Блаженны эгиду носящие

Его жизнь никогда не была нормальной, сколько он себя помнил. У Такаши Широгане нет воспоминаний ни о матери, ни об отце, и, признаться, о последнем он предпочёл бы не знать вовсе. Но он знает, и это знание приносит только боль. Сын Зевса. Ребёнок одного из Большой тройки. Самый могущественный полубог за последние двадцать лет. Да пошло оно всё. Он об этом не просил. Ни о приключениях, в которых ему приходится рисковать жизнью, ни о всех этих полубожественных штуках, которые пытались убить его с завидной периодичностью, ни о всём этом внимании, которого было слишком много. Он хотел покоя. Сходить с друзьями в кино, а не усмирять разъярённого Цербера, в лапу которого, как оказалось, попала заноза. Он предпочел бы свидание погоне за украденной арфой Аполлона. Он хотел бы выступить с песней на выпускном, как собирался, а не спасать вместо этого Нэшвилл от катаклизмов, устроенных Бореем со скуки. Перед ним склоняли голову при встрече, и Такаши улыбался, зная, что о нём шепчут за спиной. Ему завидовали. Его боялись. Его ненавидели. Просто за кровное родство. С огромной радостью он переложил бы всю эту ответственность на другие плечи, отправил бы в Поиск кого-нибудь ещё, а сам бы помог детям Диониса прополоть разросшуюся клубнику — только избавьте его от всего этого, пожалуйста. Но его не избавляли. Оракул продолжала выбирать его, будто в лагере других полубогов нет. Привыкнуть можно ко всему. Такаши тоже привык. Научился держать лицо, стал тем самым воплощением героя, которого так ожидали увидеть остальные. Прямая спина, ослепительная улыбка и множество историй о подвигах. Его стали считать героем. Он и сам почти в это поверил. Реальность жестока. Потому что Такаши Широгане был и остаётся законченным эгоистом. Ничем не лучше своего отца. Не сказать, что он не пробовал. После множества неудачных попыток ему удалось завести роман с человеком. Адам был тем, кем Такаши так хотел стать: обычным парнем с обычными увлечениями и обычной подработкой стажёром в финансовой компании. С Адамом было хорошо и просто; ему не приходилось казаться лучше, чем он есть, и Такаши искренне считал, что Адам — тот самый. Что понимает, каково ему. Но Адам не понимал. Не хотел понимать, а Такаши не мог рассказать ему о второй стороне своей жизни. Та ночь стала для них роковой во всех смыслах. Такаши заметил его из окна их съёмной квартиры, пока Адам мыл посуду на кухне. Тогда Майкл Джексон громко пел «Билли Джин», а Такаши едва успел вынуть из сумки столовый нож из стигийской стали, который позволила ему забрать Персефона. По его душу пришёл Ликаон, вожак оборотней. У него всегда было особенное отношение к детям Зевса, но Такаши не собирался сдаваться без боя. Только Ликаон не собирался драться. Не с ним. Он попытался прорваться на кухню. После короткой схватки монстр рассыпался пылью, вернулся в Преисподнюю ещё на пару-другую сотен лет, а Такаши получил свой шрам на груди. Адам даже не узнал о том, в какой опасности был минуту назад. Какому риску Такаши его подверг. Какому ещё мог бы подвергнуть. Друзья, любимый человек, семья. У него никогда не будет ничего из этого, и с этим следовало смириться с самого начала. Просто потому, что он сын грёбанного Зевса. С Адамом пришлось расстаться. Низменные желания едва не стоили человеческой жизни, и Такаши решил покончить со всем этим. Он отдалился от всех. Продолжал играть героя, но больше никого к себе не подпускал. Жаль, что Лэнс никогда не спрашивал разрешения. Этот мальчишка всегда был прилипчивым, не в плохом смысле этого слова. Лэнс попадал в неприятности с завидной периодичностью, за свой первый месяц в лагере успел вывести из себя если не всех обитателей, то большую их