Куколка

Троица модифицированных охранников школы Ё-Ран не спеша возвращалась домой после рабочего дня. Глубоко вбив руки в карманы брюк, М-21 прислушивался к болтовне напарников. — Удивительно, что Франкенштейн вообще тебя не прибил. Тао рассмеялся. — Да неееет... Босс последнее время стал довольно мягок. Почти ручной. — Тао, ты бы думал, о ком говоришь, — одёрнул товарища Такео. — Нет, в самом деле, — тот не обратил ни малейшего внимания на призыв. — Неужели не замечали? Настроение у него последнее время просто до отвращения прекрасное. Готов поспорить, его сейчас даже на прибавку к зарплате развести можно. Ясно же, — таинственным шёпотом поведал хакер, — у нашего директора появилась подружка. М-21 старательно держал лицо кирпичом, Такео вопросительно поднял бровь. — А может просто особенно удачную комбинацию для рамена нашёл, — выдал встречное предположение он. Тао фыркнул. — Для экспериментов наш дорогой босс всегда запирается в лаборатории, а не сваливает из дому. А последнее время он подозрительно часто проводить вечера... не в доме. — Кхм... не замечал, — промычал М-21. — Да что ты, мой лохматый друг, можешь заметить, если сам бываешь дома ещё реже? — обличающе направил на него палец хакер. М-21 нервно кашлянул. Если сейчас тот примется складывать два и два, придётся срочно напиздеть что-то правдоподобное. — Эй, не загоняйся, — хлопнул его по плечу Тао. — Твой нрав бродячего кота давно ни для кого не секрет, так что можешь спокойно продолжать свои прогулки сам-по-себе, никто не будет мешать тебе и дальше выть на луну в гордом уединении. Такео согласно кивнул. — Определись уже, кот или собака, — натянуто усмехнулся М-21. — Не о тебе, вообще-то, речь, — отмахнулся Тао, — а о Франкенштейне. — Значит ему в желании побыть «в гордом уединении» ты отказываешь? — М-21 продолжал старательно «отмазывать» учёного от необоснованных подозрений. Такео задумчиво поддержал его: — В самом деле. Раньше ведь он жил один, а сейчас его дом постоянно наполнен шумом и другими людьми. — Понача-а-алу, я тоже допускал подобную мысль, — протянул хакер. — Но потом просмотрел историю его расходов и... — Тао! Ты ломанул банковский счёт Франкенштейна? — кажется, не поверил своим ушам Такео. А вот М-21 очень даже поверил. Этот такой, этот мог. — Я очень аккуратно и совсем незаметно, — сложил тот руки в молитвенном жесте. — Краешком глаза. И я вам однозначно говорю, для уединения не покупают женские украшения стоимостью в нашу зарплату. М-21 чуть не споткнулся. — А официальным подарком это быть не может? В смысле... Не знаю, с кем ему приходится общаться по работе, но ведь возможно... — М-21, почему ты так упорно пытаешься лишить нашего обожаемого домовладельца гипотетической подружки? — возмущённо воззрился на него Тао. — Увольте, — скривился Двадцать первый. — Посмотрел бы я на того, кто попытается лишить его хоть чего-либо... — Как бы там ни было, — рассудительно отметил Такео, — личная жизнь босса — его личное дело. И тебе нос совать туда точно не следует. И уж тем более изучать его финансы. — Вы узко мыслите, друзья мои, — провозгласил хакер. — А я заглядываю в будущее. Если у них всё серьёзно, то нам следует быть готовым к тому, что в доме в скором времени появится ещё одна женщина. А там, как знать, — миленькие мини-боссы. — Ну вот это — точно не «в скором времени», — скептически фыркнул М-21. Что-то товарища понесло в совсем лютые дебри. — Ну, если, конечно, он их не в пробирке вырастит... — М-21, ты опять?! В этот раз ты пытаешься лишить нашего дорогого работодателя телесных радостей зачатия? И его предполагаемую подружку — неземного удовольствия? — Серьёзно, Тао, заткнись, — прорычал М-21. — Ой, какие здесь все нежные, — закатил глаза хакер.