунуть «осипшей бедняжке» травяной чай. Со всех сторон сыпались расспросы: что за мужчина, как давно знакомы, где встретились, куда идёте? В общем и целом при этом от него не требовалось даже ответов, потому что с губами ему тоже творили какое-то многослойное преображение — дамы сами задавали вопросы и сразу же выдавали десяток предположений в ответ. Неужели среди девушек принято вот так рассказывать о себе всё людям, которых ты первый и последний раз видишь? Спасибо, хоть тему интима обошли... Франкенштейн расспрашивать не стал, он вёл его вперёд уверенно, но мягко. Лестница, коридор, огромный зал с приглушённым освещением, галантно отодвинутый для «дамы» стул. С заказом Франкенштейн тоже разобрался сам, как и обещал, М-21 лишь всё глубже кутался в кокон нервного напряжения, прислушиваясь к невыговариваемым названиям, которыми с такой лёгкостью оперировал учёный. Дождавшись, пока официант оставит их наедине, он честно предупредил: — Знаешь, пить я не буду. Если Франкенштейна это и удивило, то вида он не подал. — А могу я поинтересоваться почему? — просто спросил он. — Плохо переношу алкоголь, — М-21 свёл брови, словно вспоминая что-то неприятное. — Может, это влияние модификации или ещё что. Но в первый раз было так хреново, что пробовать больше не возникло никакого желания. А вот теперь Франкенштейн заинтересовался. — Почему не сказал раньше? — Да, вроде, к слову не приходилось, — криво усмехнулся М-21. — Как это должно было выглядеть? Нет, ничего не болит; да, швы затянулись; да чувствую себя нормально; да, кстати, босс, помнится, я как-то выпил бокал пива и у меня мозги чуть не выгорели; да, завтра уже могу идти на работу. — К слову — не к слову, но о таком нужно предупреждать, — нахмурился Франкенштейн. Кажется, он снова перескочил на научную волну. — Хотя не вижу никаких причин для беспокойства. Во-первых, тело мы тебе стабилизировали, во-вторых, в результатах анализов нет совершенно ничего подозрительного. Уверен, ты совершенно зря цепляешься за тот неудачный опыт. В любом случае, сейчас я здесь и я контролирую тебя, так что расслабься. — Ну, тебе виднее, — пожал плечами М-21 и, хотя на наполненный явившимся официантом бокал он смотрел с плохо скрытым подозрением, послушно поднял его в ответ на приглашающий жест Франкенштейна. — Давай без тостов, а, — отмахнулся М-21, отпивая. — Ты ни капли не романтичен, — наигранно вздохнул Франкенштейн, и М-21 легко пожал плечами: уж какой есть. Двадцать первый задумчиво жевал, не различая вкуса, увлечённый своими мыслями. Изысканные подарки, изысканный ресторан, лёгкий ужин, лёгкое вино — выглядит подозрительно похоже на соблазнение. Хотя откуда ему знать-то: его, пса бродячего, никто прежде не соблазнял. Но всё равно, к чему всё это? Для простого извинения — перебор. И этот хищно-чувственный образ — именно так М-21 его для себя определил — Франкенштейн ведь его сам собирал, как мозаику, по своему вкусу. Не мог же он и в самом деле планировать что-то ещё... правда же? Не мог? Кажется, алкоголь и впрямь подействовал на него несколько расслабляюще. Как, по слышанному им, и должен действовать на нормальных людей. Волнение понемногу отпускало, он только сейчас осознал, что его плечи все это время были напряжены почти до боли, и, наконец, позволил себе расслабить их. Он даже принялся с интересом оглядывать зал и тут заметил это. На них пялились. Украдкой, исподлобья, а кто и открыто. Вон, например, та дамочка не первой свежести с сиськами, размером с баскетбольный мяч, тщательно выроненными в декольте чуть ли не до пупка, буквально пожирала взглядом Франкенштейна, а, проев до самых косточек, перекинулась и на него. И М-21 чётко мог прочесть в её взгляде, так же, как и в её запахе, одно единственное одуряюще-сильное чувство. Зависть! Она, эта увядающая богатая сучка с