половину, но его всё равно любили. Он легко сглаживал конфликты абсолютно идиотскими шутками и был настоящей душой компании. Такаши хотелось бы иметь хоть немного его оптимизма. Оттолкнуть от себя Лэнса он не смог. Не очень-то и старался, если честно. Надеялся, что Лэнс вырастет и потеряет интерес, найдёт кумира получше, влюбится в красотку из домика Афродиты и у него больше не будет времени на все те дополнительные занятия, которые просил у него. Лэнс рос, но в красоток не влюблялся. Продолжал дурачиться, жить беззаботной жизнью полубога, на плечи которого не давит бремя Поисков. Продолжал смотреть на него как на живую легенду. Продолжал восхищаться. Такой искренний. И Такаши сдался. Позволил эгоизму взять верх: дал свой адрес, когда Лэнс попросил его для открыток, закрыл глаза на то, что Лэнс садится к нему непозволительно близко, предпочёл не замечать, как Лэнс краснеет и заговаривается наедине с ним. Он знает, что это. Надеется, что ошибается, но в ящике Пандоры, наверное, появилась дыра, и надежда давно ускользнула из этого мира. Поэтому Такаши исчезает из лагеря. Чтобы Лэнс переболел этим. Чтобы переболеть самому. Бесцельно болтается по школам и приютам, говоря Мистеру К., что помогает сатирам искать новых полубогов, и даже находит парочку. А потом с ним случается Кит. Такаши ненавидит себя в этот момент. Себя и гены отца, который никогда не умел держать свой член в штанах. Он чувствует себя мерзким, отчасти предателем. Кит делает наброски в скетчбуке, увлечённый, поднимает голову, заправляя прядь за ухо, и Такаши заканчивается, как личность. Есть целый ряд причин, по которым всего этого вообще не должно происходить, начиная с того, что Кит — человек, и заканчивая тем, что ему семнадцать. Поэтому Такаши вздыхает по нему в стороне, держится на расстоянии, бессовестно любуясь, лишь иногда позволяя себе говорить с ним. Кит — его глоток свежего воздуха. Кит — его медленная смерть. Такаши понимает это, неосторожно коснувшись, и кровь полубога загорается золотом в венах. В висках стучит, эхом звенит голос Оракула: старое пророчество, одно из первых, кажется. Слова тут же улетучиваются, и он не может вспомнить текст, сколько бы ни пытался. Кит спрашивает, всё ли в порядке, а он медлит с ответом, пытаясь принять тот факт, что Кит — полубог. Поначалу эта мысль кажется дикой, несмотря на всё то, что случилось. Такаши заглядывает в его досье, узнаёт о дислексии и СДВГ. Такое и с обычными детьми случается, но Кит явно не тот, кого можно назвать обычным. Невозможный. Не только из-за сногсшибательной внешности и того, что Такаши к нему чувствует. Уже три десятка лет такого не случалось. Полубоги в этом возрасте своё последнее лето в лагере проводят, умеют пользоваться своими способностями и знают, что делать, чтобы не умереть в лапах монстров. Наводящие вопросы дают ему понять: с греческими мифами Кит знаком исключительно по школьной программе и не более. Такаши в ужасе. Мистер К. тоже не верит ему поначалу. Говорит, что сатиры не могли упустить полубога, а даже если упустили бы, то навряд ли бы он дожил до такого возраста, но Такаши верит своей интуиции. Он присматривает за Китом вдвое пристальнее, убеждая себя в том, что это только ради его безопасности. Касается плеча, приободряя. Ещё раз после обеда. И ещё раз перед отбоем. Снова и снова, всё чаще без видимого повода. Он растворяется в Ките, понимая, что не должен, и ничего не может с собой сделать. Не хочет делать. Хоть раз в жизни он желает пустить всё на самотёк, забыть обо всех этих полубожественных штуках и побыть обычным парнем. Полубожественное находит его само. Аид требует его к себе немедленно. Называет это вопросом жизни и смерти, и, если бы Такаши знал о