— А вот школьницы, хихикая и краснея, не стесняются обсуждать между собой, каких размеров у нашего красавца-директора... — Тао развел ладони, демонстрируя гипотетический размер... какого-то противотанкового снаряда, судя по всему. — ТАО! — рявкнули одновременно Такео и М-21. И М-21 с облегчением отметил, что снайпер слегка покраснел. — Ну ладно, ладно, умолкаю — скривился хакер, закатывая глаза. — Но, мне думается, девочки недооценили. Подзатыльник болтливому товарищу они с Такео опять-таки отвесили синхронно. Этот разговор неслабо встревожил М-21. Уж он-то точно знал, о какой «подружке» идёт речь и выслушивание предположений о степени и глубине их теоретической близости без малого не вогнало его в краску. И ещё он совершенно точно знал, что никакого нашествия сопливых карапузов дому Франкенштейна от таких связей не грозит. И, к слову, про размеры тоже кое-что знал. Не рассматривал и не щупал, конечно, но ощутить довелось... Но до нынешнего дня он пребывал в уверенности, что их с Франкенштейном тайные встречи так и остаются тайными. Он параноидально избегал любых мест, где они могли бы попасться в объектив камер, отбывали и возвращались домой они в разное время. А о том, что само отсутствие Франкенштейна может быть замечено, он даже не подумал. Хорошо хоть Тао никак не увязал прогулки босса с параллельным отсутствием М-21. Но на будущее им следовало быть осторожнее. Его странная двойная жизнь началась с того самого вечера. Точнее — со следующего утра. Вечером он ещё, по-прежнему красный от смущения, с негодованием вытряхивал себя из дамских шмоток. Трясущимися руками порвал-таки чулки, которые, наверное, были довольно крепкими, раз пережили их с Франкенштейном развлечения на заднем сидении такси. Добрых полчаса отдирал от ногтей глянцевый лак и бесконечно долго проторчал в душе, тщательно принюхиваясь: не осталось ли на коже кружащего голову аромата духов. И всё это время последними словами клял Франкенштейна за эту дурацкую затею с ужином. Ну и себя, конечно, тоже было за что... «Устроил не пойми что, растаял как... как... как распоследняя распутная сучка!» — маскируя смущение злостью, поливал себя бранью М-21. А уже утром он, надежно упакованный в строгий костюм охранника, наслаждаясь прикрытостью со всех сторон, молча выложил на край директорского стола карточку электронного ключа. Но Франкенштейн лишь как-то напряжённо потер переносицу и сказал так просто, словно речь шла о назначении очередного анализа: — Не возвращай. И М-21 чуть не взбесился. Это ещё, спрашивается, зачем?! Они и так оба хороши: вчера ни с хрена, на ровном месте без малого не перетрахались. А согласившись на ещё одну встречу, он словно бы намеренно давал второй шанс: мол, вчера недоразложили, так милости просим, господин директор, может, попробуем ещё раз? Оприходуйте вашу нарядную куклу, так сказать, до конца... — Я хотел бы ещё увидеться, — добавил Франкенштейн, прямо глядя ему в глаза. И прозвучало так, словно попросил, словно он действительно хотел бы, словно для него это важно, словно ему просто приятно находиться рядом с М-21, наряженным в девушку, без всяких там скрытых смыслов и грязных намерений. И М-21, сжав губы в тонкую нитку, молча сгрёб карточку обратно в карман и покинул директорский кабинет, почти устыдившись гневной обличительной тирады, которую он воспроизводил в голове со вчерашнего вечера, с того самого момента, как вновь ощутил пол под ногами и практически захлопнул дверь перед носом Франкенштейна. Дверь Франкенштейновой квартиры, между прочим! И сейчас ключ все ещё был у него. И вот, с одной стороны был он, работающий в школе, сидящий в переполненной гостиной вечерами, лениво переругивающийся с Регисом, надевающий розовые перчатки и моющий посуду после нашествия школьников. А с другой — эти редкие и странные вечера в компании Франкенштейна, когда приходилось вышагивать на коварных каблуках, когда от него пахло дорогим парфюмом, когда на его лице не было шрама, черные ресницы пушились вокруг прищуренных глаз, а на губах дьявольски-красным росчерком прорисована улыбка. Франкенштейн тщательно подбирал для него новые образы, и М-21 старательно перевоплощался. Это, наверное, немного походило на игру в куклы. И куклой при этом был он. Здоровой такой, модифицированной куколкой. Для себя М-21 определит это примерно так: Франкенштейн ловил кайф, осознавая себя творцом. Он создавал у себя в голове некий образ и потом наслаждался, наблюдая за тем, как он обретает жизнь. И Франкенштейн откровенно любовался своей работой. Иногда, ловя на себе его взгляд, М-21 чувствовал, что пропускает вдох, потому что... ну нельзя же спокойно реагировать, когда на тебя так смотрят. Правда тут ещё возникал вопрос: чем именно восхищался Франкенштейн — своей собственной работой