Please never fall in love again

Лёша долго не мог уснуть. Он придумал тысячу сообщений, которые мог бы отправить Диме. Он придумал тысячу причин не отправлять их. Он снова трусил, снова чувствовал, что у него есть шанс всё исправить, но боялся им воспользоваться. Лёша засыпает, и ему ничего не снится. С утра он идёт в магазин купить чего-нибудь на завтрак, к обеду садится готовиться к экзамену и сидит, погруженный в учёбу, до вечера, ближе к ночи варит себе крепкий кофе и садится работать — писать сочинения за нерадивых школьников, которые готовы заплатить сколько угодно, лишь бы не включать мозг. К двум часам ночи он с удивлением осознаёт, что с побегом Димы жизнь не закончилась, мир не перевернулся с ног на голову и время не остановилось. Было трудно не возвращаться мыслями к Диме, нестерпимо тяжело. Но Лёша вдруг понимает: жизнь-то продолжается. Херовая какая-то жизнь эта, ну и пусть. Лёше почему-то нестерпимо хочется домой. — Лен, привет, не разбудил? — Ты охренел так поздно звонить, Лёх? Время-то видел? — Голос у сестры совсем не сонный, но Лёше всё равно становится стыдно. — Чё у тебя случилось? — Слушай, спроси у родителей завтра, нормально будет, если я приеду на Новый Год? На том конце провода шумный выдох и непонятное шуршание. — Лёш, ты там в порядке? Ты плачешь там что ли, Лёх? Лёша шмыгнул носом, провёл рукой по щекам и прикусил нижнюю губу — на пальцах осталась влага. — Мы всегда рады тебя видеть. Ты только по датам нас сориентируй, я папу попрошу билеты на самолёт купить. Хочешь рассказать, что стряслось? Лёша замычал в трубку, боясь, что разревется как ребенок, если произнесет вслух хоть слово. В горле противно стояли слёзы. — Хочешь, я тебе про школу свою расскажу? И Лена еще несколько часов рассказывала про своих одноклассников, учителей, экзамены и про друзей. Лёше было нестерпимо стыдно, что он так мало общается со своей сестрой, что даже не знает, куда она хочет поступать и с кем она вообще там общается. Он слушал, и родной голос Лены успокаивал его, убаюкивал и отвлекал от всех мыслей. — Ты там спишь уже, засранец, да? — Ленка совсем не сердилась, так — для галочки ругалась. — Ну и спи там, и плакать не смей, а то я вообще охерела. — Следи за языком. — Сладких снов, придурок. Лёша и не заметил, как уснул, строя планы на зимние каникулы, которые были уже совсем не за горами. Он вспоминал своё детство, как они были с сестрой дружны до того, как Лена с родителями переехала жить в Сочи, а Лёша поступил в университет и остался жить в Москве. Он часто приезжал к ним, а потом учёба стала занимать больше времени, постоянное желание провести хотя бы выходные в кругу семьи поутихло, и началась взрослая жизнь. Утром понедельника, проснувшись только с третьего будильника, Лёша написал сестре вконтакте, что посмотрит точно, сверит все даты и найдет билеты, а потом отпишется ей. Та прислала смайлик в ответ почти сразу, видимо, ей тоже к восьми на учёбу. Лёша наделся, что мысли о скорой встрече с родителями и сестрой не дадут ему думать о том, что он оставляет в Москве. Да ничего он тут не оставляет: как можно оставить что-то, что тебе вообще не принадлежит? В метро толкучка — не продохнуть, в автобусе от метро до универа — тоже. Лёша уныло водит глазами по толпе и думает: «вот живут же люди. Не целуют своих лучших друзей, не сбегают от тех, кого сами и поцеловали, и на душе у них спокойно». Две девушки слушали музыку в наушниках — у каждой по одному — и дремали. Лёша смотрит на них и гадает: кто они друг другу? Лёша смотрит и ненавидит их. За то, что они улыбаются даже сквозь сон, за то, что они, наверняка, слушают свою любимую песню — одну на двоих, и за то, что наушники у них одни на двоих. Лёша выходит из автобуса и перестаёт понимать, что он ненавидит: Диму за то, что тот поцеловал и не оставил им никакого оправдания — нет ни «мы были пьяные», ни «это же на спор». Ненавидит Диму за то, что тот сбежал. Передумал? Разочаровался? Испугался? Лёша — тоже. Тоже испугался так, что сбрасывал все входящие от Димы, сообщения не читал, а вконтакт даже не заходил, чтобы случайно не напороться на «слушай, Лёх, давай забудем, что это вообще было». Лёша был бы согласен забыть это как страшный сон. Снова стать друг другу друзьями, чтобы всё было понятно: любишь — люби молча и на большее не надейся, ты ему просто друг. Лёша правда был бы согласен вычеркнуть это из памяти и никогда больше не возвращаться к этому поцелую, но поцеловал-то его Дима. Дима опрокинул их на кровать, Дима улыбался, и глаза блестели у Димы. «Удачи на экзамене» Сердце колотится и внутри закипает злость, а потом Лёша видит, что сообщение отправила сестра, и думает: надо же, у меня весь мир, что ли, вокруг него вертится? Домой он приезжает выжатый как лимон и готов завалиться спать сразу же, не раздеваясь. Но такой роскоши он себе позволить не может: садится выбирать билеты на самолёт, чтоб подешевле, ищет идеи для новогодних подарков и строит с Леной планы на их небольшие, впервые за долгое время совместные каникулы. 