Куколка

Вообще-то М-21 был уверен, что после вечера в лаборатории их отношения с Франкенштейном перейдут в более простое, понятное и плоское русло. Однако, время шло, а «повторим» так и не состоялось, зато учёный опять пытался вытянуть его на романтическую прогулку. Решив не размениваться на придуманные отмазки, М-21, наконец, раскололся на почти откровенное признание. «Почти», потому что не мог же он рассказать о взломе банковского счёта, а вот о том, что домочадцы заметили исчезновения Франкенштейна, тому знать стоило. Не одному же Двадцать первому голову ломать, пусть тоже помучается и сам попытается придумать, как им не рассекретиться. Если обходить места, где могут присутствовать камеры наблюдения, М-21 уже привык, то допускать мысль, что придётся скрываться ещё и от снайпера, затаившегося где-то в идеальной точке обзора со своей чудо-оптикой, было бы уже слишком тяжело. Выслушав его, Франкенштейн, посмеиваясь, обещал обеспечить их обоих прикрытием в ближайшее же время. Ну а пока предложил идти на откровенный риск. И хотя М-21 никогда не причислял себя к безрассудным ловцам адреналина, но поймал себя на желании согласиться. В конце концов, до этого их ведь так ни разу и не спалили. И вообще, не факт, что товарищи решат перейти от непристойных предположений к активной слежке. Так что особенно веской причины для отказа у М-21 не было, как и — он, кажется, впервые признал это хотя бы в мыслях — желания отказываться. Франкенштейн же терялся в собственных мыслях и фантазиях. То, что приходило к нему в лабораторию поздней ночью не было Двадцать первым. Это было какое-то наваждение. Сладкое, властное, томное наваждение с серыми глазами оборотня. Но тогда оно полностью принадлежало ему. Порой, чтобы убедиться в том, что это и вправду было реальностью, Франкенштейну непреодолимо хотелось воспользоваться полученным правом на прикосновения и незаметно сжать задницу Двадцать первого, выпроваживая из кабинета выслушавшее очередные поручения трио. Останавливало его то, что он имел все основания подозревать, что ему точно так же, незаметно, вывихнут несколько пальцев за такую попытку — кроме как на их тайных встречах наедине, М-21 руки с собой распускать категорически не позволял. Зато сегодня — позволял весь вечер, и сейчас, в полутёмной прихожей — тоже позволял: и касаться, и целовать. На большем Франкенштейн сегодня не планировал настаивать, и это, даже без каких-либо пояснений, оказалось понятно им обоим. Однако вместо того, чтобы привычно развернуться и направиться домой, он прошел вглубь квартиры следом за М-21, рассеянно оглядываясь по сторонам — что-то здесь казалось ему неуловимо странным и даже неправильным. — Могу я ненадолго остаться? М-21 слегка нахмурился. — Вообще-то это твой дом. Моего разрешения тебе не нужно спрашивать. — Но я спрашиваю. Двадцать первый задумался на мгновение, словно пытался понять, какой подвох может таиться в этих простых словах, а затем, то ли не найдя, то ли отказавшись от поисков, просто напомнил: — Свалить тебе нужно так, чтобы мы оказались дома в разное время. Сказав это, М-21 скрылся в комнате, бывшей, насколько Франкенштейн помнил, спальней. Оставшись один, он теперь имел возможность внимательно осмотреться и понял, наконец, что казалось ему странным: несмотря на частое и наверняка длительное присутствие здесь М-21, квартира совершенно не казалась жилой. Кроме обуви, только что оставленной ими в прихожей, ничего здесь не выдавало ни малейшего намёка на присутствие живого существа: ни единой оставленной на виду личной вещи; казалось, даже ни один предмет не сдвинут со своего изначального места. Ведомый любопытством, он проследовал в спальню, где обнаружил стоящего перед настенным зеркалом Двадцать первого с упаковкой специальных салфеток для снятия макияжа, если Франкенштейн верно