последствиях, то ни за что не спустился бы к нему в Царство мёртвых. Он возвращается разъярённым, с белой прядью в волосах, но, что самое страшное, он не застаёт в приюте Кита. Воспитатель разводит руками, говорит, что уже написала заявление в полицию, но это далеко не первый раз, когда Кит сбегает. Говорит, что Такаши навряд ли увидит его снова, и в этот момент ему очень хочется, чтобы воспитатель оказалась гарпией, чтобы разрубить её надвое. Он убивает на поиски месяц. Кита видели — о, его тяжело не заметить — но Такаши не находит его ни в Вудбридже, ни в Нью-Спрингвилле, ни в Бейонне. Кит кажется неуловимой тенью, плодом воображения, красивейшей иллюзией. Ускользает, как песок сквозь пальцы. И Такаши в отчаянии. Ему приходится вернуться в лагерь, признать свой провал и попросить помощи с поисками. Сатиры прочёсывают квартал за кварталом, пока Такаши обзаводится прозвищем «Широ», которое с лёгкой руки Лэнса прицепляется намертво, и, признаться, он совсем не против. Ох, Лэнс. Широ совсем не ожидает застать его на крыше своего домика. Не удерживается и красуется самую малость, на подсознательном уровне даже умудряется дать ему какой-то совет, хотя мысленно уже давно раздел его глазами. Он совсем упустил момент, когда Лэнс превратился из чересчур любопытного подростка в привлекательного парня. За эти мысли стыдно вдвойне, перед ним и перед Китом. А ещё Лэнс смотрит на него всё с тем же восхищением. По-прежнему надеясь избавиться от наваждения, Широ возвращается к поискам Кита. Вместо него он находит перчатку Ареса. Любой из лагеря назвал бы Широ идиотом — им он и является. Прекрасно зная об опасности артефактов, Широ притаскивает перчатку домой, ещё не зная, кому она принадлежит. Металл вгрызается в руку, въедается под кожу, голос Ареса — его сложно спутать с другим — приказывает ему убивать. Глаза застилает золотом, сама его личность тонет в лиловом свете артефакта. Перед тем, как отключиться, Широ по-настоящему рад, что у него нет близких людей. Просветеления наступают редко, и только благодаря им ему удаётся загнать себя в Лабиринт Минотавра. Артефакт жаждет крови, жаждет смерти; Лабиринт — спасение. Не собственное, но окружающих. Так Широ спасает всех. Его спасти некому. Монстры рассыпаются в пыль один за другим, артефакт поддерживает в нём жизнь, защищая от ловушек и не позволяя умереть от голода. Изредка Широ удаётся взять контроль: он пытается освободиться, и у него не выходит. Со временем он перестаёт даже пытаться. Иногда он вспоминает весёлый голос Лэнса. Мягкую улыбку Кита. Как ему было хорошо рядом с ними. Иногда ему хочется увидеть их снова. Он цепляется за них двоих, не позволяя перчатке забрать это. Он кажется себе жалким, но это правда всё, что у него есть. Сын Зевса. Ребёнок одного из Большой тройки. Самый могущественный полубог за последние двадцать лет. Безнадёжно влюблённый в двух подростков. Когда он открывает глаза и видит их обоих, то решает, что уже умер, и, несмотря на все грехи, попал в Элизиум. Такое не может быть правдой. Слишком хорошо, чтобы быть ей. Только отсечённая рука болит так сильно, что тяжело вдохнуть, он чувствует кожей пальцы Лэнса и Кита — Широ ни за что не забыл бы их — и эта боль становится лучшим, что с ним случалось. Он так скучал. Надеется, что отросшие волосы закрывают лицо достаточно, и эти двое не видят мокрых дорожек на щеках. Широ открывает глаза снова. Кит сидит перед ним на корточках, неловко устроившись между ног. Протирает лицо чем-то влажным, судя по внешнему виду Лэнса, стоящего поодаль, оторванной тканью его футболки. — Сколько я спал? — спрашивает он, стараясь не пялиться так сильно. — Где-то полчаса. Прости, что разбудил. Тебе нужно отдыхать, но… Только сейчас