ожерельем в три ряда, намотанным вокруг шеи, ему, модифицированному мужику, втиснутому в короткое платье, люто завидовала. Его внешности, его возрасту, его виду... его спутнику. Она-то сама тоже была не одна, ясное дело, но сразу становилось понятно, какого рода у этой дамочки отношения со своим кавалером. Потому что честно можно признать, несмотря на размер и доступность взгляду, бюст этот даже у неудачного эксперимента, у которого последний раз с женщиной был ещё до Кореи и всей этой заварушки с гробом, не котировался. На мгновение М-21 попробовал увидеть себя её глазами: и моложе, и красивее, ещё и с таким красавцем. Ведь нужно быть слепым, чтобы не признать, что Франкенштейн в этом зале, наполненном искусственными сумерками, объективно самый привлекательный самец, и никто из присутствующий не годится ему даже в подметки. И этот самый шикарный мужик был его, Двадцать первого, мужиком. Каков набор, а? Да он прямо-таки чертовски везучая сучка. От новой волны обращённой на него злой зависти дрожь прошла по позвоночнику, причём теперь в этой дрожи был ещё и некий оттенок удовольствия. И, поймав направленный на него взгляд, он даже нашел в себе куража и вредности снисходительно улыбнуться. «Выкуси, стерва», — весело подумал он, возвращаясь взглядом к Франкенштейну. — Ты зачем женщину подвёл к грани инфаркта? — с весёлым укором вопросил тот. — У неё по шее под слоем пудры, кажется, пошли нездоровые пятна. — Она пялилась на моего мужчину, — фыркнул М-21. — Это раз. Она пялилась на меня — это два. — Ну, допустим, пялится на нас много кто, — задумчиво отметил Франкенштейн. — Всех планируешь взглядом убивать? Тогда можешь начать вон с того джентльмена, который облизывает взглядом твои ноги с того самого момента, как мы вошли. М-21 снова ощутил неконтролируемое желание сжать колени покрепче и одернуть юбку. «Что я, блядь, делаю. Платье, каблуки — весь этот фарс... и на что я подписался?» — снова мелькнуло в голове. Но смысл жалеть, если он уже здесь и его уже раздевают взглядом посторонние мужики. Кстати, интересно, а Франкенштейн при этом испытывает что-нибудь, похожее на ревность или такое же вот, как у него, собственническое удовольствие от «обладания» тем, на что у всех текут слюни? Пока оборотень был погружен в себя, Франкенштейн пользовался возможностью беззастенчиво его разглядывать и восторгаться проделанной работе. В этот раз идеально было всё, не только женская одежда: обувь, аккуратные серьги-клипсы, тонкая цепочка с завитушкой кулона, красиво лежащая на открытых ключицах, изящные часы на запястье, блестящие лаком ногти, вечерний макияж с глазами «в дымке», соблазняющий аромат — все мелочи, которые делают женщину женщиной. Прекрасной, привлекательной и опасной. Интересно, сам М-21 понимает, насколько он сейчас чертовски красив? Оборотень продолжал с осторожным любопытством оглядывать просторный зал, иногда едва заметно поводя плечами, и Франкенштейну даже показалось, что тому хочется провести ладонями по голым рукам, словно в попытке прикрыться. Вот только... это выглядело немного странно. М-21 вообще выглядел странно. Что не так? Двадцать первый уловил первые тревожные признаки, когда взял не ту вилку, которую планировал. Когда он потянулся рукой мимо бокала — он понял, что дело неладно. — Ну, пиздец, — отметил он тихо. — Кажется, началось. Франкенштейн тут же подался вперед: — Что началось? Рассказывай. И подробно. — Я... у меня что-то с координацией. Если я сейчас попробую почесать нос, то, наверное, рискую выбить себе глаз... — Хм-м... Полагаешь, это от алкоголя? А состояние опьянения ощущается? Перед глазами плывет? Ясность мысли нарушена? М-21 честно прислушался к себе: — Нет. Только это. — Как интересно, — промурлыкал себе под нос Франкенштейн. — А ну, давай до дна. — Ты смеешься что ли? — охренел от