разглядел. М-21 вопросительно взглянул на него, словно интересуясь: «Ну и какого хера ты здесь-то забыл?» — Да ты словно человек-невидимка, — Франкенштейн задумчиво обвёл взглядом комнату. Кроме блестящей упаковки в руках Двадцать первого — ничего постороннего. Он с интересом сдвинул в сторону дверцу шкафа и, уже почти ожидаемо, не увидел на «плечиках» ни одного платья. Все они обнаружились в другом отделе, на полке, свёрнутые в небольшие компактные рулончики. — Это же не джинсы, — усмехнулся Франкенштейн. — Они же так помнутся. М-21 равнодушно пожал плечами, шелестя салфетками и готовясь приступить к возвращению своего лица. Учёный присмотрелся: на этой же полке, собранные в пакет с зип-лок застежкой хранились все кисточки и косметика, большую часть которой Франкенштейн, помнится, лично выбирал для их первого свидания. Ещё один комплект белья, чулки, туфли... Совершенно всё, кроме того, что было надето на оборотне сейчас, хранилось здесь, тщательно упакованное. Все эти месяцы тайных встреч, все воспоминания, что были связаны с каждой вещью и отвоевали для себя так много места в мыслях Франкенштейна, в реальности занимали всего одну полку в платяном шкафу... И тут он с поразительной ясностью осознал: конечно же, складывая эти платья в шкаф, М-21 не думал о том, как сберечь их в надлежащем виде. Он хранил их так, чтобы можно было, в случае необходимости, быстро и без лишних сборов избавиться от них. Словно это были не памятные сувениры, а компрометирующие улики, и всё это время М-21 находился в готовности в любой момент сорваться, не оставив ни малейшего следа своего пребывания. Словно всё это время ожидал, что ему рано или поздно дадут пинка, и хотел быть готов. Франкенштейн почувствовал, что в нём медленно вскипает тёмная ярость. Да что творит этот парень? Ему казалось, что они достигли определённого уровня взаимопонимания и доверия. Но, оказывается, М-21 по-прежнему закрывался от него. Точно так же, как раньше прятался в молчании и сарказме, теперь он нашел для себя новую броню — маскирующий крем и высокие каблуки. Надеть чужое лицо. Надеть чужую одежду. Словно отгораживаясь от себя самого. Прежде Франкенштейн был уверен, что он помогает М-21 раскрепоститься, стать более открытым, обнажить в таком виде то, что тот не решился бы показать обычно. А на деле всё вышло совершенно наоборот. Он словно сам подарил Двадцать первому ещё один слой скорлупы, за которым тот мог бы прятать свои истинные чувства и себя настоящего. Сам же М-21 за всем этим маскарадом оставался прежним: настороженным, запутавшимся и, кажется, так и не научившимся ему, Франкенштейну, доверять. И теперь Франкенштейн хотел вытрясти, выковырять его из раковины, в которую сам же необдуманно помог запрятаться. Он закрыл шкаф и, обернувшись, заметил, что М-21, видимо, всё это время, украдкой наблюдал за ним через зеркало. Учёный подошёл к нему и забрал из пальцев уже вытащенную салфетку. — Давай, я помогу, — произнёс он, прикасаясь прохладной влажной тканью к щеке оборотня. — Да знаешь, я и сам прекрасно справляюсь, — подозрительно нахмурился М-21 и попытался отстраниться от прикосновения. — И всё же я помогу, — Франкенштейн развернул его лицом к себе и взял за подбородок, сдерживая кусающую его злость и надеясь, что в его движениях не чувствовалось излишней резкости. М-21 задумчиво пожевал губу и усмехнулся своим мыслям: — Ну валяй. — Благодарю за позволение, — склонил голову в шутливом поклоне Франкенштейн и провёл салфеткой по чужим губам, словно запечатывая дальнейшие язвительные замечания. Мягкими поглаживающими касаниями он счищал с лица М-21 чужой образ. Опасаясь сделать больно или неприятно, он с осторожностью удалял тушь с послушно закрытых глаз. Учёный и сам не заметил, как и когда, но всё его раздражение испарилось так же стремительно, как и вскипело, уступив