Please never fall in love again

— Слушай, Лёх, холодно чё-то, дай свитер свой какой-нибудь. Дима выстудил всю квартиру, пока курил в окно на кухне, а теперь зябко ёжился, обхватывая ладонями горячую кружку чая. В небольшой Лёшиной квартире было тихо и очень уютно, несмотря на холод: Лёша готовился к сессии, Дима смотрел что-то в наушниках на ноутбуке, чтобы не отвлекать друга от подготовки. Сам он уже всё сдал, с чистой душой выходя на новогодние праздники. — Да пошли уже спать вообще, кровать застелем только, в одеяла закутаемся и всё, нечего тебе мою одежду носить. — Ну это же так романтично, Лёх! — Заткнись. Кровать они, как обычно бывает, долго не могли застелить. В какой-то момент, после бесконечной борьбы с пододеяльником, Дима падает на свежие простыни и говорит, что готов уже просто так уснуть. Лёша награждает его «прекрати-быть-идиотом» взглядом, который также значит «я-люблю-тебя-еще-сильнее-когда-ты-такой-идиот», и просит хотя бы подушки в наволочки заправить. Лёша думает «это же, блять, Дима Родин», когда его друг надевает наволочку себе на голову. — И чё это? — Я призрак, потому что я до смерти не люблю заправлять кровати. — Ты идиот. — Призрак идиота. — Я бы расстроился, если бы ты умер. Ну, по-настоящему бы расстроился. — Только расстроился бы и все? Лёша пожал плечами, совершенно не подумав, что его собеседник сейчас стоит с наволочкой на голове и думает, что ответ на его вопрос — молчание. Так, в принципе, и было. Лёша уже не мог себе представить, какого это — быть без Димы. Без него, кажется, у Лёши не было бы совсем ничего; хотя до его появления у Лёши было всё. Теперь он смотрел только на одного Диму и думал, что так долго не выдержит: это как смотреть на солнце, не только глаза жжет, но и десяти метров не пройдешь — рухнешь, запнувшись о неровный стык в асфальте. С Димой смотреть под ноги не хочется, хочется смотреть на него, и плевать, пять ли шагов он пройдет или до конца с ним бок о бок идти будет, главное — с ним идти. Хоть немного. Мысли в голове сбились в кучу, и Лёша решил, что пора прекращать рефлексировать пока не заревел, как идиот. — Хорош дурить. — На похоронах моих так же скажешь? — Даже не пойду на них. Всё, — Лёша схватил угол наволочки и потянул на себя, — сними ты уже её. — Блин, Лёх, не смотри, — заверещал Дима, хохоча и стискивая пальцами свой новый головной убор, — я не накрашен! — Сука, Дим, щас на коврик в прихожей спать пойдешь. Лёша тянул наволочку в пол силы, чтобы не порвать, а Дима вцепился мертвой хваткой и не отпускал, несмотря ни на угрозы, ни на тычки под ребра, ни на дезориентацию в пространстве, на которую рассчитывал Лёша. Незатейливая возня превратилась в целую баталию, из который каждый непременно хотел выйти победителем. Поэтому они совершенно не заметили, как так получилось, что Дима, тяжело дышащий, с взъерошенными волосами и задранной футболкой, сидел на бедрах Лёши, прижимая его запястья к матрасу. На губах у обоих все еще играли улыбки, но они застыли, будто их просто забыли стереть, и казались совсем не к месту в этой тишине. — Прости, — как-то слишком тихо для себя сказал Дима и отпустил руки друга, не двигаясь больше с места и как завороженный глядя на его лицо, будто бы видел его впервые. Одной рукой Лёша сжимал смятую в потасовке наволочку, а пальцы второй руки почему-то казалось жизненно важным запустить в растрепанные кудри Димы, то ли поправляя их, то ли взлохмачивая их еще больше. Дима неуверенно качнул головой, не уходя от ласки, а, наоборот, как кот, доверчиво прижимаясь щекой к раскрытой ладони. Лёша смотрит, будто не верит, как Дима наклоняется к нему, прикрывает глаза и облизывает пересохшие губы. Лёше казалось, что с этого момента он больше никогда не сможет вздохнуть полной грудью, а сердце бьется глухо и тяжело, и ощущение, что их по телу — четыре, не меньше. Дима проводит носом по щеке друга, на пробу — не столкнет ли с себя, а тот выдыхает в губы как-то рвано и закрывает глаза. Дима выжидает чего-то еще, но потом целует и будто ныряет в ледяную воду, тонет, тонет, тонет, но бороться с этим совсем не хочется. Никогда не хотелось. Но за поцелуем не последовало трогательных признаний в чувствах, за поцелуем последовало абсолютное ничего и пустота в груди. — Прости, мне, наверное, пора. — Дима вскочил с кровати и, на ходу схватив свой полупустой рюкзак со спинки кресла, быстро вышел в коридор. Лёша не сразу понял, что происходит, всё было слишком быстро, он не успел осознать одно, как появляется что-то еще. Он выбегает в прихожую за Димой, но тот уже застегивает куртку и накидывает на шею шарф, кое-как его завязывая. — Дим, стой! — Лёх, прости, не знаю, что на меня нашло, — начал извиняться он, уже держась за ручку двери, — я сам уйду, ладно, не надо делать всё еще хуже разговорами. У Лёши в голове билось одно: «не уходи, пожалуйста, не уходи». — Дим, постой, останься! — Давай забудем это все, хорошо? — бросает через плечо Дима и распахивает перед собой дверь. Лёша хочет поймать его за рукав, но хватает пальцам вязкое, липкое ничего. Он хочет закричать «я люблю тебя» так громко, насколько хватит сил, но выдавливает из себя ничего. Дима сбегает вниз по лестнице, перепрыгивая ступеньки, а за ним остается ничего. Все переполняется этим ничего, у Лёши от поцелуя остается ничего, и от него самого — тоже. У Лёши до Димы было все, но он засмотрелся на это солнце, когда надо было смотреть под ноги, и его всё обернулось в ничего.