Куколка

Как водится, первым изменения в настроении Франкенштейна заметил Тао, о чём не преминул поныть по секрету, но вслух перед товарищами. Дурное расположение духа начальства он, конечно же, поспешил увязать с «любовным разладом», как скромно обозначил это тактичный Такео, а сам Тао же был более прямолинеен со своим «кажется, кому-то не дают». Чтобы не остаться единственным, кто никак не прокомментировал ситуацию, М-21 просто сказал, что ему, вообще-то, похрен. За что заработал два сумрачных взгляда. Чёрт! Да неужели и Такео тоже втянулся в эту слежку за личной жизнью Франкенштейна? И ведь не то чтобы на учёном очень сильно отражалась эта его «личная жизнь». Сам М-21 катастрофических изменений не заметил. Разве что Франкенштейн стал чуть более строгим и напряжённым, возможно, немного нервным, больше времени проводил в лаборатории и непонятно, спал ли вообще... После того странного заявления и неоднозначной реакции М-21, их встречи как-то разом прекратились, не стало внезапных и волнующих звонков с дежурным переругиванием и назначением даты и времени. И М-21 чуточку, совсем немного, самую малость чувствовал себя виноватым. Вообще-то чувствовать себя виноватым было для него почти естественным состоянием, но в этот раз уж точно были основания. Он ведь изначально сам послушно пошёл на поводу у Франкенштейна, как, собственно, делал всегда. Если бы Франкенштейн сразу почувствовал, что М-21 против, если бы М-21 действительно был против, тот бы отступил. И не было бы ни первого смущающего эпизода с помадой, ни первого ужина, ни... ничего. Но вот только Двадцать первый сам не знал, против он или нет, и, стоило лишь учёному слегка на него надавить, он сдался, как сдавался раз за разом до этого: согласившись остаться в доме, согласившись добровольно спуститься в лабораторию, согласившись работать в школе. Вот и в этот раз он сам создал иллюзию почти полной безотказности и вседозволенности, сам согласился запихнуть поглубже свою скрытность и опасения быть замеченным и узнанным, согласился краситься для Франкенштейна, согласился одеваться в бабские шмотки для Франкенштейна. А теперь, когда дошло до «раздеться для Франкенштейна», он внезапно замялся и задёргался. В тот вечер, после молчаливого ухода учёного, он сидел, не раздеваясь, на неразобранной кровати, задумчиво пялясь в огромное зеркало напротив, и пытался переварить услышанное. Если бы Франкенштейн предложил секс, у него даже не было бы особых возражений. Обманывать себя и дальше было глупо — Франкенштейна он хотел, но переспать можно и не выходя из образа. Вот, допустим, прямо на этой самой постели, без затянутых прелюдий, даже не раздеваясь, достаточно лишь немного приподнять юбку и расстегнуть «молнию» на спине, позволяя чужим ладоням проникнуть под одежду. И тогда, если посмотреть прямо в это блядское зеркало — вот уж задумка дизайнера-извращенца! — то происходящее, наверное, было бы похоже на классическую горячую порнушку. Там бы отражались не Франкенштейн и М-21, а красивый мужчина и его привлекательная партнерша. Возможно, и даже весьма вероятно, это выглядело бы чертовски сексуально. И, пожалуй, М-21 сам бы мог завестись от подобного зрелища. Но Франкенштейну почему-то захотелось прикасаться к нему обнаженному. Это было... странным. М-21 так и этак пытался представить, как можно при этом хоть немного сохранить привычную маскировку. Мужское тело, особенно возбужденное, конечно, никак не скроешь — тут уж никаких иллюзий и фантазий. Но если находиться друг к другу настолько близко, что нет возможности видеть — только ощущать... Если это будет настолько быстро и жарко, насколько возможно... Сплетясь вплотную, лицом к накрашенному лицу, губами в яркие губы. Возможно, что-то могло бы и