или всё-таки самим Двадцать первым, как её конечным результатом. М-21 учился вживаться в новые образы. Когда они выбирались в город, он почти привык не кривиться презрительно, ловя на себе мужские взгляды, полные восхищения и, зачастую, откровенной похоти. А их было до неприличия много, и он буквально слышал чутким волчьим слухом, как несколько человек разом задерживают дыхание, когда он клал ногу на ногу, и, черт возьми, он нюхом чуял, как у мужчин напрягались члены в штанах, когда он с якобы отстраненной улыбкой обводил взглядом помещение, прижимая губы наманикюренным пальцем. Но чужие члены его не волновали — насмешливым взглядом он следил только за реакцией Франкенштейна. А тот то откровенно развлекался, давая Двадцать первому наводку на особо активных воздыхателей, то сокрушался тому, что такими темпами ему самому, как спутнику разглядываемой «леди», придётся набить кое-кому морду, то просто грозился «в следующий раз» подобрать для него платье аж до пола, но, зараза, так и не подобрал. И так уж повелось, что у них всегда был поцелуй на прощание. Уже под самой дверью квартиры для превращений или за дверью, но чаще всего — на двери или на стене, потому что для таких поцелуев обязательно нужна была опора. Целовался Франкенштейн крышесносно. М-21 не уставал удивляться тому, как сильно эта простая ласка кружит голову. Даже отметил, что у него развилась настоящая зависимость: он охотно впускал в себя проворный язык, позволял изучать и вылизывать себя, покусывал чужие губы и тянулся за добавкой, когда Франкенштейн отстранялся слишком быстро. А Франкенштейн, похоже, был зависим от прикосновений. Пока они находились на виду, он старался свести их к допустимому обществом минимуму: рука, небрежно опускающаяся на запястье, когда нужно привлечь внимание или увлечь за собой, скольжение пальцев по предплечью, прикосновения к лицу, рассыпавшимся волосам, бережно заправляя их за уши. У М-21 по спине пробегал холодок, когда Франкенштейн, едва касаясь, проводил ладонью по его шее сзади — от линии роста волос, вдоль позвоночника, вниз, настолько, насколько позволяла открытая спина платья. А стоило им оказаться наедине, от этих жадных рук просто некуда было деться, они безостановочно блуждали по всему телу М-21. Забываясь поцелуем, он ощущал их в волосах, на плечах, спине, талии, бёдрах — они скользили, сминали, обжигали. Но, памятуя о неловкости первой встречи, они теперь отстранялись друг от друга до того, как поцелуй рисковал перестать быть только поцелуем. И иногда М-21 отмечал, что ему приходится при этом сдерживать вздох разочарования... И едва закрыв дверь за Франкенштейном, он обычно перебирался в ванну, зажимал в зубах подол платья и быстрыми резкими движениями доводил себя до разрядки, постанывая сквозь сжатые на ткани зубы. Ну, с ним самим-то всё более-менее понятно: сложно не отреагировать, когда тебя так целуют. К тому же, долгое воздержание, опять-таки - можно убедить себя, что всему виной именно оно. А вот то, что Франкенштейн может получать удовольствие, целуя кого-то вроде него, было удивительным. Ну, видимо, у босса такая же херня в плане интима. Двадцать первому было интересно, а как Франкенштейн справляется со своей проблемкой. Приезжая домой, принимает холодный душ? Погружается в очередное исследование? Или же тоже… дрочит? На него, Двадцать первого, наряженного в бабские шмотки, дрочит. От этих мыслей к щекам снова подступала краска, и рука сама собой сжимала крепче возбуждённый член. В какой момент он задумался над тем, что, чем вот так вот передергивать в одиночку, может, стоило бы плюнуть на всё и просто потрахаться? Если уж Франкенштейн творит с ним такое одними поцелуями, то на что же он способен в койке? К тому же, как выяснилось, опыт у него есть. Наверняка с ним будет... горячо. Ну, уж хреново-то точно не должно быть. И за подобные идеи М-21 мысленно отвешивал себе пиздюлей. Потому что дразнить такого мужика, как Франкенштейн, — весьма опасная затея. Но он же, сука, никогда не умел вовремя остановиться. Послать в жопу здравый смысл, это да, это М-21 умеет. Полезть на старейшину, например. Или вот, ноги на Франкенштейна закидывать. Ну ладно, допустим, быть оттраханым потерявшим тормоза учёным — наверняка, гораздо более