Широ замечает рядом с Лэнсом ещё одного парня. Он встречался с Гермесом достаточное количество раз, чтобы узнать его даже с такого неудобного ракурса. Лэнс выглядит растерянным, но счастливым. Широ за него очень рад. — Не стал им мешать, — тихо говорит Кит, продолжая стирать с его лица грязь и пот. — Как себя чувствуешь? — Отлично. — Мне ты можешь не лгать. Кит смотрит ему в глаза, и Широ понимает, что больше не сможет соврать ему, даже если захочет. Дитя Афродиты. Это многое объясняет. Молчание начинает казаться неловким. Столько раз Широ представлял, что скажет при встрече, даже перед зеркалом репетировал, а теперь будто язык проглотил. Кит такой красивый. Широ смотрит на него, до сих пор не веря. Нельзя было похорошеть ещё больше, но у Кита получилось. Он столько раз представлял, как скажет что-то крутое. Как улыбнётся ему, поднимет в воздух, чтобы Кит вцепился в его плечи и засмеялся. Только Кит не смеётся. Опускает голову, пряча глаза под густой чёлкой, и его тихий голос ломает что-то в Широ: — Куда ты пропал тогда?.. Широ обнял бы его, если бы ему было можно. Покрыл бы поцелуями его лицо и шею, извиняясь. Что угодно бы сделал, появись возможность изменить тот вечер. Переборов себя, Широ всего лишь касается ладони Кита. Надеется, что этим обойдётся, но утыкается лбом в его плечо, оправдывая себя потерей баланса из-за отрезанной руки. — Прости, — говорит он, гладя большим пальцем костяшки, — срочное поручение от Аида. Я не мог отказаться. — А ты большая шишка, видимо. К сожалению. Широ кивает, и это всё, на что его хватает. Разум постепенно отключается, отдаёт тело во власть инстинктов. Рука скользит вверх, до самого локтя. Пересчитывает зубчики на молнии куртки. Забирается пальцами под, трогает мягкую подкладку. Когда Широ касается бока, Кит разве что пополам не сгибается. — Ты ранен? — спрашивает Широ, разом придя в себя. Кит морщится. — Это?.. Он догадывается, кто именно нанёс эту рану и когда. Сколько же боли он уже причинил. — Это был не ты, — перебивает Кит сразу же, — я знаю, что это был не ты. Не смей себя винить. Широ просит прощения снова. Пытается отстраниться, но Кит не позволяет. Удерживает на месте, почти что виснет на нём, будто боится отпустить. Будто Широ исчезнет, разожми Кит руки. Больше никогда. Хочется сказать это вслух. Пообещать, заверить, что он никогда не оставит Кита по своей воле. Такие нужные слова так и не слетают с губ. — Значит, ты — сын Зевса.  — А ты — Афродиты. — Получается, что так, — Кит отклоняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Признание было адом. Как проходило твоё? — Ничего особенного. Небольшое светопредставление из молний, и всё. Уверен, твоё было… фееричнее. Лэнс вместе с отцом подходит ближе к костру, и Кит тотчас же отсаживается. Слишком неестественно кашляет, прижимая ладонь к раненому боку. Широ кажется, что его скулы краснеют. Может, это из-за отсветов пламени. — Так ты ещё жив! — Гермес склоняет голову набок, рассматривая. — Да, точно жив. Артемида мне проспорила. — О, так вы и ставки на меня делаете, — вздыхает Широ, не то чтобы удивлённый. — Между прочим, я больше всех в тебя верю. Гера предрекала твою смерть в младенчестве. Лично я думаю, что у тебя есть ещё лет десять. — Обнадёжил. Признаться, такими темпами сам Широ надеялся хотя бы на пять. Гермес его переоценивает. Как и Лэнс, впрочем. Наверное, у них это семейное. — Но выглядишь ты отстойно. Прямо… очень отстойно. Лэнс сказал, что это игрушка Ареса постаралась? Широ кивает на завёрнутую в джинсовку перчатку. В ней осталась бо́льшая часть руки. Он совсем немного скучает по тем временам, когда все его руки были при нём. Без лишних слов Гермес ловко подцепляет джинсовку длинными пальцами. Рукава