получиться. Последние несколько дней М-21 возвращался к этой мысли раз за разом, и даже сейчас, спускаясь на кухню за стаканом прохладной воды, он перебирал в уме возможности реализовать эту странную фантазию Франкенштейна. М-21 почти не вздрогнул, услышав лёгкий шорох: привычной молчаливой тенью в гостиной сидел Райзел, листая очередной любовно составленный для него доклад. Двадцать первый склонил голову в приветствии, глаза Ноблесс мягко и тепло мерцали красным в полутьме — ему не нужно было освещение для чтения. Для себя же свет пришлось включить. Набрав воды и обернувшись, М-21 обнаружил, что Райзел не сводит с него печального взгляда. В это время причина для грусти у него, наверняка, могла быть только одна. — Он... все еще в лаборатории, да? Ноблесс еле заметно кивнул в ответ. — Последнее время, — негромко проговорил он. — Франкенштейн... огорчён. М-21 мысленно фыркнул. Огорчён? Франкенштейн? Ну «раздражён», может быть. «Разозлён» — допустим. Но «огорчён»?.. Такое об их монстре-домовладельце мог сказать только Райзел. Да и чем? В школе всё в порядке, Союз притих, дома уют и идиллия, если не считать набегов Шинву и компании. Ну не тем же, что лишился ставшим привычным за последнее время развлечения? — И в этот раз я не могу помочь ему. Ноблесс всё так же держал его в плену своего печального взгляда, и внезапно М-21 прошило пониманием: он знал! И об их с Франкенштейном тайных встречах, и об их обжигающих прощаниях — обо всём. И впору было бы покраснеть от стыда, но он лишь отвел взгляд. Райзел знал всё! Не потому, что ему хотелось знать, а просто потому, что это Райзел. И о чувствах Франкенштейна он тоже знал, совершенно точно, получше Двадцать первого. Значило ли это, что ему прямым текстом говорят, что Франкенштейна и впрямь огорчил их... «разлад»? И неужели его подталкивали вперед? И что он мог ответить на это? М-21 усмехнулся — от него ведь и не требовалось озвучивать ответа. Подняв голову, он увидел, что Райзел снова погружен в чтение, но на губах его теплилась едва заметная улыбка. За время, проведённое в доме Франкенштейна, планировку лаборатории М-21 успел изучить досконально. Помимо помещения, заполненного оборудованием и небольшой душевой, где можно было сразу же смыть с себя всё лишнее после того, как выбрался из колбы с вязкой жидкостью, там была ещё одна маленькая комната, в ней находились лишь стол, заваленный бумагами, кресло и диван. Видимо, там Франкенштейн мог урвать пару часов сна, когда был особенно погружён в очередное исследование. М-21 определился на том, что раздеваться он будет именно там — вариант самый простой и доступный. К тому же это была территория Франкенштейна, так что камер Тао здесь можно было не опасаться, и ему даже не потребуется выманивать учёного из дому. Но сначала — М-21 вытащил из глубины своего шкафа почти забытые потертые джинсы и серую футболку — ему нужно сделать кое-какие покупки. Появлению Двадцать первого в своей лаборатории в столь поздний час Франкенштейн, кажется, сильно удивился. Ха! Он ещё не видел, как перед этим М-21 тайно пробрался сюда и припрятал аккуратный свёрток — в этот раз ему нужно было гораздо меньше экипировки, чем обычно. — Что-то случилось? — Франкенштейн стянул очки и принялся массировать след на переносице. Теперь М-21 в полной степени оценил нежно-фиолетовые синяки под глазами учёного и бледность кожи. — Ну, — рассматривая Франкенштейна, ответил он, — согласно моему плану, что-то должно было случиться прямо сейчас, но твой помятый вид не внушает мне энтузиазма. — Ты разбудил моё любопытство, — приподнял бровь учёный. — Что же это за вопрос, решение которого зависит от моего вида? — Хмм, — М-21 оперся о стол и задумчиво сложил руки на груди. — Вообще-то я хотел вернуться к твоему