такой подставы М-21. Вот так и признавайся этому маньяку в слабостях. — Молчи и пей, — велел Франкенштейн, доливая вина в бокал. Его взгляд пылал нездоровым интересом. — Чтоб тебя… — процедил сквозь зубы Двадцать первый, аккуратно и крепко охватывая бокал и осторожно поднося к губам. — И кому ты доверилась, дурочка... — Ну что ты, — пожурил учёный, наблюдая за М-21. — Это всё ради твоего же блага. Мы собираем новые данные о твоём теле — ни больше, ни меньше. В этот раз даже ждать не пришлось. Едва поставив опустевший бокал на стол, Двадцать первый понял, что руки лучше срочно положить на скатерть и желательно больше не шевелиться, головой не вертеть, смотреть в одну точку и дышать лучше тоже очень осторожно. — Ну, моё тело готово, — ехидно ухмыльнулся он. — Как планируешь собирать свои данные? Кровь в бокал или на салфетку?.. — Ну да, конечно, — разглядывая его во все глаза, бормотал себе под нос Франкенштейн, игнорируя подколки. — Замена ацетилхолиновых рецепторов, похоже, сказывается на проводимости дистальных участков аксонов... М-21 медленно поднял взгляд на Франкенштейна и, видимо, всё его мысли читались там ясно, как день, потому что учёный оборвал свое бормотание на полуслове. — Всё хорошо, — успокаивающе накрыл он ладонь Двадцать первого своей. — Сейчас я вызываю такси, и мы уезжаем. М-21 мысленно отметил, что «напейся» он раньше, свидание можно было бы сократить ещё сильнее. Вызвать такси, передать официанту карту для расчёта — всё это заняло у Франкенштейна от силы пять минут, и вот он уже стоит рядом, предлагая Двадцать первому локоть для опоры. — Идём осторожно и медленно, — велел он, и М-21 неспешно поднялся, опираясь на его руку. Мир не вращался, не тошнило, в голове не шумело, но первый шаг он сделал очень аккуратно, стараясь, однако, при этом выглядеть хоть немного естественно. Зал они миновали без приключений, и уже на выходе Франкенштейн мягко перехватил его за талию. — Франкенштейн, — осторожно уточнил М-21. — Ты что, меня лапаешь? — И в мыслях не было, — с улыбкой опроверг учёный, но руки не убрал. — Я помогаю своей захмелевшей спутнице добраться до такси. А начнешь дурить и брыкаться — закину на плечо и потащу так. Искушение наступить острым каблуком Франкенштейну на ногу было чрезвычайно велико. Удерживало лишь то, что М-21 не был уверен в том, что попадёт, а выглядеть ещё глупее, чем сейчас, не хотелось. И на плечо не хотелось тоже. Первым, что бросилось в глаза в салоне такси, была тонированная перегородка между водительской и пассажирской частью. — Ты специально такое отыскал что ли? — удивился М-21 и хотел слегка постучать костяшками пальцев по тёмному стеклу, но слишком сильно подался вперёд и чуть не свалился с сидения, ткнувшись в стекло носом. — Твою мать... В последний момент его успели крепко перехватить поперёк живота. — За тобой глаз да глаз нужен, — пробормотал Франкенштейн на ухо, прижимая спиной к груди и касаясь дыханием виска. — На мне просто опыты в общественных местах ставить не надо, — огрызнулся М-21 и попытался отбрыкаться от объятий, но Франкенштейн держал крепко. — Ну прости-прости, — тепло выдохнул он куда-то в затылок Двадцать первому. Его пальцы осторожно пропутешествовали от запястья вверх к нежной коже внутренней стороны локтя, вызывая лёгкие мурашки, рука на животе стала ощущаться тяжелее и горячее — это волновало и смущало. — Меня уже вполне можно отпустить, — заметил М-21 и пошевелил плечами на пробу в попытке отстраниться, а получилось так, словно ласково потерся. — Нет уж, — мягко усмехнулся Франкенштейн в самое ухо, пальцы его уже поглаживали покоящийся на груди кулон. — Мне так спокойнее, — зарылся он носом в растрепавшиеся пряди. — По крайней мере, буду уверен, что ты не разобьешь себе нос при первом же повороте. Вот уж чего не ощущал М-21, сграбастанный