Forgive Me, Father, For I Have Sinned

Он встретил Шани случайно и при довольно любопытных обстоятельствах. Ольгерд опять подрался, и его оппонент, неудачно упав, сломал ногу. Шани оказалась рядом, а Геральт стал тем, кто помог бедолаге доковылять до Весемира. Не то чтобы время было подходящее, но они разговорились. Она, как и сказал Лютик, действительно была миленькой. Рыжие волосы смутно напоминали Геральту о Трисс Меригольд, но в глазах он видел совершенно иное выражение. Он бы соврал, сказав, что она ему не понравилась, но все еще чувствовал на губах табачную горечь расставания с Регисом. Они не виделись уже более двух недель, и Геральт так и не пришел ни на одну из проповедей. Конечно, они все еще пересекаются на улицах, время от времени, но все ограничивается простым, – Шериф. – Отец Регис. Пока они не расходятся, и Геральт не выкуривает сигарету за сигаретой, чтобы это холодное «отец» отлипло от его языка. Может, действительно, все, что ему нужно, – это немного женской ласки. Но мысли о Регисе похожи на штырь, вогнанный в затылок, – всегда там, в отдаленных углах сознания. Он, кажется, тоже нравится Шани. Во всяком случае, она берет его за руку, когда никто их не видит. Она целует его в край губ, когда никто их не видит. Она обнимает его, когда они прощаются и когда приветствуют друг друга. Потом, однажды, Шани просто оказывается на пороге его дома с бутылкой вина. В ее зеленых глазах плящут черти, и Геральт впускает ее, почти не задумываясь. Они выпивают. Совсем немного, потому что выпивка – это меньшее, что их волнует. Ее ладони на его спине кажутся обжигающими, оставляют клейма – длинные красные полосы царапин. У нее нежная, горячая кожа, к которой так приятно прикасаться губами. Геральт выгоняет из головы все мысли, он заставляет себя ни о чем не думать. Сосредоточиться на физическом. Ее шумные выдохи и тихие стоны, раздающиеся прямо у его уха, помогают ему с этим. Кажется, будто они оба тонут в раскаленном металле, потому что воздуха не хватает. И, в тот момент, когда Геральту кажется, что он пересилил себя, что он прогнал все ненужные мысли, он едва не выдыхает имя Региса в суматошной гонке тел за наслаждением. Он ненавидит себя в этот момент. Он ворочает его на языке, он меняет его, он выдыхает другое имя. – Шани… Она откликается на это. Ее тело откликается. Они доводят себя до полного истощения и лишь затем останавливаются, тяжело дыша, лежат рядом в постели. Геральт чувствует себя опустошенным, и это чувство кажется ему приятным. Никаких имен, никаких образов в его размягченном экстазом сознании. Шани прижимается к нему, кладет голову ему на плечо. Они молчат, но молчание не давит, не вжимает в матрас, легкое, как перо. Становится все труднее цепляться за приятную, ничем не заполненную пустоту, когда вновь начинают возвращаться мысли. В первую очередь – мысли о Регисе. Геральт закрывает глаза и испытывает смутное чувство вины. И затем злости. Нет, не на самого себя, но на человека, который возвел в грех одно из самых простых удовольствий – удовольствие физическое. На человека, который считает, что есть вещи, важные вещи, от которых нужно защищать таких «детей», как он. «Отец» опять липнет к языку, горькое и неприятное на вкус. Кончики пальцев Шани дотрагиваются до его лба, прогоняют задумчивые складки. – Тебя что-то беспокоит? – спрашивает она, привставая. Ладонь оглаживает его щеку, и Геральт, открыв глаза, перехватывает ее, целует, вызвав у нее смешок. – Щекотно! Он смотрит на нее и видит в ее глазах все тех же чертиков. Она прижимается своей грудью к его груди и касается указательным пальцем его носа. – Не волнуйся, я не стану все усложнять. Мне в любом случае скоро придется уехать. – Я буду скучать. – Нет, не будешь, – ее улыбка становится шире. Геральт не может не улыбнуться в ответ. – Не сильно. Чуть-чуть. Она поднимается, потягивается и принимается одеваться. Трудно не любоваться. – Ты можешь остаться, если хочешь, – предлагает Геральт, поднимаясь. – Все-таки уже довольно поздно. Шани отмахивается. Одевшись, наклоняется и целует Геральта в край губ. Почти что сестринский поцелуй, никакого романтического подтекста, но нежность и забота. Когда за ней закрывается дверь, Геральт не может понять, испытывает он облегчение или жалость. Этой ночью сон приходит к нему быстро, но беспокойный, и на утро из него он помнит лишь антрацитовые глаза, глядящие на него с укором и безграничной грустью.