недавнему предложению, — он заметил, как цепко сузились глаза Франкенштейна, — но теперь всерьёз сомневаюсь. Ты, кажется, сейчас и пробирку в руках не удержишь, не то что человека. — Человека? — переспросил Франкенштейн. М-21 кивнул: — Человека без лишней одежды, — глядя на свои скрещенные руки пояснил он. — Которому предлагалось кончить в твоих руках, если я правильно помню формулировку. Проговорив это, он взглянул на Франкенштейна. Тот внимательно изучал его прищуренным взглядом, и М-21 надеялся, что ему не потребуются дополнительные пояснения. Чёрт! Ну не мог же он сказать: я пришел раздеться и позволить себя облапать, где и как тебе только захочется. Если тебе всё ещё хочется, конечно. — Вообще-то, — наконец заговорил учёный, — ни одной пробирки я сегодня не разбил. Да и ты не выглядишь излишне хрупким, — добавил он с усмешкой. — Ну, — М-21 с лёгким вздохом облегчения оттолкнулся от стола и направился в сторону комнаты отдыха, — тогда у тебя есть минут двадцать, закругляйся, вырубай свои приборы и приходи. После его ухода Франкенштейн обеими руками потёр лицо и потянулся, разминая затекшие плечи. Несмотря на внешнее спокойствие, он был удивлён. Он ведь был уверен, что его отшили, а теперь вдруг М-21 сам приходит, готовый пойти навстречу его озвученному желанию. И поди после этого разбери, что творится в его мыслях. Беззвучно хмыкнув, Франкенштейн принялся сохранять внесённые данные и отключать работающую аппаратуру, чувствуя, как постепенно его рассеянное удивление сменяется предвкушающим возбуждением. Он вошел без стука, но М-21 в комнате не оказалось, зато какая-то возня слышалась в смежной душевой. Ах, да... Наверное, Двадцать первому нужно было зеркало. Франкенштейн, решив занять себя, принялся собирать в одну стопку разбросанные по столу бумаги. Он как раз пробегал взглядом очередную страницу, когда позади него послышался звук открывающейся двери. Франкенштейн обернулся. М-21 пересек комнату и остановился рядом с ним, почти касаясь. На нём — чёрный шёлковый халат и туфли на высоком тонком каблуке. Шрам уже привычно скрыт под слоем косметики, прищуренные глаза тонко подведены угольно-чёрным, губы цвета спелой вишни, сводящий с ума аромат, которого Франкенштейну так не хватало в последнее время. — Так и будешь глазеть, или перейдем к делу? — поинтересовался М-21, и Франкенштейн сгрёб его в охапку, кажется, даже прежде, чем тот успел закончить фразу. Как же, оказывается, он скучал по этим твёрдым, но податливым губам. Франкенштейн охватил его крепче, углубляя поцелуй. Странное дело, — отметил он, — хоть М-21 был немногим ниже его самого, а когда вставал на каблуки, так ростом и вовсе был вровень, но в его объятиях ощущался так привычно и уместно, словно весь был заточен аккурат под них. С рваным вздохом Франкенштейн резко развернул их, усаживая Двадцать первого на столешницу и вжимаясь между его разведенных ног. — О, чёрт, — выдохнул М-21, почувствовав полную готовность учёного. — И о чём же ты фантазировал в моё отсутствие? — О том, что буду делать, когда ты вернёшься, — мурлыкнул Франкенштейн ему в ухо, пробегая пальцами по спине и щекоча дыханием шею. М-21 уже шарил ладонями по рубашке Франкенштейна в поиске маленьких, мерзких, непослушных пуговиц. Торопливо расстегнув их и вытянув рубашку из-под пояса брюк, М-21 ожёг долгим ленивым поцелуем обнаженную грудь, его раскрытая ладонь тем временем поглаживала напрягшийся живот. Двадцать первый замер на мгновение — вот так трогать учёного под одеждой ему прежде не доводилось. Он сосредоточился на ощущении горячей кожи и крепких мышц под руками. Это было ново, это было интимно и, кажется, у него подрагивали пальцы... На груди ярким пятном горел красный отпечаток губ — его метка на этом красивом