развязываются сами, и Широ не успевает предупредить. Ему не нужно. Перчатка кидается к горлу Гермеса, беспомощно хватается за воздух, пока сам Гермес без видимых усилий удерживает её у запястья и сочувственно качает головой: — Ох, милая, знала бы ты, сколько людей хотели меня придушить. И богов. И полубогов. И нимф тоже… Кажется, это может затянуться, — Джордж, Марта. — Наконец-то. Так давно не принимал нормальную форму. Даже плечи затекли. — У тебя нет плеч, Джордж. Телефон во второй руке Гермеса удлиняется, превращается в двухметровый шест с крылышками на конце; уже знакомые Широ Джордж и Марта сплетаются у вершины, застывая. Кадуцей. — Теперь-то можно съесть? — слышит Широ в голове голос Марты. — Можно. Но не мальчика. — У меня будет несварение. — У тебя не бывает несварений. — Ладно-ладно. Марта оживает и бросается вперёд, заглатывая перчатку целиком вместе с зацепившейся за неё джинсовкой. — Ух ты, — оживает вместе с этим Лэнс. — Это… круто. Прямо круто как круто. — Спасибо, — голос Марты кажется смущённым. — Поболтали и хватит. Кадуцей снова становится телефоном, Джордж и Марта — рисунком на задней крышке. Гермес прячет мобильник в карман. — За перчатку не волнуйтесь, верну её владельцу. Некоторым артефактам не место в мире людей. Никаким артефактам не место, если подумать, но с ними интереснее, верно? У Широ своё мнение на этот счёт. Он ничего не говорит, однако лицо наверняка выражает, потому что Гермес деловито кашляет в кулак и смотрит куда-то в сторону. — Ну, на этом, пожалуй, всё. И так задержался тут, а вам ещё не помешало бы отдохнуть перед дорогой. Уверен, вы справитесь, несмотря на вашу… проблему. Должны справиться, я поспорил с Аполлоном на сотню драхм. В общем, чао-какао, не поминайте лихом. Гермес щёлкает пальцами, подмигивая, и исчезает. Как всегда в своём репертуаре. Лэнс выглядит так, будто его пыльным мешком по голове ударили. Он смотрит в никуда перед собой несколько мгновений, после чего садится около костра. Хочется потрепать его по волосам. Услышать его смех. Коснуться всегда горячей кожи. Но Лэнсу сейчас точно не до этого. Первую встречу с богом — и не просто с богом, а отцом — нужно переварить. Широ поддевает ногой торчащую из костра ветку, и искры взмывают в небо. — Лэнс? — спрашивает Кит с беспокойством. — Ты как? — Замёрз. — Он обхватывает себя руками. — Дай мне пять минут, и всё будет окей. — Сюда иди. Кажется, Широ может услышать звук, с которым Кит закатывает глаза. Тот стягивает куртку, подаёт её Лэнсу, как мирное подношение, и на губах сама по себе появляется улыбка. Кит заботливый, очень, пусть и проявляет это по-своему. — Так о какой «нашей проблеме» говорил Гермес? — спрашивает он, когда Лэнс перестаёт дрожать от холода. — Ах, об этом… Отец не поделил что-то с Иридой, та хлопнула вратами Олимпа и сказала, что раз её никто не ценит, то отправляется в отпуск. Так что связи не будет в лучшем случае ещё недели две. В худшем — два тысячелетия. — Ирида никогда не брала отпусков, — недоверчиво говорит Широ. Лэнс качает головой: — А теперь мы не можем связаться с лагерем. — Значит, нам неоткуда ждать помощи? — уточняет Кит, но навряд ли ему нужен ответ. Тишину нарушает только треск костра. Им придётся добираться самим. Физически Широ чувствует себя довольно скверно, и даже амброзия едва справляется с острыми приступами боли. Кит ранен. Лэнс цел, вроде бы, только вид у него непривычный, слишком вымученный, что тоже нисколько не обнадёживает. Это будет не самый весёлый роадтрип. — Предлагаю отдохнуть. Ночью идти небезопасно. Утром решим, что делать. Парни с ним не спорят — кивают, синхронно, и, переглянувшись, тянут руки к костру. Широ тянет оставшуюся. Скоро будет ещё холоднее.