в жаркие объятия, так это спокойствия. Спиной он чувствовал горячую крепость Франкенштейновой груди, а его проворные пальцы уже гладили открытое горло Двадцать первого. — Франкенштейн, — тихо позвал он. — Ммм?.. — Но сейчас-то ты точно меня лапаешь... — постарался он развернуться и обличительно посмотреть в наглые глаза учёного. В этот раз возражения не последовало. Едва касаясь, Франкенштейн обвел пальцем контур его губ, задержался на месте шрама, попытался на ощупь провести по нему, но М-21 раздражённо дёрнул губой — он не хотел сейчас вспоминать о собственном уродстве, поэтому, подавшись вперед, с лёгким рычанием зажал палец зубами. Кажется, вышло сильнее, чем рассчитывал, потому что... «Ой!» — только успел выдохнуть он, когда Франкенштейн резко его развернул и втащил к себе на колени, усаживая лицом к лицу. Юбка поползла вверх по разъехавшимся, обтянутым шелковистой гладью чулок бёдрам, и М-21 судорожно вцепился в подол. — Верни меня на место, — возмущённо потребовал он. — А мне кажется, ты прекрасно смотришься именно на этом месте, — оглядывая его тягучим взглядом, промурлыкал Франкенштейн и в следующую секунду, потянувшись вперёд, тронул губы М-21 мягким, вкрадчивым поцелуем. Чёрт... это ведь было уже ожидаемо, но он всё равно напрягся, почувствовав, как губы касаются его губ, а широкие ладони скользнули на спину и тепло обосновались там, мягко поглаживая: одна — между лопаток, другая — на талии. Бережно, но крепко. «А всё это ещё можно свести к глупой шутке или уже никак?» — ещё подумал М-21, но с растерянностью осознал, что не хочет проверять. Сидеть вот так, в тёплых объятиях было... здорово. Может, это странное влияние наряда, алкоголя или, может быть, самого Франкенштейна. А может, тягучий запах, оживший на разгорячённой коже, вскружил голову. Но сейчас не хотелось быстрее вернуться домой и смыть с лица все следы «преступления». Хотелось, чтобы такси ехало помедленней и подольше, пока его спину ласкали сильные пальцы... М-21 осторожно, стараясь контролировать силу движений, закинул руки за шею Франкенштейну, вжался фальшивой грудью и приглашающе приоткрыл рот, заводясь от собственной сумасшедшей дерзости. Было странно чувствовать, как чужой подвижный язык проникает внутрь, изучающе касаясь зубов, мягко поглаживая нёбо. М-21 не знал, как подстроиться под эти касания, но лизал и поглаживал в ответ, стараясь при этом ненароком не сжать зубы. Исследующий поцелуй всё не заканчивался, и М-21 почувствовал, что голова начинает кружиться из-за задержанного дыхания, колени, скользя по сидению, разъезжаются ещё сильней, а спина изгибается под ладонями Франкенштейна. Ему нравилось быть объектом подобного исследования и нравилась приятная накатывающая слабость. Надо же, он и не знал, что рот — такое чувствительное место. Сам не замечая, он довольно улыбнулся, склоняя голову набок, чтобы удобнее было целоваться, сильнее распластываясь по груди Франкенштейна, бесстыдно усаживаясь почти заголившейся задницей ему на колени, зарываясь пальцами в его волосы. Внезапно, тот слегка отстранился и ревниво уставился на припухшие губы М-21. — Тебя когда-либо прежде целовал мужчина? — подозрительно спросил он, отбрасывая с лица Двадцать первого упавшие серые пряди. М-21 немного удивился — и прямоте поставленного вопроса, и тону. Не желая выныривать из приятного лёгкого марева, он только слегка мотнул головой. — Не доводилось, на моей памяти, — ответил он, ласкаясь о чужие губы. — А ты... — осторожно прикусил он нижнюю и сразу же зализал укус. — Мужчину прежде целовал?.. — Бывало, — выдохнул учёный и спустился ласками на открытую шею М-21. — Ну, — глубокомысленно откинул тот голову, попутно вжимая ногти в чужие плечи. — То-то я смотрю, справляешься ты неплохо... М-21 откинулся назад, опираясь голыми лопатками о холодную