теле. Франкенштейн порывисто сжал его плечи, но М-21 перехватил запястья и отвел руки от себя. Расстегнув пуговицы на манжетах, он окончательно избавил учёного от рубашки и углубился в исследование кожи на открытом горле губами, тесно прижимаясь к голой груди. При каждом движении холодный текучий шёлк ласкал соски Франкенштейна. Ладони М-21 скользнули по его ребрам, поглаживающе прошлись по бокам и вновь остановились у самого ремня брюк. Внезапным текучим движением он соскользнул на пол и оказался за спиной Франкенштейна, заставляя его опереться ладонями о столешницу. М-21 с нажимом провёл пальцами вдоль позвоночника учёного — от загривка до самого копчика, и тот прогнулся вслед за движением, чувствуя приятное похрустывание в напряжённой спине. Двадцать первый прижался ближе и дразнил кожу за ухом кусающими поцелуями, дурея от поднимающегося в нём дикого возбуждения. Сильные ладони разминали напряжённые мышцы: плечи, лопатки, поясница, затем слегка сжали задницу сквозь ткань брюк. Смелые, непривычные касания... Ладонь скользнула между ног, бегло погладив член. Франкенштейн застонал сквозь зубы, и внезапно движения оборвались. — Постой так, — попросил М-21, и в следующее мгновение тепло его тела оставило Франкенштейна. Его слуха коснулся странный звук, похожий на скрип, а затем лёгкий шорох. — Готово, — позвал М-21. Франкенштейн обернулся и замер. В центре комнаты стояло кресло, в котором сидел, закинув ногу на ногу и изучая его дымчатым взглядом, Двадцать первый. Одна его рука лежала на подлокотнике, другая подпирала склонённую голову. Теперь на нём были лишь туфли и несколько капель парфюма, черный шёлк красиво стекал со спинки кресла на пол. Словно зачарованный, Франкенштейн сделал несколько шагов, но вдруг был остановлен: оборотень вытянул ногу, и тонкий каблук туфли упёрся Франкенштейну чуть ниже пупка, предупреждая дальнейшее движение, заставляя замереть на месте. Учёный попытался наклониться, преодолевая сопротивление, но М-21 с нажимом провёл ногой вниз, оставляя розовеющую полосу там, где каблук царапал кожу, и подошвой туфли надавил на внушительную выпуклость под ширинкой — не до вышибающей дыхание боли, но весьма ощутимо. — Погоди, — усмехнулся он, блуждая взглядом по фигуре учёного. — Дай и мне полюбоваться. Франкенштейн удивлённо приподнял бровь, но застыл неподвижно, позволяя изучать себя. Блестящий носок чёрной туфли очертил рельеф пресса, нырнул между ног, нежно потёрся в промежности, выскользнув обратно, пропутешествовал по бедру, острый каблук слегка пощекотал кожу над поясом брюк и вновь уперся в живот, замерев. Достаточно?.. Франкенштейн на пробу положил горячую ладонь на щиколотку — давление не усилилось. Ведя по гладкой коже, он перебрался ладонью вниз, поддерживая, оглаживая поджарую икру, чувствительную кожу под коленом. Пробираясь прикосновениями дальше, позволяя ступне в лакированной туфле проскользить по его руке до самого плеча, он опустился на одно колено. Снова охватив щиколотку, Франкенштейн прижался губами к выпирающей косточке, лизнул её и потёрся щекой о влажное место. Он терял голову... Здесь и сейчас он совершенно не был уверен, что сумеет ограничиться одними только прикосновениями к разгоряченному телу. Подавшись вперед и забросив ногу М-21 на плечо, он повернул голову и с яростью вампира присосался к горячей коже на внутренней стороне колена, пальцы лёгким щекотным касанием блуждали по бедру, вычерчивая вязь непонятных символов. Двадцать первый довольно вздохнул. Франкенштейн, наконец оторвавшись от своих ощущений, перевёл взгляд на его лицо. В глубине подведённых чёрным глаз словно переливалась ртуть. Казалось ли так Франкенштейну из-за бухающей в голове крови, или в самом деле тяжёлая хмурая серость радужки