***

Они договариваются дежурить по очереди: сначала Кит, потом Лэнс, и под утро — Широ, но когда Широ открывает глаза, небо понемногу заливает голубым, сгоняя темноту к горизонту. Светает. Туман стелется по траве белой рекой, опасливо огибает костёр и полубогов рядом с ним. Широ зачарован. Совсем не пейзажем. Кит свернулся около огня, как пригревшаяся у камина кошка. На чёрных волосах блестят капли росы, он укрыт курткой, и ему так идёт красный. — Доброе утро. Лэнс дёргает уголками губ, подкладывает в костёр ещё веток. Солнце ещё не поднялось, Широ мёрзнет несмотря на близость пламени, а Лэнс — в одной тонкой футболке. Он мелко дрожит, и Широ готов поклясться, что слышит, как стучат его зубы. — Ко мне, сейчас же. Наверное, прозвучало не так, как должно было. Скорее всего не так. Потому что Лэнс подскакивает с места, испуганный, и всё равно медлит, когда Широ освобождает место между собой и Китом. Широ приобнимает его за плечо, растирает кожу ладонью, и старается не думать о том как именно выдохнул Лэнс. — Почему не разбудил меня? — спрашивает он, надеясь, что в этот раз голос его не подвёл. — Посидеть чуть подольше мне не сложно, а тебе отдых нужнее. Вот кому точно нужнее, так это Лэнсу. У него тёмные круги под глазами, смуглая кожа кажется выцветшей и он продрог до самых костей. По-хорошему, Широ следовало бы его отчитать, напомнить о том, как важно о себе заботиться, но Широ не может. Всё, что он хочет ему сказать — не что иное, как слова искренней благодарности. За то, что он сделал для него и Кита. Кит. — Кит отобрал у тебя куртку? — Лэнс качает головой: — Нет. Я сам его накрыл, когда он уснул. Не хотел, чтобы он… ну… — Я понимаю. Словно услышав мысли, Лэнс опускает голову и жмётся теснее, больше не смотря Широ в глаза. Река из тумана становится похожа на тонкую простынь, ночь убегает всё дальше от света, как Широ убегает от важных разговоров. — Знаешь, я никогда тебе не говорил — да и никому не говорил, вроде бы — но, пока меня не признали, я считал себя сыном Посейдона. Он откидывает голову на плечо, мягкие волосы щекочут шею. Тело становится лёгким — Широ решил бы, что летит, однако знает, что это не так. Лица Лэнса совсем не видно, но можно закрыть глаза и представить. — В детстве я проводил у воды много времени. Я люблю море, люблю пляж, люблю волны — даже сёрфингом занимался, пока не сломал доску дяди Энрике. Если честно, то чудо, что это старьё вообще не развалилось подо мной сразу, да и краска с неё давно слезла, так что… Его ворчание немного наигранное, Широ слышит, как Лэнс улыбается. Наверное, эта доска очень ему нравилась. — В общем, когда ты сказал мне, что я — полубог, то я был уверен, что мой старик связан с водой. Думал, что было бы круто. Что буду кататься на волнах просто так, или там, прикажу русалкам делать мне педикюр, или что хотя бы смогу сделать фонтанчик из пепси в стакане за столом. Мне хотелось быть особенным. А оказалось, что я один из кучи детей Гермеса. Гермеса, понимаешь. Я-я высоты боюсь, у меня топографический кретинизм, да меня в прошлом году даже на рынке обвесили! — Ты ведь знаешь, что… — Что способности не всегда появляются сразу, да. Я чувствую их сейчас, но… всё равно не верил, что это правда. Что я — сын Гермеса. Широ задерживает руку на запястье, опомнившись. Всё это время он неосознанно гладил потеплевшую кожу, тянулся к длинным пальцам, чтобы переплести их со своими. К Лэнсу нельзя не тянуться. — Что думаешь теперь, после встречи с ним? — Что мы точно родственники, потому что он такой же придурок, как и я. Смех срывается сам по себе, и за это Широ очень стыдно, потому что кто знает, обидится Гермес или нет. Трава шелестит под весом; Лэнс вздрагивает, на пальцах Широ собирается разряд — от некоторых привычек не избавиться. Кит ёрзает на месте. — И как давно ты не спишь? — спрашивает Лэнс, тяжело выдохнув. — Думаю, достаточно. — Он явно хочет продолжить, но его взгляд останавливается на соскользнувшей с плеча куртке. Кит резво поднимается, встряхивает её и накидывает на плечи Лэнса, бормоча что-то вроде: «Ну точно придурок». Костёр почти догорел, туман словно впитался в землю, может, собрался облачками в Царстве мёртвых и, Широ надеется, скоро обрушится ливнем прямо на голову Аида за завтраком. Кит садится по другую сторону от Лэнса, не то пытаясь согреть его, не то пытаясь согреться самому. Тело под ладонью Широ тут же напрягается, но Лэнс так и сидит, не шевелясь. Втроём они молча наблюдают за тем, как светлеет небо на востоке, пока угли в костре угасают. Пора идти.