приятная доля, чем быть размазанным по паре ближайших небоскрёбов старейшиной Союза, но всё равно, стоило ли будить лихо? А тут ещё Тао со своим не вовремя заворочавшимся в заднице интересом к личной жизни босса. Быть спаленным хакером не хотелось совершенно, поэтому на ближайшей же встрече М-21 малодушно отказался от следующей. Франкенштейн настаивать не стал. Тогда, ободрившись спокойной реакцией, после ближайшего состоявшегося вечера, Двадцать первый рискнул отказаться от ещё одного. Учёный воспринял нормально. Но в отместку — Двадцать первый был абсолютно уверен, что это именно месть! — загнал его в лабораторию почти на целый день и, как и обещал, принялся собирать данные о влиянии алкоголя на нервную систему и биохимические процессы модифицированного организма. М-21 куском мяса лежал на кушетке и мысленно считал: «Раз голый Педро, два голый Педро», — потому что теперь один только запах выпивки вызывал у него ассоциации не совсем приличной направленности, и нужно было срочно отвлечься на что-то максимально невозбуждающее. И согласие на новое свидание из него вытрясли прямо тут же, где-то между энцефалограммой и сдачей сумасшедшего количества крови. Сам Франкенштейн ни капли не удивился тому, что внезапные сбои в их с М-21 встречах вызывают у него такое раздражение. Он не любил, когда в налаженном ритме быта что-то неконтролируемо менялось. А, нужно признать, их тайные свидания уже довольно прочно вплелись в узор его жизни. Стало привычным мысленно прикидывать, насколько пойдет оборотню то или иное платье, стали привычными тихие отлучки из дому, стал привычным вечно ворчащий, но всегда послушно выполняющий его указания М-21, стал привычным его запах и ощущение его кожи под пальцами. И тут, ни с того ни с сего его оборотень принялся дурить! То есть причина у того, наверняка, была и казалась ему самому весьма весомой, вот только делиться он ею с Франкенштейном не горел желанием. Какое там «не горел»! Из этого типа клещами было не вытащить! Что его внезапно вспугнуло? Неужели и впрямь настолько сильно раздражают короткие юбки? Или утомила необходимость удирать из дома и переодеваться? Или так достали чужие сальные взгляды? Или, может быть, сам Франкенштейн своим поведением пересёк какую-то начерченную в мыслях границу? Ведь он и впрямь слишком сильно увлекался. Особенно — при прощании. Но если во всем остальном он и готов бы был пойти на уступки, то в этом вопросе — нет. Более того, он уже осознал, что одних только поцелуев ему недостаточно. Вспоминая их первое свидание и его финал, Франкенштейн раз за разом думал о том, что снова хотел бы увидеть выражение странной беспомощности перед своим возбуждением на лице М-21, хотел бы снова заставить его потерять над собой контроль и сам хотел бы потерять контроль вместе с ним. Эти желания незаметно пробрались в его мысли и в его сны, и всё указывало на то, что он весьма банально страдает от неудовлетворённости. И у него было всего два выхода: продолжить издевательство над собственным организмом или же попробовать выкрутить ситуацию в свою пользу. В конце концов, М-21 ведь весьма благосклонно реагировал на его ласки. Поэтому при первой же возможности он решил выложить карты на стол. Их сегодняшнее прощание затягивалось, губы М-21 уже саднели, а Франкенштейн всё не спешил его отпускать. И Двадцать первый буквально жопой чуял, что это не просто так, что, наверное, тому в голову пришла ещё какая-то гениальная идея и он просто ждёт, пока М-21 вообще перестанет соображать из-за кислородного голодания, чтобы внезапно её озвучить. — До смерти же придушишь, — наконец, заворчал он в чужие губы. — Давай уже, говори, что еще придумал? Дважды Франкенштейна спрашивать не нужно было. — Хочу, чтобы ты снова кончил в моих руках, — выдохнул он в шею М-21. — И чтобы на тебе не было ничего, что могло бы это скрыть... М-21 потрясенно выдохнул и ошарашено замер. Он был готов уже, казалось бы, ко всякому, но... Без одежды? Это же сводило на нет практически всю их маленькую игру в переодевание. Без одежды... Без одежды это будет просто голый он, Двадцать первый. И кому это сдалось?.. М-21 свел брови. Видимо, почувствовав его внезапное напряжение, Франкенштейн тихо отстранился. Стало холодно и почему-то обидно...