оборотня сегодня поблескивала, переливалась и перетекала? А может, это была просто игра света? Но она была завораживающей. Франкенштейн чувствовал, что этот влажный, сверкающий, обещающий взгляд из-под полуопущенных ресниц лишает его последних капель сдержанности. Он, наклоняясь всё ниже, принялся покрывать поцелуями внутреннюю сторону бедра, как вдруг лежавшая на подлокотнике рука вплелась в его волосы и грубо дёрнула вверх. Франкенштейн разогнулся, послушный жёсткому движению, и оказался лицом к лицу с М-21. Раскрыв языком его рот, оборотень глубоко и властно поцеловал его. На мгновение Франкенштейн опешил от такого напора, но с удовольствием подчинился. М-21 льнул к нему всем нагим телом, пальцы перебирали волосы, свободная рука ласкала спину и шею Франкенштейна, вся выдержка которого уходила на то, чтобы не наброситься сейчас же на прижатого к нему оборотня. Вдоволь насладившись покорностью партнёра, М-21 ослабил хватку, давая разрешение теперь целовать и ласкать его самого так, как того хотелось Франкенштейну. Теперь их движения были похожи на танец двух обвивающихся друг вокруг друга змей. Руки Франкенштейна гладили, терли, сжимали везде, куда могли дотянуться, он покрывал мгновенно наливающимися краснотой метками шею М-21, терся носом о его грудь, втягивал головокружительный запах его кожи. А тот позволял наслаждаться собой и лишь притягивал его ещё ближе, бегло прикасался к рукам, плечам, спине, с довольным вздохом поймал губами и вылизал чувствительную мочку уха, когда та оказалась в пределах досягаемости... Утолив первый голод жаркими прикосновениями, Франкенштейн сполз поцелуями к животу М-21 и попытался спуститься ниже, к возбужденному члену. Но тут оборотень неожиданно зажал ему рот ладонью. — Н-не надо, — прерывисто выдохнул он. — Как скажешь, — ответил Франкенштейн, потираясь губами о пальцы, забирая их в рот один за другим. Пару секунд М-21, казалось, размышлял, заслуживают ли доверия эти слова, пристально глядя, как пальцы медленно скользят по языку учёного, а затем положил руку ему на затылок и притянул обратно. Франкенштейн с возбуждённым рычанием уткнулся лицом в горячий живот, изучая языком впадинку пупка, по его плечам, вслед за пальцами Двадцать первого, поползли параллельные саднящие полосы. Желая вернуть хоть малую часть полученного удовольствия, М-21 сбросил туфлю, протиснул ступню между ног стоящего на коленях Франкенштейна и сразу почувствовал, как ее сжали, потираясь, не желая выпускать из невыносимо жаркого плена. Осознание того, что это именно его близость, его тело и его прикосновения разожгли жар в штанах Франкенштейна, огнем пробежалось по нервам М-21, заставляя умолкнуть последние отголоски стыда. Опустив руку вниз, он нашарил карман халата и вытащил заготовленный тюбик со смазкой. Франкенштейн поднял голову на звук. Под пристальным взглядом Двадцать первый взял руку учёного и выдавил немного субстанции ему на ладонь, размазал по всей поверхности пальцами и направил вниз, между их телами, к своему возбужденному члену. Франкенштейн вновь затянул его в головокружительный поцелуй и вслепую провел ладонью по стволу, затем ещё раз, спускаясь ниже, оглаживая теперь и мошонку. М-21 подался вперёд, садясь на самый краешек кресла — теперь он весь был открыт и доступен для прикосновений, и учёный нырнул пальцами ещё ниже. М-21 попытался было рефлекторно сдвинуть ноги, но сразу подавил этот порыв и подался навстречу, молчаливо давая позволение ласкать себя везде. Франкенштейн проник в него скользким пальцем и замер, внимательно следя за реакцией. М-21 облизнул пересохшие губы, слегка свел брови, но не проявил признаков недовольства. Почувствовав, что его готовы пустить дальше, учёный добавил второй палец, погрузив их