место нежной увлечённости. Бережными мазками он удалял красивую оболочку, вытаскивая из-под нее притихшего оборотня. И такое обнажение было, пожалуй, гораздо более личным и глубоким, чем то, что случилось в его лаборатории, и осознание этого согревало. Франкенштейн обнаружил, что успел придвинуться ближе, почти прижимаясь к М-21, его мысли поплыли. Это было ещё не возбуждение, но намёк на него, его обещание. Внезапно он вспомнил, как первый раз стоял так же близко и изучал поднятое к нему лицо в тот день, когда обнаружил в комнате М-21 оброненный кейс губной помады, в тот день, с которого началось всё то, чему Франкенштейн до сих пор не мог подобрать названия. Только тогда он наносил на Двадцать первого маску, а теперь — снимает. Всё ещё придерживая подбородок оборотня большим пальцем, Франкенштейн осторожно переместил остальные на открытую шею, туда, где предательски учащаясь под его касанием, бился пульс — Двадцать первый тоже был взволнован. — Наконец-то, — костяшками пальцев Франкенштейн невесомо провел по его щеке, и М-21 вздрогнул, словно очнувшись. — Да уж. Сам я бы справился быстрее раза в... Договорить Франкенштейн ему не позволил банальным, описанным в сотнях романов способом, вот только Двадцать первому это, кажется, пришлось не по вкусу. — Чёрт, Франкенштейн... — гневно выругался он. — Какого хера?.. — Хочу тебя, — честно признался Франкенштейн, не оставляя попыток снова захватить чужие губы. — Поздновато опомнился. Извиняй, второй раз я краситься не буду. — Да сдалась мне твоя краска. Мне нужен ты, а не она. Франкенштейн одной рукой удерживал лицо М-21, заставляя смотреть прямо на себя. Во взгляде оборотня ему привиделись неприятно кольнувшие неверящая загнанность и отчаянно скалящая клыки беспомощность. — Я, значит? — ядовито переспросил он. — Двадцать первый из серии М? Бывший союзовский агент, жалкая выбраковка, которую ты подобрал и пригрел? М-21 топорщил во все стороны свои невидимые защитные колючки, словно одновременно хотел и не мог позволить себе поверить. С негодованием он перехватил руку Франкенштейна, отдергивая её от себя и больно заламывая пальцы, голос перетек в яростное рычание. — Да ты издеваешься, что ли? У тебя у самого-то мозги не закипают? «Хочу посмотреть на тебя в макияже» — «хочу посмотреть на тебя в юбке», «хочу на свидание с тобой наряженным» — «хочу лапать тебя голого», «мне нужна красивая кукла» — «мне нужен ты», — тихим шипением закончил Двадцать первый, его горящий взгляд всё это время блуждал по лицу Франкенштейна, пока не остановился на губах. — Как же ты, сука, меня достал, — с бешеной улыбкой выдохнул М-21 и бросился в поцелуй как в схватку, и Франкенштейн мог только принять вызов. В этот раз не было сводящей с ума нежности и ответной покорности — это было настоящее сражение. Они боролись за доминирование, за каждый обрывок дыхания, за право вторгнуться на чужую территорию, зубы сталкивались с зубами, губы саднели от укусов, язык почти онемел — но это было так правильно. Беспокойные пальцы в чужих волосах, сжимающие, тянущие к себе, на себя, ещё ближе. Сместившись чуть в сторону, Франкенштейн принялся водить языком по вертикальному шраму, словно пытаясь изучить и запомнить все его неровности, М-21 тем временем терзал пуговицы на белой рубашке учёного. — К черту её, — прорычал он, вспарывая ткань на мгновение удлинившимися когтями и сбрасывая на пол искромсанные обрывки. Продолжая кусающий поцелуй, он прополз ладонями вверх по торсу Франкенштейна и сжал пальцами его соски. Учёный в отместку вцепился ему в ягодицы. М-21 надавил на грудь Франкенштейна, толкая его в сторону идеально застеленной кровати. Тот отступал, утягивая оборотня вслед за собой. Воздух вокруг них вибрировал и дрожал, словно над раскаленным асфальтом в знойный день. Мгновение спустя Франкенштейн оказался