18:49 Дмитрий Родин: я зайду к тебе через час-полтора, пустишь? Через семь непринятых вызовов и шестьдесят минут, проведенных в тягучем ожидании, холодом отдававшемся в животе, Лёша коротко отвечает: «заходи» Хочется написать еще что-то, дать ему понять, что, на секундочку, он был тем, кто сломал их отношения, но Лёша надеется, что им удастся сделать вид, что ничего не было сломано. Ломать-то, в прочем, было особо нечего. Дима заходит молча, смотрит волком и, ни слова не сказав, идёт на кухню. Садится за стол и тяжело и глухо молчит. — Замерз? Чаю налить? — Давай. Лёша ставит чайник, достаёт любимый чай Димы и кружку, тоже Димину. Подумав, ставит рядом еще одну — будет чай пить и отмалчиваться, если голос начнёт предательски дрожать. Дима рядом, очень близко, Лёша спиной чувствует холод, то ли с улицы еще не отогрелся, то ли смотрит так пристально, что мороз по коже пробирает. Кухня крошечная, захочешь — не разойдешься далеко. Им, впрочем, это никогда не мешало. Раньше. А сейчас эта близость тугим узлом затягивалась, билась в грудной клетке и колотилась о рёбра. — Дим, ты…? — Лёша так и остался стоять спиной, даже когда чай уже был разлит по кружкам, над которыми поднимался причудливый пар, пахнущий полевым травами и, почему-то, домом. Лёша даже не знал, что именно он хотел спросить. Просто сказал, чтобы лишний раз убедиться, что он всё ещё сидит с ним на кухне, хотя понял бы это и в темноте с завязанными глазами. Просто хотелось ещё раз произнести его имя вслух. — Лёш, послушай сейчас, ладно? — Тяжёлый вздох оседает на плечах, и Лёша непроизвольно начинает горбиться сильнее, — Не перебивай только, я эту речь два дня придумывал. Лёша стоит и думает: «он меня сейчас нахуй пошлёт, вот и вся речь». Вцепился в столешницу так сильно, чтобы не повернуться случайно, а посмотреть на Диму так хочется, как магнитом тянет. — Я, честно, не знаю, как это всё так получилось. Мне парни-то никогда не нравились, я бы не подумал даже, — Дима резко оказывается еще ближе, нависает коршуном, руки кладёт на Лёшины ладони, чтобы тот не сбежал или точно смог удержать, если Дима сам снова испугается и надумает бросить всё и уйти. Переходит на шёпот. — Это прямо бред какой-то, Алёш. Мне так страшно еще никогда не было, я вот на тебя смотрю иногда, а ты как глянешь в ответ — у меня волосы дыбом на руках встают, я и слова теряю, и думать ни о чём больше не могу, лишь бы еще вот так с тобой взглядом пересечься. У меня такого не было, даже когда я с самой красивой девчонкой на выпускном замутил. Я… Дима смеётся и упирается лбом в Лёшино плечо. Тот шевелит пальцами, на пробу, и переворачивает руку ладонью вверх. Пальцы у Димы дрожат, он скользит ими по доверчиво раскрытой ладони, поглаживает по запястью, подушечками ловя пульс, и, наконец, берет его за руку. — В голове всё лучше звучало, честно… Дай с мыслями соберусь, хорошо? Лёша поглаживает тыльную сторону его ладони большим пальцем, как бы говоря «всё в порядке, мне тоже страшно». Он представляет, как они со стороны выглядят. Стоят на крошечной кухне, где источники света — фонарь с улицы да свет из коридора, держатся за руки и дрожат как школьники, которых могут застать родители, но расцепиться — невозможно. — Ты, наверное, думаешь, что я тебе хуйню написал, мол, забудь про этот поцелуй, представь, что ничего не было. Но, я серьезно, — Он сильнее сжимает Лёшины пальцы, говорит «подожди, не вырывайся пока», — забудь его, потому что я не хочу, чтобы наш первый поцелуй был таким ебанутым. Дима кладет свободную руку ему на живот, подцепляя пальцами край домашней футболки, и с большим усилием отрывает голову от его плеча. Он натыкается на зелёные глаза Лёши и улыбается: глаза у того блестят даже в таком тусклом свете. Дальше — беспорядок в голове. Лёша поцеловал его первый, и это было просто и понятно. Потом — руки, кажется, везде, улыбка одна на двоих, взгляды из-под полуопущенных ресниц и тихие вздохи в чужие губы. Чай они допивают, сидя на подоконнике и соприкасаясь бёдрами. И, вроде, так было уже тысячу раз, но вот только это — первый. А за ним еще тысяча таких вечеров. Уснуть им удаётся еще не скоро, они, уже лёжа в постели, долго не могут перестать смеяться, обзывать друг друга и целовать куда попадёт: в ладонь, в бровь, в кончик носа или уголок губ. — Не торопись, — тихо шепнул Дима, когда Лёша аккуратно прикусил кожу у него на шее, — успеем еще, Алёш. Перед сном Лёша думает «я проснулся ни с чем, а засыпаю со всем сразу». Дима сонно мычит, прижимает Лёшу к себе, носом тычась в его волосы, и гладит по спине. — Спокойной ночи, Мить. — Боже, какое же тупое имя. — Не хуже Алёшы.