до предела в горячую тесноту. Двадцать первый чуть изогнулся, перенеся часть веса на закинутую на плечо Франкенштейна ногу, надавливая и притягивая ещё ближе. Учёный принялся осторожно разыскивать нужное место, свободной рукой распаляюще поглаживая стояк М-21. — Ох, бля!.. — когда того выгнуло дугой, Франкенштейн понял, что достиг цели. Потянувшись, он куснул оборотня за сосок и почувствовал, как его поощрительно гладят по волосам и шее. Он с изощренным удовольствием принялся методично двигать пальцами, снова и снова задевая чувствительную точку внутри и поглаживая член М-21 в такт проникновению, стараясь доставить максимум удовольствия. Двадцать первый метался, рычал сквозь зубы и тяжело дышал, на его груди и шее блестели мелкие капли пота. Изгибаясь так сильно, что почти перевешиваясь через спинку кресла, М-21 двигался на его пальцах. Франкенштейн удовлетворял его умело и изысканно-жестоко. Глядя на метания оборотня, ученый подумал, что и сам, возможно, вот-вот спустит от этого зрелища и от беспорядочных движений горячей ступни, зажатой у него в паху. С каждым движением Франкенштейн заставлял М-21 вскидывать бёдра, уходя от одной сладостной пытки и толкаясь навстречу другой. Он чувствовал, что превратился в дрожащий и стонущий комок пылающих в экстазе нервов, и каждое движение руки учёного внутри посылало до боли сладкие разряды по всему заласканному телу, над которым он словно утратил контроль. Заметив наливающиеся кровью полосы на спине Франкенштейна, он поспешно отдернул руки и теперь неконтролируемо трансформировавшиеся когти скребли подлокотники кресла, оставляя глубокие борозды на лакированном дереве. Франкенштейн пожирал его взглядом, словно впитывая эмоции, стараясь запомнить каждое движение покрывшегося испариной тела. Эта гонка за удовольствием завершилась за считанные минуты, и М-21 с рычащим хрипом кончил на сжатые тугим кольцом пальцы учёного, но ему эти минуты показались вечностью, наполненной мукой, напряжением и сладострастием. Ещё не успев восстановить дыхание, он заметил, что Франкенштейн поднялся с колен. Даже не задумавшись над своими действиями, М-21 подался вперёд, садясь прямо, и вцепился в бедра учёного. Высвободив горячий член из брюк, оборотень лизнул ладонь, и Франкенштейн подумал, что мог бы кончить уже в этот момент от одного этого развратно-пошлого жеста. М-21, сжав руку, быстро задвигал ею вверх-вниз по всей внушительной длине, и Франкенштейн довольно замычал, толкаясь навстречу движениям. Двадцать первый ускорился, чувствуя под пальцами тяжелую пульсацию приближающегося оргазма. Учёный перебирал его волосы без нажима, без намека, однако М-21 поймал себя на желании податься ещё самую малость вперед и обхватить губами блестящую яркую головку. С одной стороны, хотелось сделать Франкенштейну так же охренительно хорошо, как только что тот делал ему, а с другой — стоило ли хвататься, не умеючи? В этот момент Франкенштейн с низким стоном резко отдернул его голову от своего паха, но солоноватые брызги все же попали на губы и подбородок М-21. Он недовольно фыркнул, поспешно утёрся ладонью, и Франкенштейн наклонился за очередным мокрым и жарким поцелуем. М-21 чувствовал во рту странный непривычный вкус и вдруг со смущением осознал, что Франкенштейн тоже пробует своё семя с его губ. — Мне нужно в душ, — было первым, что он обессилено произнес, выныривая из лишающего дыхания поцелуя и набрасывая на всё ещё не остывшие плечи чёрный шёлк. — Как-нибудь повторим? — догнал его голос Франкенштейна уже у двери, и фраза прозвучала вопросом и утверждением одновременно. — Как-нибудь, — после секундного размышления бросил М-21, не оборачиваясь. Подумать только: после всего, что уже случилось, краска ему в лицо бросилась только сейчас.