перегородку, ёрзая на коленях Франкенштейна и притягивая его к себе за лацканы пиджака. И тот словно сорвался с цепи, прижимая к себе до хруста костей, с жадностью набрасываясь на подставленные влажные губы. Движения стали глубокими и сильными. М-21 отметил, что если прежде Франкенштейн его изучал, то теперь — практически трахает языком в рот. И эта мысль послала горячую волну вниз живота. И не только это... их тела словно сами собой изгибались, подстраивались друг к другу каждым изгибом, притирались и двигались в едином весьма недвусмысленном ритме. М-21 давно уже плюнул на задравшуюся юбку, явившую-таки миру резинки его чулок, коленями он сжимал бёдра Франкенштейна, ритмично проезжаясь пылающей промежностью по тонкой ткани его брюк. Волны безумия кружили голову, снизу тоже поднимался неконтролируемый жар. М-21 тихо застонал, бездумно хватаясь пальцами за спинку сидения позади Франкенштейна, впуская чужой язык ещё глубже, прижимаясь пахом ещё теснее, вжимая в обрисовавшуюся под брюками эрекцию Франкенштейна собственное, приподнимающее подол платья возбуждение. Тот зарычал в ответ, сильнее стискивая объятия, и одна его рука скользнула с талии на задницу М-21, сминая ягодицы и поглаживая между ними сквозь ткань и бельё. У Двадцать первого плыло перед закрытыми глазами от недостатка кислорода, лицо пылало, колени подрагивали, всё тело словно превратилось в один пульсирующий комок оголённых нервов, и он вдруг с неожиданным ужасом осознал, что трясёт его не от напряжения и не от мнимого удушья... Чёрт! К нему слишком давно никто не прикасался... Ещё пара секунд в таком положении — и он безвозвратно испачкает подаренное платье! М-21 попытался было отстраниться от Франкенштейна, но столкнулся с незапланированным сопротивлением собственного тела — руки казались слабыми и тяжёлыми и упереться ими в чужие плечи вдруг показалось задачей невыполнимой... Он сам был смущён и почти испуган настолько яркой и неконтролируемой реакцией собственного тела, но в то же самое время внутри него нечто жадное и томное, приманенное обещанием удовольствия, заставляло двигаться быстрее и резче, раскачиваясь на коленях Франкенштейна. «Довыёбывался...» — ещё мелькнуло в мыслях М-21, прежде чем пальцы учёного нырнули по ткани платья глубже между ягодиц и нажали на какую-то точку почти под самыми поджавшимися яйцами... М-21 замычал, вырываясь из бешеного поцелуя и, едва не прикусив язык Франкенштейна, ещё отметил, как удлинившиеся когти вспороли чехол сидения, дёрнулся всем телом и с тихим удовлетворённым всхлипом запрокинул голову — в промежности растекалось тепло. Он кончил... Как какой-то неопытный пацан — прямо в трусы, не прикоснувшись к себе, от одних только умелых движений языка во рту и близости чужого тела. Головокружительно. И постыдно... М-21 попытался сползти с учёного, избегая встречаться с ним взглядом и восстанавливая дыхание. Тот заботливо поддержал его за талию, ссадил со своих коленей, свободной рукой аккуратно отбрасывая волосы с пылающего лица и успокаивающе поглаживая по алеющей скуле. — Приехали, — прокомментировал он. — Вот уж точно, — обалдело подтвердил М-21. Такси остановилось, и М-21 принялся нервно теребить ручку двери. От его лица, казалось, можно прикуривать. Франкенштейн поспешил выбраться и открыть «леди» дверь. С тяжёлым вздохом посмотрев на нетвердо-стоящего М-21, он молча подхватил его на руки. — Ты обещал на плечо закинуть, — тихо возразил тот, но брыкаться даже не попытался. Такой М-21, пристыженный, почти послушный и сгорающий от смущения, был настоящим сокровищем. И Франкенштейн внезапно ощутил почти болезненное разочарование от осознания того, что сейчас ему придётся развернуться и отправиться домой в одиночестве, оставив теплого оборотня разоблачаться в пустой квартире... Но ему, всё-таки придётся.