Альманах цвета гейнсборо

G/старше 18/ООС/AU/драма/сонгфик/POV Драко Стоило ли вам хоть когда-то задумываться о силе, но силе не физической, а духовной? Признаюсь честно, мне нет. Но сейчас, стоя прямо на берегу персидского залива в Катаре, я, наконец, осознал, как сильно ошибался, насколько был слеп, считая эту внутреннюю силу лишь выдумкой «баловней судьбы», уловкой, которой они оправдывали свою удачу. И это наталкивает на определённые размышления. Я помню свой последний день лета как сейчас, хоть календарь уже и достиг отметки второго весеннего месяца. День, в который всё изменилось.

***

— Ну, и чего ты разревелась, Грейнджер? Я думал, ты не такая слабая. — Люди плачут не потому, что они слабые, а потому, что они были сильными слишком долгое время*, Драко. А сейчас я просто сломалась. — Открой мне дверь и я войду. Мы поговорим нормально, как цивилизованные люди. — Нет, уходи, ты и так наговорил достаточно. Я больше не хочу тебя ни слышать, ни видеть. Ключи оставь на столике в прихожей. — И это всё? — А чего ты ожидал?

***

В тот день я так и не ответил на её вопрос, молча покинув уже успевший стать родным дом. Чего я ожидал? Явно не начала конца. Я принёс в дом Гермионы осень раньше положенного срока. Осень, что гниющей листвой поселилась в моей душе, источая смрадный запах и липкой паутиной путая мысли. Что ж, меня никогда нельзя было назвать образцом дружелюбия, но всё дошло до того, что я стал противен сам себе.

***

— А чего ты ожидал? — Блейз, дружище, не начинай. — Нет, Драко, я серьёзно. Ты обещал Гермионе, что сможешь убедить отца изменить решение, что сможешь отменить свадьбу с Асторией, что будешь с ней. Ты морочил девушке голову целых три года, а теперь удивляешься, что она тебя выгнала. — Но у меня не было… — …выбора? Не ври хоть мне, Драко, выбор есть всегда. — Отец лишил бы меня наследства за брак с грязнокровкой и отрёкся от меня. Ты бы пошёл на это? — Я — да. — Тогда ты просто жалок, Блейз, если ставишь любовь превыше благ, дарованных тебе по рождению. — Проваливай, Малфой. Не тебе рассуждать о жалости, вот только ты всё равно этого не поймёшь. Я не хочу тебя видеть.

***

Но я же понял — понял! — когда было слишком поздно. Слова Забини плотно засели у меня в голове, мыслями заставляя возвращаться к ним снова и снова. Я мог сделать счастливыми целых двух людей — себя и Гермиону, — но по собственной трусости лишился даже призрачной возможности на счастье. Самое жестокое одиночество — это одиночество сердца**, и я познал все прелести этого афоризма.

***

— Я не хочу тебя видеть. Разве в прошлый раз ты этого не понял? — Но ведь прошло уже целых три месяца, я думал, ты изменила решение. — Вот именно! Три месяца! Неужели ты думаешь, что можешь заявиться в мой дом, протянуть мне этот дурацкий букет — кстати, забери эту гадость и подари Астории, уверена, она будет в восторге, — и ожидать, что я упаду в твои объятья, будто ничего и не было?! — Я не женюсь на Астории. Я отказался от всего, чтобы быть с тобой. — А ты спросил, хочу ли я этого? — Конечно, хочешь. — Хотела. Три месяца назад. Мама всегда говорила, что стоит простить тех, кто мелок душою, но не в этом случае. Мне жаль, Малфой. И прощай.

***

И сейчас, когда пряное солнце уже начало клониться к горизонту, оповещая меня о завершении этого дня, я всё не могу отвести взгляд от бронзовой фигуры женщины в развевающихся одеждах, что сумела раскрыть мне глаза на мир. Бездушная статуя, не обладающая искусством ораторского мастерства, донесла до меня простую истину, к которой сам я бы шёл ещё очень и очень долго: Слабая женщина способна удержать на вытянутых руках целый мир. Сильный же мужчина не может сохранить даже одно крохотное сердце. ________________ * (с) Джонни Депп ** (с) Пьер Буаст