опрокинут на спину на мягко спружинивший матрас, и М-21 горячо и бескомпромиссно навалился сверху, покрывая его целующими укусами и тихо рыча от возбуждения. Франкенштейн, обхватив его за талию, притягивал ещё ближе, почти укладывая на себя, Двадцать первый фыркал и раздражённо сбрасывал с себя мешающие, сковывающие руки. Он, казалось, задался целью покрыть Франкенштейна засосами везде, где только можно. Такой напор оглушил и ещё сильнее распалил учёного: он наслаждался ненасытностью чужих губ, тяжёлым давящим жаром тела на нём, но и свою долю поцелуев он тоже намерен был получить. Подхватив оборотня под ягодицы, он резко дернул его вверх, вынуждая оказаться лицом к лицу. Он планировал удивить противника и перехватить инициативу, но взгляд оказавшихся прямо перед ним серых глаз был предельно серьёзен, рука, сжавшая горло тоже давала понять, что теперь не до шуток. — А ну не дергайся, босс, — тихо предупредил М-21. И теперь это действительно был настоящий М-21, даже несмотря на так и оставшееся на нем женское платье. В его глазах читалась опасность, в каждом движении его подобравшегося гибкого тела читалась опасность, он весь был опасностью. Сексуальной и притягательной. Он рвано и глубоко поцеловал Франкенштейна, одновременно расстегивая и стаскивая с него брюки, а затем быстро перевернул его и ткнул лицом в матрас. — И давно ты мечтал меня завалить? — теряя дыхание под голодными ласками, осведомился Франкенштейн. — С первой встречи, — с усмешкой в голосе ответили ему сзади, прежде чем вздернуть, ставя на колени. В другое время этот ответ повеселил бы Франкенштейна, но сейчас ему было не до смеха. Он уже и не помнил, как давно последний раз был под кем-то, и сейчас ощущение чужой власти над собой стянуло в возбужденный узел все его внутренности. Он и забыл, что это так... так... Да и не мог вспоминать, потому что у него было «сейчас», и он не хотел бы утерять ни единого мгновения, отвлёкшись на давно забытое и выцветшее «когда-то». Это было каким-то сумасшествием. М-21 бросил беглый взгляд в зеркало, дурея от увиденного. Да уж... такого он точно никогда не представлял в своих фантазиях: он сам, растрепанный, тяжело дышащий, в смятом задравшемся платье, и Франкенштейн, полуголый, мокрый, покрытый его метками и прогибающийся под ним. Возможно, он и делал что-то не совсем правильно, но Франкенштейн так восхитительно подавался ему навстречу, так вцеплялся в скользкое покрывало и захлебывался вздохами, и ему самому было так безумно хорошо, что он был уверен — он делает всё именно так, как нужно. Как нужно им обоим. Будет ли это так же сильно нужно им завтра, он не знал и не хотел задумываться. Он всё ещё не был уверен в том, что это «что-то», натянутое между ними раскаленной докрасна нитью, можно считать теми самыми «чувствами», не мог до конца понять и не был уверен, что готов принять их в себе. Ни сегодня, ни, пожалуй, завтра — уж слишком многое в нём самом превращало этот путь принятия в запутанную петляющую тропинку. Но он уже и так забрёл по этой тропинке слишком далеко, чтобы пытаться свернуть, а отступать и вовсе было не в его правилах. И вот сейчас у него есть Франкенштейн, его тело, его стоны, его открытое желание, его слова о том, что Двадцать первый ему нужен, и сейчас сам он верит в это и не боится, рыча в мокрый затылок, признаться, обнажить, для начала, хотя бы ответное, сводящее с ума, выковавшееся неизвестно когда и как в полыхающем горниле их изначального противостояния, последующих споров до искр в воздухе, мягкого упорного приручения, притирания, принятия странностей и слабостей, влечение. И это «сейчас» он хотел бы запечатлеть в своей памяти навечно. И, если это хоть немного зависело от него лично, М-21 готов был сражаться за схожее «завтра» зубами и когтями, сражаться, если потребуется, даже с самим собой.